У всех есть, а у меня нет

Соня, 18
У Кристины новый телефон — тот самый, последний, который стоит как половина маминой зарплаты, я гуглила. И она достаёт его на паре так небрежно, будто это ластик, а я смотрю на него, как голодный кот на витрину. У Даши такой был ещё осенью. У Полины. У всех, короче, есть, а у меня — нет. У меня нормальный телефон, рабочий, просто ему три года, он тормозит и выдаёт меня с головой: вот, мол, девочка, у которой родители не могут.
Вечером я подошла к маме. Не то чтобы клянчить — я вообще-то умею разговаривать по-человечески, — просто спросила, реально ли к лету накопить. И тут, как назло, из кухни выплыла бабушка, которая как раз гостила у нас, с полотенцем через плечо и с этим своим фирменным выражением, с каким она комментирует вообще всё на свете.
— Это на что накопить? — встряла она. — На телефон? Соня, побойся бога. У тебя телефон есть, звонит? Звонит. Чего тебе ещё? В наше время…
— Ба, ну при чём тут ваше время! — я даже не сдержалась. — В ваше время телефон был один на всю квартиру и с диском, я в курсе. А сейчас другой мир.
— В другом мире, — отрезала бабушка, — люди тоже с ума не сходили из-за железки, которую через год выкинут. Это блажь. Мать вон на трёх работах в девяностые, а ты — телефон ей подавай.
И вот тут я разозлилась по-настоящему. Потому что она говорит так, будто я какая-то избалованная дура, которая не понимает цену деньгам. А я всё понимаю! Просто хотеть-то можно?
* * *
Клара, 68
Молодёжь нынешняя меня, конечно, до белого каления доводит. Я не со зла — я от ужаса. Смотрю на Соньку и не понимаю: как можно страдать из-за телефона, когда телефон уже есть и работает? Мы в её годы радовались, если сапоги достанешь не по талонам. А тут — трагедия вселенского масштаба, потому что у Кристины какой-то там айфон поновее.
Меня цепляет не сам телефон. Меня цепляет, что она этого не ценит — того, что у неё уже есть. Я всю жизнь копила, откладывала, штопала, перешивала, и меня передёргивает, когда при мне лёгким движением хотят выкинуть деньги, которые Маринка потом кровью отрабатывать будет. Я ж за дочь свою переживаю, за Маринку. Ей и так тяжело, а тут ещё дитё с запросами.
Ну и сказала, как думаю. Я всегда говорю, как думаю, — может, поэтому меня и не всегда любят. «Блажь», — сказала. А Сонька вспыхнула, глаза сверкнули — вся в мать, та в её годы точно так же на меня фыркала. И я поняла, что сейчас будет буря. Но отступать я не привыкла. Правда — она правда и есть, даже если её не хотят слушать.
* * *
Марина, 45
Я вошла в комнату ровно в тот момент, когда моя мать и моя дочь стояли друг напротив друга, как два бойца, и обе смотрели на меня — каждая ждала, что я приму её сторону. И вот это самое невыносимое в положении женщины, зажатой между поколениями: обе тянут в свою сторону, а ты стоишь посередине и любишь обеих, и обе по-своему правы, и обе по-своему не правы, и разорваться нельзя.
И знаете, я не выдержала. Я не мудрая мать из книжек по воспитанию, я живой человек, у которого был тяжёлый день, и я устала быть буфером. «Так, — говорю, — хватит. Мама, перестань называть это блажью, она не блажь, она нормальная девочка с нормальными желаниями. А ты, Соня, прекрати огрызаться на бабушку, она тебе не враг. И вообще, знаете что? Мне надоело, что телефон Кристины теперь обсуждает вся семья. Нет у нас денег на этот телефон. Нет. И хватит об этом».
Вышло резче, чем я хотела. Соня посмотрела на меня так, будто я её ударила, — потому что я при бабушке, вслух, произнесла это унизительное «нет денег», то, что она сама стеснялась сказать. Развернулась и ушла к себе, хлопнув дверью. Бабушка поджала губы с видом «а я предупреждала». А я осталась стоять посреди комнаты, злая на всех — на маму с её нравоучениями, на Кристину с её айфоном, на девяностые, которые до сих пор во мне сидят, и больше всего на себя — за то, что сорвалась и сделала дочери больно на ровном месте.
* * *
Соня, 18
Я закрылась в комнате и реально ревела — от обиды и от злости. Не на маму даже. Точнее, и на маму тоже, но больше на всю ситуацию. Потому что я же не требовала! Я просто спросила! А получилось, будто я какая-то капризная малолетка, которая доводит маму до ручки своими хотелками, да ещё при бабушке, которая теперь до конца жизни будет вспоминать, как я «телефон выпрашивала». Стыдно было до жути.
И самое обидное — что мама сказала это вслух. «Нет денег». Я это и так знала, я не дура. Но одно дело знать про себя, а другое — когда это произносят при бабушке, как приговор. Как будто с меня сдёрнули что-то и все увидели меня голой. Я лежала и думала: вот вырасту, буду зарабатывать сама, и никто, никто не будет мне говорить, что то, что я хочу «блажь».
Часа через полтора мама тихонько постучала. Не с извинениями даже — она просто зашла, села на край кровати и молча поставила рядом со мной кружку какао. Не сказала ничего про телефон. Не стала объяснять, как ей тяжело, — хотя я по лицу видела, что тяжело. Просто посидела рядом. И это молчание было лучше любых слов, потому что в нём было: прости, я тоже погорячилась, и мне тоже паршиво, и давай не будем врагами. Я взяла какао. Мириться вслух мы обе не умеем — это у нас семейное.
* * *
Марина, 45
Мы не помирились красиво, с разговором по душам и общими выводами. Мы вообще не проговорили это до конца — так и остались каждая при своём: Соня при своём «хотеть не стыдно», я при своём «денег правда нет», а бабушка, уезжая на следующий день, при своём «избаловали девку». Ничего не разрешилось. И, честно говоря, в жизни чаще всего так и бывает — не финал с моралью, а просто как-то живём дальше, зализывая мелкие раны.
Но кое-что всё-таки сдвинулось, только без фанфар. Через пару дней Соня, ни к кому не обращаясь, сказала за ужином, что нашла на лето подработку — бариста в кофейне у дома. «Хочу свои. Чтоб ни у кого не спрашивать». Сказала с вызовом, почти дерзко, будто до сих пор со мной спорит. А я чуть не расплакалась в тарелку — не потому что она сдалась или что-то поняла про деньги. А потому что она нашла свой способ не чувствовать себя «из другой лиги»: не выпросить, а заработать. И это, если подумать, куда больше, чем любой айфон, который я могла бы ей купить, чувствуя вину.
Бабушка, кстати, когда узнала про кофейню, позвонила и проворчала в трубку: «Ну хоть работать пошла, а не только телефоны клянчить. Может, и выйдет из неё толк». Это, на её языке, была высшая похвала. Соня закатила глаза. Я усмехнулась. Все остались при своём — и как-то это было даже правильно. Мы же семья, а не собрание единомышленников. Любить друг друга и не соглашаться друг с другом — это, оказывается, вполне совместимо.