Аталья Пробуждение жизни 7

Прошло время. Месть была свершена, но Аталья чувствовала, что внутри неё зияет пустота, которую не может заполнить даже триумф.

Однажды вечером, когда солнце окрашивало дюны в цвет раскалённой меди, она сидела на холме и смотрела на свой лагерь. Вокруг костров собирались её воительницы. Они смеялись, чистили оружие, плели косы. Они были прекрасны. Сильные, гордые, свободные. Их тела были тверды, как песок под полуденным солнцем, а взгляды остры, как наконечники стрел.

Но Аталья смотрела на них, и сердце её сжималось от странной, щемящей тоски.

Она смотрела на молодых девушек, которые пришли к ним совсем детьми и не знали ничего, кроме звона стали и запаха крови. Они не знали, что такое нежность. Они не знали, как дрожат руки, когда их впервые касается любимый. Они не знали, как пахнет кожа другого человека на рассвете. Они были амазонками. Но они были одиноки.

«Что будет с нами, когда мы состаримся?»— подумала Аталья. «Кто останется после нас? Песок заметет наши следы, и ветер развеет наши кости. Мы выиграли войну, но мы проиграли жизнь».

Она посмотрела на свои руки. Они были покрыты шрамами и мозолями. Эти руки умели убивать, умели править, умели вести за собой. Но они разучились ласкать.

Внутри неё, под слоями пыли, крови и стали, что-то дрогнуло. Это было похоже на то, как первая трещина появляется на зимнем льду, пропуская сквозь себя тёплую весеннюю воду.

Она вспомнила Джераба. Вспомнила, как он смотрел на неё в ту ночь у фонтана. Вспомнила, как билось её сердце, когда он обнимал её. И в этот момент боль утраты перестала быть острой. Она превратилась в тихую, светлую грусть. И в этой грусти Аталья поняла главную истину, которую пустыня хранила в себе тысячелетиями.

Война — это круг. Круг смерти. Каждый убитый враг рождает нового мстителя. Каждая пролитая кровь требует новой крови. Этот круг можно кружить вечно, но он всегда ведёт в никуда. В пустоту. В конец.

Прервать этот круг может только одно. Только жизнь. Только любовь.

Аталья медленно подняла руку и коснулась своей щеки. Кожа была шершавой от ветра, но под ней билась кровь. Тёплая, живая кровь. Она коснулась своего живота. Того самого живота, который когда-то носил Тамира, и который теперь был плоским и твёрдым, как камень.

«Я — царица,»— подумала она. «Я отвечаю за судьбы своего племени. И если я хочу, чтобы моё племя жило, я должна перестать быть только воином. Я должна вновь стать женщиной».

Она посмотрела на молодых девушек у костра. Ей вдруг безумно, до слёз, захотелось, чтобы они узнали любовь. Чтобы они встретили тех, кто будет смотреть на них не как на сестёр по оружию, а как на любимых. Чтобы их животы округлились не от сытости после битвы, а от новой жизни. Чтобы в их шатрах звучал не только стук барабанов, но и смех детей.

Чтобы племя множилось. Чтобы жизнь продолжалась.

И в этот момент, под палящим солнцем пустыни, в душе Атальи расцвело что-то нежное и хрупкое. Её женская суть, которую она так долго прятала под доспехами, которую она так долго наказывала за слабость, медленно, робко подняла голову.

Она захотела жить. Не мстить. Не воевать. А просто жить. Дышать полной грудью. Чувствовать прикосновение ветра. Слышать плеск воды. И любить.

Аталья закрыла глаза, и по её щеке, впервые за долгие годы, скатилась слеза. Но это была не слеза горя. Это была слеза очищения. Слёзы смывали с её души пыль войны, оставляя только чистое, светлое зерно. Зерно жизни.

Она открыла глаза. Мир вокруг изменился. Песок больше не казался ей полем битвы. Он казался колыбелью. Ветер больше не нёс запах крови. Он нёс запах далёкого дождя.

Аталья встала. Она знала, что должна сделать. Она должна была отпустить своих воинов. Она должна была позволить им искать свою судьбу. И она должна была позволить себе искать свою.

Она ещё не знала, что где-то далеко, за горизонтом, уже шёл тот, чей взгляд встретится с её взглядом. Но её сердце уже было готово к этой встрече. Сталь уступила место плоти. И плоть жаждала любви.