Звуки истории. Борис Годунов. Гл. 4

Царь без имени

Опера обрывается под Кромами. Обезумевшая от долгих лишений толпа глумится над пленным боярином, поёт разгульные песни в честь идущего на Москву избавителя — а поверх этого гула звучит последняя нота: детский плач Юродивого о погубленной Руси. Занавес падает на середине фразы, будто и сама история ещё не решила, чем всё закончится. Публика расходится, унося с собой одновременно и торжество, и тревогу.

У истории, впрочем, занавеса нет. Она просто продолжалась — и продолжалась недолго.

Царь, которого не стало

У осады Кром был бы, вероятно, вполне предсказуемый исход — если бы её не переломила не военная неудача, а смерть. Утром 13 апреля 1605 года Борис Годунов скоропостижно скончался: по официальной версии, от апоплексического удара, приняв незадолго до этого иностранных послов и готовясь к очередному смотру войск. Ему было около пятидесяти трёх лет, из них немногим более шести — на троне, который он получил после долгих лет фактического правления при Фёдоре Иоанновиче.

Без прежнего государя войско, месяцами топтавшееся под Кромами, потеряло смысл стоять насмерть за его шестнадцатилетнего сына Фёдора — того, о чьей судьбе шла речь в прошлой главе. Присяга новому царю продержалась недолго: перевес оказался на стороне того, кто уже стоял в поле с армией.

После Кром

Путь на Москву открылся без единого сражения. 1 июня 1605 года в столице вспыхнуло восстание — то самое, о котором шла речь в прошлой главе: дом Годуновых был разгромлен, юный царь Фёдор и его мать задушены. 20 июня новый государь торжественно въехал в Кремль под колокольный звон и был провозглашён царём Димитрием Ивановичем — законным, как он утверждал, сыном Ивана Грозного, чудом спасшимся от угличских убийц.

Десять месяцев на троне

Царствование оказалось до обидного коротким. Новый государь пытался лавировать: раздавал землю служилым людям, шёл навстречу части крестьянских требований, покровительствовал наукам и иноземным нравам — и этим же восстанавливал против себя московское боярство и духовенство, для которых он и без того оставался чужаком. 8 мая 1606 года он обвенчался с Мариной Мнишек, дочерью сандомирского воеводы, — она стала первой в истории женщиной, коронованной как русская царица, при этом отказавшись переходить в православие. Свадебные торжества шли по польским обычаям, гости из Речи Посполитой держались в Кремле хозяевами — и уже через девять дней, в ночь на 17 мая, вспыхнул новый мятеж. Заговор возглавил боярин Василий Шуйский — тот самый, кто четырнадцатью годами раньше руководил угличским следствием и тогда официально объявил смерть царевича Дмитрия несчастным случаем; теперь, когда это было выгодно, он утверждал прямо противоположное. Самозванца закололи, тело выволокли на Красную площадь на всеобщее поругание, а затем сожгли. Через три дня бояре и наспех собранная на площади толпа «выкрикнули» новым царём самого Шуйского — обряд, до странности похожий на то избрание Бориса, с которого начинался весь этот рассказ.

На этом сюжет, который показывает опера, заканчивается. История — нет: впереди у Шуйского будет собственное беспокойное царствование, второй самозванец, польская интервенция и ещё восемь лет Смуты, прежде чем страна изберёт нового царя. Но это уже другая история, за пределами партитуры Мусоргского.

Так кто же он был?

Вот тут и начинается настоящая загадка — та, что не решена по сей день.

Версия, которую распространяло правительство Бориса Годунова, а позже слово в слово повторило и правительство сменившего его Шуйского, гласит: под именем царевича скрывался Григорий, в миру Юрий Отрепьев — беглый монах, в прошлом слуга бояр Романовых, постригшийся после опалы, служивший писцом у патриарха Иова в Чудовом монастыре и там же, по преданию, похвалявшийся, что однажды станет царём на Москве. Эта версия удобна во всех отношениях: она объясняет грамотность самозванца, его знакомство с придворными порядками — и, что важнее всего, снимает вопрос о законности обоих царей, которые её распространяли. Ведь если перед ними не более чем беглый расстрига, то и Борис Годунов, и Василий Шуйский правили законно, без всякого самозванца на престоле.

Уже современникам это объяснение казалось подозрительно стройным. Ещё в начале XIX века митрополит Платон в своей «Церковной истории» усомнился в тождестве Лжедмитрия и Отрепьева, вслед за ним — историки Погодин и Бередников. Спор об этом не утих и сегодня: одни исследователи принимают версию об Отрепьеве, другие считают её политическим изобретением, третьи предполагают иных кандидатов.
Однозначного ответа нет ни у современников событий, ни у историков XXI века.

Что здесь факт, а что наш собственный вымысел

Факт: даты восстановлены по множеству независимых источников и сомнений не вызывают — въезд в Москву 20 июня 1605 года, венчание с Мариной Мнишек 8 мая, мятеж и гибель 17 мая 1606-го. Факт и то, что рассказ про Отрепьева впервые появляется именно в правительственных грамотах Бориса Годунова, то есть исходит от прямо заинтересованной стороны, а не от независимого наблюдателя.

А вот сама потребность узнать, «кто он был на самом деле», — это уже наш вымысел, ничем не отличающийся от пушкинского выбора между криком и молчанием. История отказывается дать простой ответ, и четыреста с лишним лет исследователи заполняют эту пустоту версиями — каждая по-своему стройная, ни одна не доказана до конца.

Круг замкнулся

Стоит заметить вот что. Та же толпа, что под Кромами со слезами радости встречала приход избавителя, через одиннадцать месяцев волокла его обезображенное тело по Красной площади. Та же стихия, о которой Мусоргский писал, что она «подгоняема — и страдает, глумится — и горюет», качнулась в обратную сторону с той же безоглядностью. Хор, который весь цикл оставался главным действующим лицом этой истории, здесь произносит свой самый жестокий приговор — и по-прежнему остаётся безымянным.

Продолжение следует…