Руская Правда Кузнецов и Куняев 5

Руская Правда Кузнецов и Куняев

Часть 5

Юрий Кузнецов. К 85-тилетию Русского Поэта эпика.


Юрия Кузнецова (1941 – 2003) давно нет среди Нас с Вами. А его Творческое Наследие замалчивается сегодняшними околокультурными временщиками. Этот Гений пророческой Поэтики второй половины ХХ века,  единственный и совершенно уникальный Творец так и не понят пока Русским Мiром и пока не востребован им. И это Наша с Вами не вина, а беда. Ни одна из работ о нем и близко не подошла, не прозрела, Великой аскетической Сущности его Творчества. Его титаническая фигура так и пребывает в тумане неопределенности.

По сути вся предыдущая литературоведческая критика оказалась не в состоянии постичь уровень Высокой Эстетики духа поэзии Юрия Кузнецова Вся она так или иначе пребывала в той либо иной степени духовного материалистического воздействия долгие годы господства материалистической красной идеологии. Такое положение до сих пор неизменно сохраняется в общественном сознание …хотя вроде изначально творчество Юрия Кузнецова было признано новым словом в русской поэзии. В. Кожинов, Ал. Михайлов, Ю. Селезнёв, В. Михайлов и другие были наиболее известными из литературоведов касавшихся попыток анализа поэтики Юрия Кузнецова.

Прошло 23 года после упокоения Юрия Кузнецова, но значение его поэтики пока не осознано ни широкими массами руского народа, неотьемлемой частью культурологии коего он и был. И что самое печальное плавает подобное неосознание в российских литературоведческих кругах. О Кузнецове вроде сказано все, а различная переоценка его значения не утихает никак. Нет пока не лег своим величием Кузнецов на душу широких масс руского общества и полемические всплохи о его значении и роли в руской культурологии продолжаются  Но вот увидела свет публикации новая знаковая полемика.

Слово в защиту Станислава Юрьевича Куняева

В электронном литературно-историческом журнале «Родная Кубань» (15 сентября 2026 г.) его редактор Юрий Павлов опубликовал свою статью «Книга Ст. Куняева о Ю. Кузнецове как некачественный журналистский текст».
Статья эта, впрочем, как и позиция журнала «Родная Кубань», за многие годы так и не состоявшегося как общероссийское региональное литературное издание. Филолог, редактор «Родной Кубани» Юрий Павлов, как видно из этой статьи и из предшествующих его писаний, вдруг предпринял наивную попытку низвержения Станислава Куняева, показать его «закат». Ведь не столь уж давно он высокопарно вослед за Вадимом Кожиновым (его словами) славил Ст. Куняева: «Яркая звезда на историческом небе России».
Эта небольшая малоформатная книжка – не вообще о творчестве Ю. Кузнецова, а об опыте общения автора с ним, в пору совместной работы в журнале «Наш современник». Именно этим она и драгоценна. И особенно, в период работы Ю. Кузнецова над поэмой «Путь Христа» и историей её публикации.

Главным доводом Ю. Павлова для свержения Станислава Куняева и изъятия его из русской литературы вообще, является то, что «нарушение элементарной логики и свободного обращения с фактами истории литературы встречаются в книге многократно»; «сплошь и рядом концы с концами не сходятся». Он упрекает патриарха литературы в том, что он «покраснел»: «В последний период своего творчества Куняев «краснеет», его мировоззрение можно определить как непоследовательно сталинское». «Необольшевистское мировоззрение позднего Куняева».

Эти обвинения Ю. Павлова вовсе не новы. Они во весь постсоветский период были в ходу, ибо являлись догматами катастрофы разрушения страны в девяностые годы. И вот, казалось, что, отрицая ХХ век, пожалуй, самый сложный в нашей истории, отрицая советский период истории, оставляя его неосмысленным, невозможно двигаться дальше. И надо сказать, что лучшие умы, наши современники разрешили эту дилемму непрерывности российской истории: В. Кожинов, И. Фроянов, А. Панарин, К. Мяло, Н. Нарочницкая, Ст. Куняев, Ю. Кузнецов, С. Кургинян и другие.

Обратим внимание на то, что он обвиняет Ст. Куняева именно в «необольшевизме», а не, скажем, в приверженности коммунистической идеологии. Ведь крушение страны в девяностые годы произошло под знаком «декоммунизации». А «большевизм» был уже совсем иным движением, Октябрьским, противостоящим либеральному, Февральскому разрушению православной России в 1917 году…(в словопрениях современных «православных большевиков» демократических ренегатов В.М.)

Центральным догматом в такого рода неолиберальных воззрениях, рядящихся в «патриотизм», является непризнание кардинального мировоззренческого и идеологического поворота в политике начала 1930-х годов (для коих эта эпоха сталинизма идеологический идол В.М.). Именно этим продиктовано утверждение Ю. Павлова: «Конечно, никакого полноценного внедрения пушкинского мира в 1937 г. не было и быть не могло». Тут скорее поверишь философу русского зарубежья Г.П. Федотову, писавшему в тридцатых годах: «Никогда ещё влияние Пушкина в России не было столь широким. Народ впервые нашёл своего поэта». Но не признавая этого радикального поворота тридцатых годов, невозможно осмыслить советский период нашей истории… (ну, да Пушкин «борец с самодержавием» за «новую» Россию икона той сталинской «пушкинианы» В.М.)


Автор этой статьи, красный литератор из политрабочих Пётр Иванович Ткаченко, литературный критик, публицист, прозаик, Москва – станица Старонижестеблиевская типичный певец «совка». Его статья выражение краснодогматических остопостылевших взглядов советского «народовластца».

Разговор о Юрии Кузнецове надо начинать с того, что никому из поэтов XX века кроме него не приходило в голову поставить перед собой цель подобного эпического уровня, как ее чувствовал Кузнецов: -

 «Задача всего моего творчества – вернуть русской поэзии первичность, которую она утратила в ХХ веке».

Поэт чувствовал и принимал свое положение в творческой среде того времени: -

В толпе утрат меж прошлым и грядущим
Иду один, мне даже невдомёк,
Что здесь никто не думает о Сущем,
Никто не знает, как я одинок,

Этот титан, Поэт эпик руской поэзии выражал ее не только в стихах, но и в предельно определённых декларациях, говоря о том, что «в мировой поэзии и прозе, как и у поэтов советского периода и далее, прозрение смысла бытия человека, как ее исконное содержание и дух культуры, подменено примитивизмом этики быта». В его выступлении на VI съезде писателей прозвучали слова: - «Вот уже лет двадцать в нашей поэзии царит быт». И в стихах ещё 1970 года Кузнецов отразил это как поэтическое кредо:

Поэзия давно легендой стала,
От бесов Болдина свершила круг.
До блоковских полуроссийских вьюг
А мы… мы растеряли все начала
.
Учением убиты образцы,
Заброшена старинная работа,
Исполненная боли и полёта.
 А мы… мы оборвали все концы.

Три поколенья после Блока
– серо,
Соперника не родилось ему.

Кто искру даст высокому уму
На Западе нет вещего примера,
И сами не приходим ни к чему.

Юрий Кузнецов типологический поэт Руского Космизма. В этом плане Тютчев его любимый поэт. Именно  дипломат Тютчев первым увидел и оценил геополитическую картину мира. Он прозрел и оценил противоборство России и Революции и обосновал эту борьбу оставшихся на мировой арене единственных реальных сил мировой истории. Поэт пророчил, что эта борьба будет идти до победы одной из сторон, ибо никакой реальный мир и никакое перемирие между этими духовными антагонистами невозможно.

 И вот какой представала тютчевская поэтическая картина мироощущения Руского Космизма: -

Когда пробьёт последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Всё сущее опять покроют воды,
И Божий лик отобразится в них.

Руский Космизи Кузнецова был уже иной: -

Из лона Матери-Земли
Во тьме предродовой
Дурные воды потекли —
Мир скрылся под водой.
Земля от мук изнемогла
И позабылась сном.
Во сне младенца родила
В ночь перед Судным днём.
Среди бледнеющих светил
Взошла заря стыда.
И крик младенца возвестил
День Страшного Суда.
Мы не восстанем во плоти
Перед лицом Суда.
Да нас и не было почти
Нигде и никогда.
Мы показаться лишь могли
В ту ночь на Рождество.
Мы — сновидения Земли
И больше ничего…

Но у Тютчева, в изображении этого космического возвращения земли к своему началу в предвидении взаимоизтребления до этого обезумевших от ненависти народов, в России еще сохранялась монархическая власть, она шаталась, но оставалась. И пусть какая то зыбкая, но существовала надежда на победу в этой мировой борьбе с бесами революции.

У Кузнецова же космическая катастрофа происходит в конце истории человечества, в День гнева, когда одновременно со Страшным Судом и с рождением некоего Младенца не из женского лона, а «из лона Матери-Земли, наступает День Второго пришествия Спасителя. Стихотворение это называется «Сновидение в ночь на Рождество».



Вадим Кожинов объявил всем, что в русскую поэзию пришёл поэт, который надолго определит её развитие…
С тех пор прошло сорок с лишним лет, в течение которых я убедился, что хотя Кожинов был прав, но тем не менее, Кузнецов не стал полностью «моим поэтом» говорил Куняев. Его стихи и восхищали, и возмущали меня, но жить ими я не мог. Почему? Да, наверное, потому, что не находил в них «пищи для сердца», если говорить пушкинским языком:

Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

Меня всегда смущали во многих его стихах, в том числе ставших хрестоматийными, некая мрачная метафизика и некий диктаторский культ воли. Мой вкус коробили казавшиеся мне сверхъестественными высокопарные метафоры

Кузнецов позднее ответил на них:

От проницательного чтенья
Вся обнажается до дна
Литература самомненья,
Где копошится злоба дня,
Где топчут бисер свиньи быта,
На ум дерзает интеллект,
И у разбитого корыта,
Как вещь в себе, сидит субъект…
Но попадаются глубины,
В которых сразу тонет взгляд,
Не достигая половины
Той бездны, где слова молчат.

и здесь же

«Последний человек»:

Он возвращался с собственных поминок
В туман и снег, без шапки и пальто,
И бормотал:
— Повсюду глум и рынок.
Я проиграл со смертью поединок.
Да, я ничто, но русское ничто.
Глухие услыхали человека,
Слепые увидали человека,
Бредущего без шапки и пальто;
Немые закричали:
— Эй, калека!
А что такое «русское ничто»?
— Всё продано, — он бормотал с презреньем, —
Не только моя шапка и пальто.
Я ухожу. С моим исчезновеньем
Мир рухнет в ад и станет привиденьем —
Вот что такое русское ничто!
Глухие человека не слыхали,
Слепые человека не видали,
Немые человека замолчали,
Зато все остальные закричали:
— Так что ж ты медлишь, русское ничто?!

Николая Михайловича Рубцова, с его «лиризмом», Кузнецов понимал всего лишь, как «поэта русской резервации». Как бы ни ворчал Юрий Поликарпович насчёт легкомысленности «расплескавшего» свой дар Пушкина это было замечание не отрицающее глубины и масштаба его поэтического дара.

А вот по поводу: -

Не поминай про Стеньку Разина
И про Емельку Пугача.
На то дороженька заказана
И не поставлена свеча.
Была погодушка недоброю,
Ты наломал немало дров.
И намахался ты оглоблею
Посереди родных дворов.
Куда ты дел мотор, орясина?
Аль снёс за четверть первача?
И всё поёшь про Стеньку Разина
И про Емельку Пугача…
Трудись, душа ты окаянная!
Чтобы когда-нибудь потом
Свеча горела поминальная
Во граде Китеже святом…

Действительно Куняев достаточно проницательный литературоведчески тип здесь, как и ранее, примитивно, приземленно видит в этих строках, что «в конце концов, его Кузнецова, надежда на русское богатырство износилась».

Если Куняев озабочен мирским и отмечает: - «Помнится, что Вадим Кожинов, озабоченный сложностью отношений между народами и племенами, населявшими Советский Союз, чрезвычайно надеялся, что межнациональные браки, в которых будут рождаться дети-полукровки, внесут прочный вклад в жизнеспособность общества и государства. Поэтому он нередко в своих статьях вспоминал, что он, русский человек, женат на полукровке-еврейке, что Анатолий Передреев женат на чеченке, Юрий Кузнецов — на казашке» … и т. д. То Кузнецов живет совершенно в ином измерении своего эпического духа.

Кузнецову было тяжко жить в мире своих титанических великоруских мифов, в этом мире высокого внешнего давления. В том мире полного непонимания и неприятия своей личности, и внешнего, и внутреннего (великоруского) мифа (мироощущения его Космизма и связи с Бытием руского народа В.М.), Сущность коего он поэтически пытался выразить: -

Посмотри! Твою землю грызут
Даже те, у кого нет зубов.
И пинают, и топчут её
Даже те, у кого нету ног.
И хватают родное твоё
Даже те, у кого нету рук.
А вдали, на краю твоих мук,
То ли дьявол стоит, то ли Бог.

России нет, тот спился, тот убит.
Тот молится и дьяволу, и Богу…

Я изгнан из круга родного
В толпу, что не помнит родства…
и
Мы забыли, что полон угрозы
Этот мир, как заброшенный храм.
И текут наши детские слёзы,
И взбегает трава по ногам.

О своей личной неустроенности в быт: -

Я уходил не раз. Она визжала:
«Мы все такие, лучше не найдёшь!».
И эта гибель мне детей рожала!
Но что их ждёт, когда повсюду ложь?
Жена! А ты предашь меня мгновенно
По лёгкости иль глупости своей.
Уж столько лет ты лжёшь самозабвенно
И натрясёшь с три короба чертей.
Дух на излёте, а в душе смущенье,
И в ноздри бьёт стыда сернистый пар.
От женщины осталось отвращенье.
Вот Божья кара или Божий дар!

Предпоследнюю главу книги Куняева «И бездны мрачной на краю…» о творчестве Кузнецова в отражении роли его творчества можно смело зачислить в число ее главных достоинств, где дух  Руского Космизма Юрия Кузнецова раскрывается наиболее полно из всех публикаций о нем.

Дух Руского Космизма привел Юрия Кузнецова к его трилогии о Христе. Из дневников скульптора Петра Чусовитина:

«25 июня 2003 года. Звонок Ю. Кузнецова в 23.45. «Любезный Пётр… Я, как тебе известно, написал две поэмы. Замысел гигантский. Вторая опубликована в декабре… прошло уже полгода, и что же выяснилось… Бондаренко, оказывается, более чем полусотне людей предлагал что-то написать о моих поэмах и выявилась полная несостоятельность нашей элиты Вот я к тебе с какой печалью… И думаю: неужели же окончательно задавлена всякая мысль? Жаль людей….
Когда было написано уже около трёхсот строк, я испугался, что умру, и поэма останется незаконченной… Всё время думал: только бы не умереть, только бы не умереть»…

И Господь услышал его мольбу и дал ему время, в сущности, для того, чтобы Поэт окончательно для себя пересмотрел историю белой расы которой Европа гордится до сего дня. Кого и за что отправил в ад Юрий Поликарпович, и каковы были его обвинения, аргументы и пересмотр своих прежних взглядов для подобных «внесудебных решений» в этом и заключается смысл поэмы «Сошествие в ад».

Рыцари средневековых походов, легендарные крестоносцы по Вальтеру Скотту предстали перед ним в аду не как люди веры, долга и чести, не как обожатели прекрасных дам, а как грабители, мародёры и богохульники:

Словно волна за волной, шли крестовые братья
К Божьему гробу. Молитвы сменяли проклятья.
Константинополь стоял, как заря, на пути
К Божьему гробу. Нельзя было глаз отвести.
Тучи сшибались, и души из них выпадали,
Грозно шумели они. Это рыцари брали
Константинополь. Корысть и отвага, вперёд!
Рыцари Бога забыли. А гроб подождёт.

«Сотни крутых тамплиеров трещали в огне». Жанна д’Арк, идеал рыцарей Средневековья, для Кузнецова предстаёт ведьмой, а её любовник Жиль де Рэ — посланником нечистой силы, бросившейся на её спасение. Но оба они пылают на берегу обрыва в адском пламени. Здесь же и колонизатор «нового света» Колумб и все просветители эпохи Возрождения:

С неба послышался стук и в печаль нас поверг.
Это печатал чертей Иоганн Гутенберг.
Сыпался литерный град. И спросил я в печали:
— Кто вы такие? — И литеры так отвечали:
— Мы Гутенберги, и нас охраняет закон,
Ложь и свобода. И наше число — легион…

Рядом с Эразмом Ротердамским в самое чрево ада были помещены Фауст с Нострадамусом и Кальвин с Игнатием Лойолой. Он низвергает и Гамлета, и леди Макбет, и прочих героев шекспировского театра «Глобус» в адское пламя и ставит печать насмешки на репутации лицедеев:

Бог не играет. Играет и вертится бес.
Снится мне глобус, подобье Земли без небес.
Он на подставке вертелся, и самозабвенно
Он до того довертелся, что вспыхнул мгновенно.
Я отскочил и очнулся от сна своего:
Где-то в долине горела часть мира сего,
Люди бежали в тени золотого кумира…
Я узнавал в них бессмертных героев Шекспира.

Это мироощущение повторяет духовидение протопопа Аввакума: -

«Никонианская» Русь — это и есть «чужая земля», или, иначе, «земля варваров», отринувшая все природное русское, традиционное и устоявшееся. Здесь царит «озлобления много», обитают «враги благочестия», а предводительствует сам «сатана». Это дремучий лес, из которого бегут, «утекают» праведники.  «Чужую землю» он сравнивает с огромной темницей, где беспрестанно «льется кровь мученическая», и с могилой: «Воистину и на свободе люди те в нынешнее время равны с погребенными. Во всех концах земли ох, и рыдание, и плач, и жалость. А ты, никониян, чем похвалишься? — вопрошает Аввакум Царя. — Скажи-тко? Антихристом своим нагим разве да огнем, да топором, да виселицею». Он уподобляет Царя Алексея Михайловича наиболее жестоким библейским царям — Саулу, Навуходоносору, Максимияну, Озии.

В подобных миропредставлениях о Руском Бытие и Руской Истории Юрий Кузнецов смыкеться с протопопом Аввакумом. В этом ряду и литературоведческие провидцы: - Всеволод Крестовский, Михаил Булгаков и Олег Куваев.

Но вот панегрики последней главы книги Куняеву от Владимира Бондаренко смазывают все ее достоинства и читатель остается в каком то недоумении, о как бы ренегатском духе творчества главного редактора журнала «Наш современник» куняевского периода XXI века. Заявить, что журнал стал средоточием русской национальной мысли, и все ведущие русские мыслители, от Льва Гумилёва до Сергея Кара-Мурзы, печатали в «Нашем современнике» свои самые важные работы, к нему тянулись отечественные политики, заинтересованные в связи с русским читателем: Геннадий Зюганов, Сергей Бабурин, Сергей Глазьев… Совместить в журнале публикации: - Юрия Бондарева, Василия Белова, Виктора Астафьева, Николая Рубцова, Валентина Распутина, Василия Шукшина, Вадима Кожинова, Льва Гумилёва, откровения Александра Зиновьева, Александра Проханова, Владимира Личутина, Солженицина,  Глазунова, Эдуарда Лимонова, Юрия Полякова… Потом вокруг куняевского журнала появились: - Александр Сегень, Андрей Воронцов, Вячеслав Дёгтев, Марина Струкова, Евгений Семичев, Диана Кан, Светлана Сырнева… и к ним был добавлен «яркий» Захар Прилепин с его политически лживой русофобской графоманией «Обитель», «Есенин» и иные. Они графоманские компиляции прежних произведений этой тематики.

Это четко обозначало, что «Наш современник» постепенно в XXI веке стал ренегатским политическим инструментом красного толка. В чем кардинально и оказался прав Юрий Михайлович Павлов  в своей статье «Родной Кубани» о книге Куняева.

А куцее художественное содержание биографических, антилитературоведческих книг Куняевых отца и сына, за исключения книги о Клюеве, как и вся иная современная политическая графомания, типа прилепинщины, предметно показательны своим графоманским бытописательством. Книга Куняевых о Клюеве стоит здесь осообняком, так как о нем самом, жизни и творчестве, было совершенно ничего неизвестно советской и российскоой общественности и рускому читателю.