145. На яблочной диете

   Предыдущая глава:144. "Тревожный киносеанс"
http://proza.ru/2026/09/01/1890


               К концу августа я получила, наконец-то, письмо из Караганды-сортировочной, в котором сведущие люди извещали меня, что весь штат уже полностью укомплектован, и они не нуждаются во мне и моих педагогических услугах. В училище же посоветовали мне искать работу самостоятельно. Сначала я была просто огорошена таким известием — как же так, вещички уже собраны, а я сама уже свыклась с мыслью осваивать новое место, хотелось с места в карьер окунуться в такую непростую, но благородную педагогическую деятельность, применить на практике полученные за два года училища знания. Но, по прошествии нескольких дней, воспрянула духом и подумала, что так тоже неплохо — теперь я свободна и сама себе хозяйка. А не рвануть ли мне, вслед за Верой, на благодатную ставропольскую землю — там, конечно, работу найти нелегко, но, может, мне повезёт, и я где-нибудь да пристроюсь. Я списалась с отцом, он не возражал, а Вера вообще была в восторге от этой идеи — мы с ней давно уже сдружились и скучали друг по другу.

              И вот  уже через короткое время мы с Верой снова рассекаем по притихшим осенним улицам ставшего нам уже чуть ли не родным Георгиевска. Здесь, на Ставрополье, стоит прекрасная пора бабьего лета, деревья ещё не сбросили пожелтевшую листву, небо глубокое, ярко-голубое, во всём вокруг удивительное спокойствие и умиротворение, по воздуху плывут серебристые паутинки — ах, если б так было до марта, а потом сразу и весна! Но здешним людям грех обижаться на погоду, зима здесь намного теплее, чем в Казахстане, там уже каждое утро то заморозки, то дожди за дождями: унылая пора, очей не очарование.
 
              Вере остаётся учиться полгода, потом экзамены и защита диплома. Жить в общежитии Вере надоело — постоянно какие-то соблазны, отвлечения, а надо уже сконцентрироваться основательно перед последним марш-броском. Она уже нашла себе угол где-то в однокомнатной  квартире. Сдавал, правда, дед, но он ей показался порядочным и радушным, а часть комнаты обустроена неплохо и отделена занавеской.

              Мы собираем Веру на новое место жительства — я, скрепя сердце, даю ей на время свой элегантный светло-молочного цвета чемодан, даю напрокат свою красивую ярко-жёлтую кофточку и коротенькую джинсовую юбочку — пусть пофорсит в них в Кисловодске, пока ещё тепло. Вера набивает пол чемодана своими медицинскими учебниками, а остальное — одежда, бельё, обувь. Я радуюсь за неё, что она уходит из общаги: всё-таки общежитские сожители, весёлые и циничные студенты-медики, дурно влияли на неё — Вера по-прежнему курила, любила добавить к месту острое словцо, обожала рассказывать анекдоты с пряным содержанием, к тому же у неё не было отбоя от ухажёров, которые липли к ней, словно мухи на мёд. Но она была неприступна — учёба оставалась самой важной частью её жизни.

              Вера отбыла в Кисловодск, а я отправилась прямиком в бюро по трудоустройству, гордо предъявив им свой новенький синий диплом. Но, как и ожидалось, никаких вакансий на педагогической ниве для меня не было, дядю я не хотела просить о помощи, поэтому приняла от них предложение поработать пока на Георгиевском консервном заводе рабочей — а там, как знать, может мне повезёт и появится местечко няни или воспитателя. Я не боялась никакой работы, да и деньги мне были нужны, конечно.

             Завод располагался недалеко, здесь же, на Берёзке, поэтому даже время на автобус не надо было тратить. Это был новый консервный завод, запущенный в 1973 году на базе старого, ещё дореволюционного томатно-варочного завода, и теперь наращивающий свои мощности. Разве могла я предположить, что буду здесь работать, когда всего несколько лет назад мы с Верой, в свирепо-жаркие дни, весело  шлёпали мимо этого строящегося здания прямиком к торопливому Подкумку освежиться малость в его мутных водах.
   
             Мои трудовые будни начались стремительно, не успела устроиться, тут же и вышла в ночную смену. Направили меня во фруктовый цех, где в большом цеховом помещении с очень высокими потолками стояли огромные цистерны-танки, в которых какое-то время хранился яблочный сок. Потом цистерны освобождались и тщательно промывались, а сок разливался по большим трёхлитровым стеклянным банкам, которые закатывались металлическими крышками и развозились по складам.

             Везде стоял сильный аромат душистых свежих яблок — они были повсюду, их можно было набирать сколько хочешь и хрумкать ими хоть всю смену. Меня удивляло — почему рабочие не едят яблоки, ведь этот полезный фрукт, такой сочный и вкусный, доступен всем в цехе. Яблоками или яблочным соком я сбивала чувство голода, которое иногда донимало меня, особенно, почему-то, в ночные смены. Я не приносила с собой что-нибудь для перекуса — считала это излишним, за что и поплатилась. Вскоре меня так скрутило, что я на эти яблоки смотреть не могла. Страшные изжоги и боль в животе стали  мучить меня — я нарушила кислотность и нормальную работу желудка, так что теперь ничего не могла есть, кроме молочной манной каши. Только манная каша постепенно помогла выправить положение, но все эти яблочные россыпи я теперь даже не замечала.

             По первости, меня, хрупкую миниатюрную блондинку, как-то оберегали от наиболее трудных моментов работы, ведь на заводе в основном работали мужчины и крепкие женщины достаточно зрелого возраста. Меня отправляли списывать показания с манометров на цистернах, я заносила эти сведения в журнал, меняла какие-то фильтры, но потом всё же я более и более включалась в трудовой процесс, а однажды мне даже доверили мыть цистерны изнутри. Там стоял едкий запах аммиака, но никаких защитных средств не выдавали.

             Рабочие потихоньку говорили, что редко, но бывали случаи, когда человек погибал там, в этой цистерне, задохнувшись резкими испарениями. При этом добавляли, что это не на нашем заводе, а где-то там, в другом месте. Деньги, как неквалифицированной рабсиле, мне платили минимальные, впрочем, и я сама, и все остальные понимали, что я здесь человек случайный, временный, причем, на очень короткий срок.

             Однажды, посреди дневной смены, вырубило электричество на всём заводе —  механизмы заглохли, конвейерные линии остановились, завод погрузился в непривычную тишину. И вдруг, через какое-то время, из соседнего цеха послышались удивительно-мелодичные звуки. Я жадно навострила ушки на макушке и поспешила на этот чарующий звук: что это за чудо такое?

             Встала на пороге соседнего цеха и застыла от изумления и восторга: усталые женщины расселись по всему цеху — кто на полу, кто на чём-нибудь повыше, и пели в полумраке какую-то казачью, красивую и протяжно-раздольную песню. Они пели её на несколько голосов, и в этом сумраке песня звучала настолько потрясающе мощно и мрачно, что у меня побежали мурашки по спине. Никогда ни прежде, ни после я не слышала такого грандиозного хорового пения. Какое-то время этот необыкновенный концерт продолжался, но потом свет включили, привычный шум возобновился, а женщины разбрелись по своим рабочим местам.

            Вера ненадолго задержалась в Кисловодске — вернулась назад через неделю в растрёпанных чувствах и с большими материальными потерями. А ведь как всё благостно складывалось поначалу! В тот сентябрьский понедельник Вера приехала с вещами утром к дедушке-арендодателю, пропустив в этот день занятия. Дедушка радушно принял её на постой, и она вдохновенно принялась  раскладывать вещи и любовно обживать свой уголок, заодно преобразив и дедушкину загаженную кухню — отдраила закопчёную плиту, замызганную раковину и всё остальное вокруг. К вечеру, умотавшись с этой генеральной уборкой, сестрёнка удалилась за занавесочку — на свою половину, чтобы предаться заслуженному отдыху.

            Но не тут-то было! Дедушко, впечатлённый Вериным трудовым энтузиазмом и юным цветущим видом, вдруг воспылал к своей новой квартирантке нешуточными чувствами: стал рваться к ней за эту занавесочку, прикрытый только нелепыми мятыми семейными трусами и потрёпанной майкой. Всю ночь сестрёнка отбивала настырные атаки неугомонного седовласого арендодателя, а едва забрезжил рассвет, бросилась, теряя тапки, вон из этого мерзкого дома, напрочь забыв и о своих вещах, и об учебниках, и даже о моём красивом элегантном чемодане.

            Вернулась вновь в общежитие и как-то перекантовалась там неделю, за это время нашла новую квартиру — тоже только "угол", но уже у милой, интеллигентной, заботливой бабушки, с которой Вера благополучно прожила до самого конца учёбы. Бабушка постоянно подкармливала сестрёнку своими щами-борщами да оладышками и щедро делилась с юной квартиранткой ценными жизненными советами и уроками.

            Всю эту животрепещущую историю Вера поведала только мне, отца не стали вводить в курс дела. С одной стороны, это было смешно, когда сестра в красках описывала, как старикан бежал за ней, умоляя вернуться; с другой — досадно, что столько ценных вещей осело в недрах старикашкинской квартиры. Особенно Вера сожалела об утраченных учебниках, в том числе и библиотечных. Я же скорбела, безусловно, о своём прекрасном чемодане, томившемся теперь во вражеском плену. Я предлагала обратиться с заявлением в милицию или просто использовать помощь одного нашего общего знакомого милиционера. Но Вере было неприятно и как-то стыдно оглашать всё это, поэтому постепенно мы постарались забыть об инциденте с неудачным съёмом жилья, тем более, что Вера сдружилась с бабушкой, у которой теперь снимала койко-место.

             Даже в начале октябре стояла ещё прекрасная осенняя пора "бабьего лета". В один из таких дней Вера сама не поехала на занятия в Кисловодск и начала и меня соблазнять:"Сестра, да не ходи ты на эту работу! Пошли пошатаемся где-нибудь, такая погода сегодня хорошая!" Но я в ужасе закатывала глаза:"Да как можно работу прогулять?! Это ведь не школа, с этим нельзя шутки шутить!" Но упорная сестрёнка убедила меня, что можно пойти сдать кровь, получить освобождение от работы, получить за кровь деньги и ещё нам дадут по гематогену или шоколадке.

              Мы направляемся в донорский пункт, который, кстати, располагался в той же стороне, где и мой консервный завод. Меня гложет раскаяние и стыд, но это так сладко — почувствовать свободу идти куда взбредётся в такой тёплый прекрасный день. Там меня никто не спросил о перенесённых формах гепатита А и В, я же ни сном, ни духом не ведала о важности этого факта при сдаче крови, мы с Верой сдали кровь, одновременно, лёжа на рядом стоящих кушетках, и с лёгким приятным головокружением вышли из донорского пункта, держа в руках по справке, по 5 рублей и по шоколадке. Впереди — свободный, вдруг из ниоткуда взявшийся свободный день (но это — не прогул!), а в душе — гордость, что наша кровь кому-то поможет, а то и спасёт жизнь.

На фото: Георгиевский консервный завод (1976 год) (фото из интернета)

Продолжение: