Диалог на смертном одре

Мистика

Автор: Александр Бруй

Посвящается памяти безвременно ушедшей второй маме(тёще) Лабор Тэресе Казимировне.

Светлая память, вечный покой.


Пыль висела в воздухе старого собора неподвижным золотым океаном. Сквозь разбитый витраж падал единственный луч, выхватывая из полумрака две фигуры.

Ангел сидел на краю разбитой каменной купели, и его белые одежды казались серыми от вековой грязи. Он был похож на уставшего хирурга после бесконечной смены. Демон стоял, прислонившись спиной к колонне, и медленно вращал в пальцах покрытую шипами ветку терновника. От него пахло озоном, старым пергаментом и гарью.

Они молчали уже несколько столетий. Заметив спящего в нише человека, который был стар, его лицо напоминало высохшую карту забытых дорог, а руки, сложенные на груди, были узловаты, как корни.

Первым нарушил тишину демон. Он щелкнул пальцами, и ветка в его руке вспыхнула ровным синим пламенем.
— Смысл жизни, — хрипло произнес он, не глядя на ангела. — Вы, крылатые, до сих пор ищете в этом логику. Какая пошлость. Смысл жизни — это трение. Человек — это палка, которую два мира трут друг о друга, чтобы добыть огонь. Пока он жив, он страдает. Он хочет, но не может. Он может, но не хочет. Он строит, чтобы разрушить, и любит, чтобы потерять. В этом нет никакого высшего замысла. Это просто физика. Трение порождает тепло. Тепло — это эмоции. А эмоции — это самая калорийная пища для таких, как я.

Ангел медленно повернул голову. Его глаза были цвета зимнего неба.
— Ты путаешь топливо с целью, Азазель, — тихо сказал он. — Смысл жизни — в преодолении энтропии. Посмотри на него. В его теле тысячи изъянов. Клетки предают его каждый день, кости крошатся, память стирается. Но он встает. Он заваривает себе горький кофе. Он гладит по голове собаку, которая умрет раньше него. Он пишет письмо сыну, с которым не разговаривал десять лет, хотя знает, что сын его ненавидит. Смысл жизни — это акт чистого, иррационального созидания вопреки законам распада. Смерть — это не наказание. Смерть — это амнистия. Мы даем ему право перестать бороться, когда его силы иссякают. Мы забираем боль.

Демон усмехнулся, и его тень на стене вытянулась до самого купола.
— Амнистия? — он подался вперед. — Ты называешь это амнистией, потому что боишься посмотреть правде в глаза. Смерть — это мой главный аргумент. Твой Бог дал человеку вечность, но запер ее в хрупком кувшине из мяса и костей. И кувшин всегда разбивается. Я не пугаю их скелетами и котлами. Я просто напоминаю им о времени. О том, что их великий симфонический оркестр будущего закончится пуком в дешевом гробу. Смысл жизни? Хорошо. Давай о смысле. В чем смысл строить дом, если его снесет ураган? В чем смысл любить, если объект любви превратится в прах? В чем смысл рожать детей, зная, что ты обрекаешь их на ту же агонию? Смысл в том, чтобы обмануть себя. Нарисовать на стене пещеры красивую картинку и убедить себя, что это выход. А я — тот, кто выключает свет. И когда я его выключаю, вся их философия, все их «ради детей» и «во имя любви» превращаются в испуганный визг.

— Ты говоришь о страхе, — возразил ангел. — А я говорю о памяти.

Азазель закатил глаза.
— О, началось. Ваше любимое. Прошлое.

— Прошлое реально, — голос ангела стал тверже. — Оно материально. Каждый вдох этого старика там, внизу, наполнен прошлым. Его кости помнят падение с яблони в семь лет. Его сердце помнит вкус первого поцелуя, хотя губы давно забыли его жену. Прошлое — это фундамент. Вы, демоны, ненавидите прошлое. Вы пытаетесь продать человеку идею, что его можно переписать. Вы подсовываете ему сожаления, заставляете его жевать старые обиды, как старую жвачку. Вы превращаете его память в камеру пыток. Но прошлое — это данность. Оно уже победило. Оно случилось. И оно сделало его тем, кто он есть. В его прошлом столько же святости, сколько и в твоих скрижалях. Он предавал, но и спасал. Он воровал яблоки, но делился ими с голодным псом. Человек — это сумма всех своих выборов, и отменить один — значит отменить всех.

— Значит, он обречен, — рявкнул демон и ветка терновника вспыхнула ярким синим пламенем. — Раз он — сумма. Если в сумме есть минус, весь пример неверен.

— Нет, — улыбнулся ангел. — В этом и есть чудо. Математика души не знает отрицательных чисел. Любой грех — это просто коэффициент.

— Тогда давай о настоящем, — перебил Азазель. — О твоем любимом моменте «здесь и сейчас». Посмотри на него внимательно. Что он делает в своем «сейчас»? Он умирает. Его легкие сейчас полны жидкости, которую накачали ему в больнице. Его «сейчас» — это удушье. Он цепляется за край кровати, его мозг выжигает последние капли глюкозы в панической попытке не исчезнуть. Вот оно, ваше хваленое «сейчас». Сплошная боль и биохимическая истерика. Я даю им иллюзию контроля над настоящим. Власть, деньги, ярость. Нажал на курок — и мир прогнулся. Это хотя бы честно. А ваше «сейчас» — это просто тонкая пленка воды над бездонной пропастью.

— Ты даешь им контроль, вырывая руль, — спокойно ответил ангел. — Твое настоящее — это вспышка, которая ослепляет, чтобы человек не увидел обрыва. А настоящее человека — это единственное место, где существует свобода воли. Прошлое — это гравитация. Будущее — это инерция. А настоящее — это точка приложения силы. В эту секунду, пока мы говорим, он решает. Его тело умирает, но его дух сейчас решает: простить ли ему того, кто сломал ему жизнь в сорок пятом, или унести эту ненависть с собой в землю. Это и есть смысл. Не результат. А сам процесс этого выбора в последние десять секунд.

Демон поморщился.
— Будущее. Вот где вы по-настоящему смешны. Вы продаете им надежду, как уличные торговцы — фальшивое золото. «Там будет лучше», «Там мы встретимся», «Там всё обретет смысл». Вы превратили будущее в приманку, за которой осел идет к пропасти.

— А что продаешь ты? — спросил ангел. — Пепел. Будущего не существует, говоришь ты. Есть только бесконечное повторение ошибок.

— Я продаю честность! — рявкнул Азазель, и по собору пронесся сквозняк. — Я говорю им: впереди — пустота. Абсолютный ноль. И поэтому жри, пей и властвуй сегодня, потому что завтра тебя не будет. Это чудовищно, но это логично. А вы? Вы обещаете им вечность. Но вечность — это самая страшная пытка, которую можно придумать. Вы хоть раз задумывались, что будет «потом»? Этот старик умрет. Ты подхватишь его чистую душу. Вы пройдете сквозь свет. И что дальше? Вечность первая. Вечность сотая. Миллионная. Петь осанну? Сидеть на облаке? Смотреть на лица тех, кого он любил на земле, которые за пару тысяч лет станут ему абсолютно чужими, потому что у них тоже пройдет своя вечность? Вы обрекаете его на бесконечную скуку рая или на бесконечный ужас осознания в аду, что это никогда не закончится. Что было раньше? Бесконечность. Что будет потом? Бесконечность. Вы — главные тюремщики, просто ваши камеры обиты бархатом.

Ангел встал. Его фигура вдруг показалась огромной, заполнив собой весь неф собора.
— Ты боишься будущего, Азазель. Потому что для тебя оно — конец. А для нас — отсутствие конца. Ты не понимаешь, что такое вечность. Вы, падшие, мыслите линейно. Для вас время — это нить, у которой есть начало и будет обрезанный конец. Но вечность — это не длинная нить. Вечность — это когда нить становится тканью. Человек не будет «петь осанну» миллион лет. Он станет самой песней. Он растворится в смысле, который он так мучительно искал всю свою короткую жизнь. Его «я» исчезнет, и это будет не смертью, а обретением масштаба. Он станет любовью, которую дарил. Станет домом, который построил. Станет деревом, которое посадил его прадед. Вот чем это всё закончится для человека. Его маленькая, эгоистичная, трясущаяся за свою шкуру личность сгорит. Но искра, которая заставляла его делать выбор между мной и тобой в каждом поступке, — она вольется в общий свет.

Демон вдруг как-то сник. Он оттолкнулся от колонны и подошел к спящему старику. Наклонился над его лицом, всматриваясь в морщинистые веки.
— Искра, — тихо повторил он. — Ты говоришь красиво. Но ты забываешь одну деталь. Чтобы эта искра влилась в ваш свет, ей нужно сначала погаснуть здесь. Ему сейчас страшно. По-настоящему страшно, не так, как в кино. Он цепляется за этот грязный, вонючий, полный боли мир, потому что всё, что ты ему пообещал — это только слова. А этот мир — он настоящий. Его можно потрогать.

Азазель выпрямился. В его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на тоску.
— Знаешь, чем это закончится, братец? — он посмотрел на ангела. — Он сейчас умрет. Ты заберешь его. Он там, у вас, станет светом, тканью, песней. Всё по твоему сценарию. А здесь останется его тело. Его сгнившая оболочка. И через сто лет от этого собора останется только пыль. И от его детей — пыль. И от его памяти — пыль. И через миллиард лет Солнце сожрет эту планету. И где тогда будет твоя «ткань бытия»? Где будет его великий смысл? В холодном мертвом космосе? Мы оба — просто обслуживающий персонал в хосписе для умирающей Вселенной. Ты утешаешь пациентов. Я ускоряю выписку. Но больница всё равно сгорит.

Ангел долго смотрел на демона. Потом перевел взгляд на старика. Губы человека дрогнули. Он издал тихий, булькающий вздох.

Луч солнца, падавший из витража, дрогнул и погас — снаружи зашел тяжелый слой туч. В соборе стало совсем темно, и только слабым синим огнем пылала ветка в руке демона.

Старик открыл глаза. Он не смотрел ни на ангела, ни на демона. Его мутный взгляд был устремлен сквозь потолок, в черноту. Он шевельнул губами, но звука не было.

Ангел сделал шаг к нему, протягивая руку. Его лицо было полно бесконечного, вселенского сострадания.
Демон остался стоять в тени, скрестив руки на груди. На его губах играла кривая усмешка, но в ней не было торжества. Только бесконечная, профессиональная усталость.

Старик выдохнул в последний раз. Его грудь опустилась и больше не поднялась.

В ту же секунду тело на каменном ложе стало просто предметом — набором остывающего мяса и хрупких костей. А между ангелом и демоном, в центре луча, который снова пробился сквозь тучи, заклубилось прозрачное, теплое сияние. Оно не имело формы, но пульсировало, как сердце.

Оно не смотрело на них. Оно вообще больше не имело глаз.

Ангел склонил голову, принимая его.
Демон щелкнул пальцами, гася синее пламя.

— Что ж, — сказал Азазель в абсолютной тишине. — Очередной счастливчик. Иди, утешай его. Скажи, что всё это было не зря.

— Это и было не зря, — ответил ангел, и его крылья, расправляясь, подняли в воздух вековую пыль. — Он выбрал. В самую последнюю секунду он выбрал прощение.

— А через миллиард лет это будет иметь значение? — бросил в спину демону ангел, когда свет начал затягивать его в купол.

Азазель остался один в темноте. Он подошел к остывающему телу, посмотрел на узловатые руки старика, на его спокойное, наконец-то избавившееся от боли лицо.

— Нет, — тихо ответил он пустой темноте собора. — Никакого. Но разве это делает выбор менее настоящим?

Он растворился в тенях между колоннами, оставив после себя лишь запах озона и тишину, в которой смысл жизни и смерти наконец-то перестали спорить друг с другом, став просто двумя сторонами одной захлопнувшейся двери.