Соблазнительные формы

Есть формы, которым достаточно появиться в дверях, чтобы человек, ещё минуту назад совершенно не заинтересованный ни в каких формах, немедленно забыл, зачем он, собственно, пришёл, кому он собирался звонить и т.п.
Это относится к некоторым женским формам. Я не стану уточнять, к каким именно, поскольку всякое уточнение в подобных вопросах немедленно уничтожает таинство, а таинство, как известно, является первой и, пожалуй, единственной настоящей формой соблазнения.
Достаточно сказать, что форма может быть округлой, плавной, стремительной, почти невесомой, задумчивой, уверенной в себе или, напротив, совершенно неуверенной, но именно эта неуверенность иногда и оказывается наиболее опасной, потому что человек, столкнувшись с ней, начинает думать, будто перед ним нечто совершенно естественное, тогда как естественное вообще редко нуждается в том, чтобы производить такое впечатление.
Есть, например, формы, которые движутся. Именно движутся — не идут, не бегут, не плывут, а каким-то образом перемещаются в пространстве так, будто пространство было заранее создано исключительно для того, чтобы они могли в нём перемещаться.
Человек смотрит, сначала совершенно случайно, потом ещё раз, потом уже не случайно. Потом начинает подозревать, что случайность вообще была придумана исключительно для оправдания второго взгляда. Затем возникает третья стадия, наиболее опасная: человек начинает придумывать объяснение. Он говорит себе, что ему нравится походка. Или линия плеч. Или платье. Или то, как форма исчезает за дверью.
Но это всё, разумеется, объяснения. А объяснение — вещь подозрительная. Потому что если человек действительно понимает, почему его что-то соблазняет, значит, соблазнение уже почти закончилось. Настоящий соблазн начинается там, где объяснить невозможно. Поэтому особенно опасны формы, которые не только движутся, но ещё и заставляют человека двигаться вслед за ними — сначала глазами, потом головой, потом памятью, а иногда, если человек совсем потерял осторожность, и всей своей жизнью.
Есть формы, которые способны заставить мужчину изменить маршрут. Выйти из метро на две остановки раньше. Зайти в магазин, хотя ему ничего не нужно. Купить рубашку, которую он никогда не собирался покупать.

Однажды, наблюдая за всеми этими удивительными превращениями человека в существо, которое совершенно очевидно перестало контролировать собственное внимание, я вдруг обнаружил, что форма, которая соблазняет нас сильнее всего, вовсе не обязательно является женской.

Это открытие произошло совершенно буднично.
Я сидел за столом, на столе лежала ручка, рядом лежал лист бумаги, на листе была написана одна мысль, я несколько раз перечитал её. И вдруг поймал себя на совершенно неприличном состоянии: мне захотелось продолжения. Вот тогда я понял, что попался. Не женщине. Не платью. Не походке. Не линии. Не изгибу.
Я попался мысли.


Мысль, если присмотреться к ней внимательно, обладает всеми признаками существа, умеющего соблазнять. Она появляется неожиданно, ничего не обещает, не объясняет своих намерений. Может возникнуть утром, когда человек ещё не вполне проснулся, и тогда особенно трудно понять, принадлежит ли она тебе или ты уже принадлежишь ей. Она может быть маленькой. Совсем маленькой, почти незаметной. Например: «Блин! А что, если всё наоборот?»
И всё. Человек пропал.
Потому что после этой фразы прежний мир уже невозможно восстановить в первоначальном виде.
«А что, если всё наоборот?» Какая великолепная форма! Никакой груди. Никаких бёдер. Никаких ног. Никаких волос.
А соблазн — колоссальный.
Мысль только слегка приподнимает бровь и спрашивает:
— А ты уверен?

И человек уже не спит. Он начинает переставлять местами причины и следствия, прошлое и будущее, добро и зло, начало и конец, Бога и человека, человека и электрического ската, электрического ската и государство, государство и домашние тапки, а домашние тапки, как выясняется, вообще ни в чём не виноваты, хотя почему-то именно они оказывается в центре философской дискуссии.
Вот что делает мысль. Она умеет менять позу.

Есть мысли строгие. Они стоят прямо. Волосы убраны. Спина ровная. Никаких украшений. Никакой улыбки. С такой мыслью, кажется, невозможно иметь ничего общего, кроме делового разговора. Но стоит вам начать с ней разговор — и через двадцать минут вы обнаруживаете, что уже обсуждаете бесконечность.
Ещё есть мысли легкомысленные. Они приходят без приглашения. Садятся на край сознания. Свешивают ноги. Ничего не объясняют. Улыбаются. И вдруг говорят: «А почему, собственно, знак «минус» — это «минус»?» После чего уходят. А вы остаётесь. До четырёх часов утра.
Есть мысли длинные. С ними особенно трудно. Они сначала кажутся совершенно непригодными для жизни. Вы читаете первое предложение и думаете, что автор, вероятно, немного перебрал с придаточными. Потом читаете второе. Потом третье. Потом внезапно обнаруживаете, что уже находитесь внутри этого предложения, как человек, вошедший в незнакомую комнату и только через десять минут понявший, что дверь за ним закрылась. И вот тогда выясняется, что длинная мысль обладает особой разновидностью соблазнения. Она не хватает вас. Она вас «затягивает». Она делает вид, что просто продолжает начатое. Но каждое следующее слово чуть-чуть изменяет предыдущее, каждое придаточное добавляет новый поворот, каждое уточнение отменяет прежнюю уверенность, пока вы, ещё недавно совершенно убеждённые в том, что знаете, о чём идёт речь, не обнаруживаете себя в совершенно другом месте. Это уже не рассуждение. Это прогулка. Причём прогулка по территории, которой до этого не существовало.

Самыми соблазнительными, однако, являются мысли, которые умеют притворяться формами. Именно здесь, вероятно, и начинается настоящая опасность. Потому что человек, глядя на красивую женщину, понимает хотя бы приблизительно, что с ним происходит. Он может сказать: «Она мне нравится». И этим как будто закрыть вопрос. Но попробуйте сказать то же самое о мысли. «Мне нравится эта мысль». И немедленно возникает необходимость объяснить — почему? А вот тут начинаются неприятности. Потому что мысль может нравиться не содержанием. Она может нравиться своей «конструкцией». Тем, как она устроена. Тем, как одно слово держит другое. Тем, как неожиданное следствие вырастает из совершенно невинной предпосылки. Тем, как два понятия, которые всю жизнь считались врагами, вдруг обнаруживают, что на самом деле они родственники. Тем, как нелепость внезапно оказывается точнее здравого смысла. Тем, как абсурд говорит правду без всякого намерения говорить правду.
И тогда человек начинает испытывать странное эстетическое удовольствие. Он уже не просто думает. Он любуется тем, как думает.
Это чрезвычайно опасная стадия, ведь с этого момента мышление перестаёт быть инструментом. Оно становится соблазнителем.

Я как-то наблюдал за одной мыслью почти целый день. Она и возникла странно, и была настолько нелепой, что я сначала решил её прогнать. Она сказала: «Если человек способен придумать то, чего никогда не было, то почему мы считаем воображение менее реальным, чем память?» Я хотел возразить. Но не успел. Мысль уже переоделась. Теперь она была философской. Потом исторической, потом почти бытовой, потом вдруг стала совершенно личной. Потом, совершенно бессовестно, превратилась в вопрос о смерти. Потом в вопрос о любви. Потом в вопрос о словах. Потом спросила, существует ли вообще человек вне тех форм, в которых он способен себя представить.
Я попытался закрыть блокнот. Но было поздно. Она!.. Она уже знала, что делает.

Мысль вообще обладает редкой способностью входить в человека без стука. Причём чем умнее человек, тем хуже обстоят дела.
Глупого человека мысль может не заинтересовать. Он посмотрит на неё и скажет: «Ну и что?».
А умный человек скажет: «Интересно». И это роковое слово. «Интересно». После него начинается всё. Интересно, почему. Интересно, зачем. Интересно, что будет, если. Интересно, а если не будет. Интересно, а если будет наоборот. Интересно, существует ли вообще «наоборот». Интересно, почему мы называем одну сторону лицевой, а другую оборотной. Интересно, кто вообще решил, что у мира есть лицевая сторона. Интересно, можно ли жить на обороте. Интересно, а где тогда будет лицо. Интересно...
И вот уже человек, который пять минут назад собирался сделать гимнастику, занимается метафизикой своего позвоночника. Причём позвоночник, как выясняется, тоже не прост. Он «молчит». Но что означает «молчит»? Может, он «думает»?
А не происходит ли в мышлении такого «лицедейства», когда одно действие талантливо переносится в другое?
А если язык постоянно переносит свойства?
А если мы вообще живём не среди вещей, а среди грамматических переносов?
Вот почему я считаю, что формы мышления значительно опаснее форм человеческого тела.
Тело соблазняет вас тем, что оно существует. Мысль соблазняет вас тем, что может существовать иначе.
Тело говорит: «Посмотри».
Мысль говорит: «Представь».
Тело ограничено. Мысль — нет. Тело стареет. Мысль может состариться, но может и омолодиться, может воскреснуть через тысячу лет, может изменить хозяина, может переселиться из книги в человека, из человека в книгу, из книги в другого человека, а иногда вообще неизвестно, где она находится, хотя последствия её присутствия обнаруживаются в архитектуре, войнах, религиях, городах, стихах, математических формулах и в том, почему люди до сих пор спорят о том, что именно имел в виду Платон.
Какая женщина способна на такое?
Хотя, конечно, некоторые женщины способны.
Но сейчас речь не о них.

Особенно соблазнительны формы мышления, которые кажутся завершёнными. Они выглядят так, будто всё уже ясно. Вот она — красивая, законченная мысль. У неё есть начало. Есть середина. Есть конец. Она стоит перед вами, как идеально сшитое платье. И человек думает: «Вот оно. Теперь я понял».
Но именно здесь следует быть осторожным. Потому что настоящая мысль редко бывает законченной. Законченная мысль подозрительна. Она напоминает человека, который слишком хорошо знает, что он прав. Настоящая мысль оставляет застёгнутой одну пуговицу. Или приоткрытым одно окно. Или незапертой одну дверь. Она как будто говорит: «Я, конечно, всё тебе объяснила. Но если хочешь, можешь посмотреть ещё вот туда». И показывает. Вы смотрите. Там ничего нет. Потом глаза привыкают к темноте. И оказывается, что там — целый город.

Наверное, поэтому я всегда относился с некоторым подозрением к людям, которые утверждают, что любят только ясность. Ясность хороша. Но она не соблазняет. Она раздевает предмет до костей и говорит: «Вот он». А тайна, напротив, оставляет предмет одетым. Она заставляет вас рассматривать складки. Подозревать карманы. Догадываться, что там, внутри. И чем дольше вы смотрите, тем меньше понимаете, где заканчивается предмет и начинается ваше собственное воображение.
Такова форма. Она никогда не бывает просто оболочкой. Она заставляет содержание вести себя определённым образом.
Форма — это не платье мысли. Форма — это способ, которым мысль смотрит на вас.

Есть формы мыслей, которые соблазняют своей точностью. Например: «Человек смертен». Прекрасно. Коротко. Безупречно. Но потом возникает вопрос: почему же тогда всё человеческое устроено так, словно человек бессмертен? И вот уже одна маленькая форма породила другую. А та — третью. А третья — четвёртую. И через некоторое время перед вами стоит целая вереница мыслей, которые, если бы имели ноги, давно ушли бы гулять по ночному городу.

Есть формы, которые соблазняют парадоксом. «Чтобы найти себя, нужно перестать искать себя».
Есть формы, которые соблазняют простотой. «Всё сложное состоит из простого».
Есть формы, которые соблазняют невозможностью. «Ничто не существует».
Есть формы, которые соблазняют своей наглостью. «Я ошибаюсь».
И особенно прекрасна форма: «Я ошибаюсь в том, что ошибаюсь».
Тут уже начинается почти неприличие. Мысль начинает раздеваться перед зеркалом собственной логики.

Но есть ещё более опасная форма. Это вопрос.
Вопрос вообще является высшей формой соблазнения. Ответ закрывает. Вопрос открывает. Ответ ставит точку. Вопрос ставит две точки, после которых человек обязан продолжать. Почему Зачем? Откуда? Куда? Что? Кто? Если? А если? А что, если?..
Вот это уже серьёзные заморочки, потому что вопрос не даёт человеку спокойно жить. Он может проснуться вместе с ним. Поехать вместе с ним в автобусе. Сесть рядом за столом. Пойти с ним в парк. Залезть с ним в постель. Проснуться на следующий день.
И всё это время молчать. Пока человек не скажет: «Ладно. Давай разберёмся».
И тогда вопрос улыбается. Он именно этого и ждал.

Есть люди, которых соблазняет красота. Есть люди, которых соблазняет власть. Есть люди, которых соблазняют деньги. Есть люди, которых соблазняет бессмертие. Есть люди, которых соблазняет возможность купить себе ещё одну пару туфель, хотя предыдущих семнадцати пар вполне достаточно.
Но существуют люди, которых соблазняет возможность «понять».
Это, вероятно, самая странная разновидность людей. Они могут прожить всю жизнь и не получить окончательного ответа. Но если им однажды удалось правильно поставить вопрос, они считают день прожитым не зря. Потому что вопрос оказался формой жизни.

И вот теперь я должен признаться в одном довольно неловком обстоятельстве.
Когда я начинал этот текст, я действительно думал о соблазнительных женских формах. Они мне нравились. И нравятся. Было бы странно утверждать обратное.
Но постепенно я обнаружил, что женская форма сама по себе тоже является мыслью. Не мыслью в буквальном смысле, конечно. Не надо сейчас вызывать анатомов, философов и представителей Министерства точности. Я говорю о другом.
Любая форма заставляет нас что-то додумывать. Мы видим изгиб — и достраиваем движение. Видим движение — и достраиваем характер. Видим характер — и достраиваем судьбу. Видим судьбу — и уже почти наверняка начинаем писать роман.
То есть форма соблазняет нас не тем, что она показывает. Она соблазняет нас тем, что заставляет воображать.
И вот здесь тело и мысль неожиданно встречаются. Оказывается, между ними нет такой уж большой разницы. И тело, и мысль имеют форму. И тело, и мысль способны производить впечатление. И тело, и мысль могут быть грубыми, тонкими, изящными, нелепыми, тяжёлыми, стремительными, угловатыми, округлыми.
Но мысль обладает одним преимуществом. Она способна соблазнить человека на то, чего ещё нет.

Представьте себе совершенно голую мысль.
Нет. Не надо. Это не то. Уберите воображение.
Я имел в виду мысль без украшений. Хотя и это невозможно, потому что мысль, едва появившись, уже принимает какую-нибудь форму.
Слово. Образ. Сравнение. Формулу. Вопрос. Шутку. Ошибку. Парадокс. Даже молчание. Молчание тоже форма. И иногда — самая соблазнительная.
Человек смотрит на пустую строку и вдруг понимает больше, чем после десяти страниц объяснений. Почему Потому что пустота предлагает ему самому стать соавтором.

Наверное, поэтому меня всегда особенно интересовали не мысли, которые знают ответ, а мысли, которые знают, где находится дверь. Потому что дверь — это тоже форма. Она не является помещением. Но без неё в помещение не войти. И мысль, которая открывает дверь, иногда важнее мысли, которая уже стоит внутри.
Вот почему я не слишком доверяю окончательным теориям. Окончательная теория напоминает женщину, которая настолько уверена в своей неотразимости, что перестаёт замечать, кто на неё смотрит.
А настоящая мысль — нет.
Настоящая мысль постоянно оглядывается. Она сомневается. Она меняет походку. Она может остановиться. Может вдруг рассмеяться. Может сделать вид, что уходит, хотя на самом деле ждёт, когда вы её окликнете. И если вы окликнули — всё. Она вернулась.

Самое удивительное состоит в том, что человек может сопротивляться соблазнительной мысли. Он может сказать: «Нет». Он может закрыть книгу. Выключить компьютер. Пойти спать. Но если мысль действительно хороша, она всё равно останется. Она будет лежать где-нибудь внутри сознания. Совершенно тихо. Как маленький перстень, который вы нашли в кармане старого пальто и не знаете, откуда он там взялся.
Через неделю вы вспомните о мысли об этом перстне. Вспомните через десять лет. А однажды, возможно, поймёте, что вся ваша жизнь после той минуты пошла немного иначе.
Вот это и есть настоящее соблазнение. Не когда вас заставили. А когда вы сами захотели.

Поэтому я теперь с некоторой осторожностью отношусь к красивым формам. Я смотрю на них и думаю: «Что ты от меня хочешь?»
Если форма молчит — ещё хуже. Если она отвечает — совсем плохо. Потому что тогда начинается разговор. А разговор — это уже мышление. А мышление, как мы выяснили, существо чрезвычайно соблазнительное. Оно может прийти к вам под видом женщины. Может прийти под видом мужчины. Может прийти в виде книги. В виде числа. В виде ошибки. В виде случайной фразы. В виде воробья, который совершенно бессмысленно прыгает по тротуару.
В виде собственного воспоминания. В виде чужого взгляда. В виде вопроса, который вы когда-то не задали.
И однажды, когда вы будете совершенно уверены, что поняли жизнь, оно подойдёт к вам и спросит: «А почему ты так решил?»
И всё. Вы опять пропали.

Вот почему я считаю, что самое соблазнительное в мире — не форма человеческого тела. И даже не форма человеческого лица. Не линия шеи. Не изгиб талии. Не походка. Не улыбка. Не платье. Не голое плечо.
Самое соблазнительное — это «форма, в которую мысль умудрилась себя облечь».
Потому что тело мы можем увидеть. А мысль — нет. Тело можно обойти. От мысли не убежишь. Тело может отвернуться. Мысль продолжит смотреть. Тело может исчезнуть за дверью. Мысль останется в комнате. Тело стареет. Мысль иногда становится только моложе. И самое страшное: тело может однажды перестать быть соблазнительным. А хорошая мысль — никогда. Она может ждать вас десятилетиями. Она может лежать в старой книге. Может быть записана на клочке бумаги. Может случайно прозвучать за соседним столиком. Может возникнуть во сне. Может прийти утром. Вы ещё не проснулись. Ещё не понимаете, где находитесь. Ещё не знаете, который час. И вдруг рядом возникает она. Совершенно невинная. Совершенно небольшая. Почти незаметная. И только слегка улыбается: «А что, если всё наоборот?».
И вы понимаете, что день начался. И что жизнь, вероятно, тоже. И что соблазнительные формы никуда не исчезли. Они просто оказались значительно умнее, чем вы предполагали.