Аланы и печенеги тюркский языковой массив

Аланы и печенеги: тюркский языковой массив от Приаралья до Кавказа. Первое тюркское прочтение аланской фразы Иоанна Цеца

О методе и авторе

Многое из того, о чём пойдёт речь, для привычного научного нарратива звучит непривычно — и для многих нонсенс. Это ожидаемо: полтора века иранизм алан был не теорией, а аксиомой, и попытка поставить его под вопрос воспринимается как покушение на святыню. Но данная работа — не дилетантская догадка и не декларация. Это труд историка, свободно владеющего карачаево-балкарским языком, знающего фольклор и нартский эпос не по книжным пересказам, а из живой традиции. Работа, в основе которой — годы полевых исследований, беседы со старожилами в горных ущельях Балкарии и Карачая, фиксация топонимов, обычаев, обрядовых формул и диалектных особенностей, которые не всегда попадают в академические словари. Сопоставление живого языкового материала с античными и средневековыми источниками — греческими, арабскими, армянскими, русскими, грузинскими — и с огромным пластом исследовательской литературы, прочитанной и осмысленной. Метод — не выдвижение гипотезы с последующим подбором фактов, а обратное: накопление фактов — топонимических, лексических, этнографических, документальных — и попытка найти систему, которая их объясняет без насилия над материалом. Логическое размышление, сравнение, сопоставление — и готовность признать слабые места там, где они есть.

I. Корень проблемы

Вопрос о происхождении и языке алан вот уже полтора века диктуется нарративом, созданным в кабинетах немецких и российских филологов XIX века. Этот нарратив — иранизм алан — построен на замкнутом круге: лингвисты объявили скифов, сарматов и алан ираноязычными, археологи приняли это как данность, и с тех пор любой материал «скифского типа» автоматически маркируется иранским. В. И. Абаев, главный систематизатор этой теории, использовал лишь около 30% скифской лексики из доступных античных источников — те слова, что имели хотя бы приблизительное иранское соответствие. Остальные 70% — проигнорированы.

Между тем средневековые авторы, современники алан, говорили совсем другое. Абу-ль-Фида в XIII веке прямо писал: «Аланы являются тюрками, которые приняли христианство. Поблизости находится народ также тюркской расы по имени Ассы». Ибн Саид, Ибн Халдун, Махмуд аль-Кашгари — все они классифицировали алан и асов как тюркские народы. Русская летопись сообщает: «Язык же ясский ведом есть, яко от печенежского рода родися». Вильгельм Рубрук зафиксировал, что немцы в Крыму называли куманов-тюрков аланами. Венгерские летописцы считали куманов и ясов одним народом.

Настоящее исследование не повторяет этот нарратив, а разбивает его — топонимикой, фольклором, живым языком и свидетельствами очевидцев, которых иранисты либо проигнорировали, либо использовали избирательно.

II. Откуда пришли
Карачаево-балкарский нартский эпос содержит прямое указание на исходную родину:

«Биз нартлабыз Сары Аркъадан аугьанла» — «Мы нарты, прибывшие из Сары Арка».

Сары Арка — Центральный Казахстан, Казахский мелкосопочник — территория, непосредственно прилегающая к Приаралью. Это та же степь, откуда, по историческим данным, вышли и огузы, и печенеги. Эпос, сохранённый в устной традиции горцев Центрального Кавказа, прямо называет эту степь прародиной.

Проклятие «Къула тюзде къалгъын сен» — «Чтобы ты остался в выжженной безводной степи» — хранит народную память о тех местах. «Къула тюз» — выжженные пустынные степи вокруг Аральского моря. Проклинать человека «остаться в къула тюз» — значит проклинать его остаться позади, в мёртвой пустыне, которую предки покинули.

Топонимы фиксируют два эпизода одной истории переселения. В Приаралье — «Къойла къырылгъан» — «Где овцы погибли». В Балкарии — «Къой сюрюлген» — «Где овец угнали». «Овцы» здесь — метафора: народ, отара, племя. Гибель отары на старой родине и угон её остатков на новую — две точки одного маршрута.

С. П. Толстов, руководитель Хорезмской археолого-этнографической экспедиции (1945–1957), пришёл к выводу, что в этногенезе народов Приаралья решающую роль сыграли «огузо-печенежские и кыпчакские племена». Л. С. Толстова в книге «Исторические предания Южного Приаралья» (1984) документировала этнонимы и топонимы в низовьях Амударьи, связанные с аланами и асами: «Кырк алан» («Сорок алан»), «Алан-яб», «Ишбай-ас-Хорезм». Она же зафиксировала легенду о приезде праотца племени каракалпаков-муйтенов на Кавказ — народная память Приаралья хранит знание о миграции на Кавказ.

III. «Нарт» — тюркский термин: три этапа жизни
Слово «нарт» — не иранское и не индоевропейское. Это тюркский термин, построенный на корне арт, который в карачаево-балкарском означает «перевал, горный хребет, спина» — и производно «опора, сила, власть». Вся географическая система наименований племенного союза построена на этом корне. Но «арт» — не только география. Это метафора человеческой жизни, где горный перевал — граница между этапами. Три слова, три префикса к одному корню — три стадии существования.

Молодость воплощает слово нарт. В карачаево-балкарском нарат — «сосна», дерево стройное, прямое, вечнозелёное. Нарт — «молодой, стройный, полный сил», по образу молодой сосны. Нарт — герой в расцвете, человек зелёного возраста. Эпос называется «нартским» не по имени народа, а по состоянию: эпос о молодости, о героях, не перешедших перевал старости.

Старость отражает слово къарт. Оно складывается из къар («снег», «белый») и арт («перевал»), буквально — «перевал, покрытый снегом», «белый перевал». В карачаево-балкарском къарт — «старик, старый»: человек, чьи волосы побелели, как снег на перевале. Он перешёл перевал молодости и стоит на заснеженном склоне. Къарт — не оскорбление, а почётное обозначение возраста: старец, прошедший путь.

Смерть передаёт слово аууш. В карачаево-балкарском аууш — «перевал», а форма ауушду буквально значит «он умер», «он перевалил». Смерть — последний перевал, за которым не видно, что дальше. Перейти аууш — значит перейти границу между жизнью и тем, что за ней.

Жизнь человека — подъём на гору. Молодость — зелёный склон, поросший соснами (нарт). Старость — заснеженный перевал (къарт). Смерть — переход за перевал, откуда нет возврата (аууш). Три слова, три префикса к одному корню — и всё на тюркском материале, без единого иранского элемента.

Связь с арт «перевал» подчёркивает единство всей системы: ас «перевал» — асы, народ перевалов; арт «перевал» — нарты, герои, чья жизнь измеряется перевалами; аууш «перевал» — последняя точка пути. География гор и ритм человеческой жизни — один язык, одна метафора, один корень.

Если «нарт» — тюркское слово, то и нартский эпос, сохранённый карачаево-балкарцами, — не заимствованный у иранцев сюжет, а собственное наследие тюркского народа, в котором предки назвали себя по стадии жизни, а не по крови. Нарт — не этноним. Нарт — состояние молодости, в котором герои живут вечно, потому что эпос не даёт им перейти перевал.

IV. «Нарты-гуртла» — народ волка
Если «нарт» — тюркский термин, означающий «молодой, стройный, как сосна», то полное самоназвание эпических героев — «нарт-гуртла» — добавляет второй ключевой элемент: волка.

«Гурт» (къурт, гурт) в карачаево-балкарском означает «волк». «Нарт-гуртла» = «нарты-волки» = «народ волка». Это не метафора, а прямое указание на тотемную принадлежность.

Волк — главный тотем тюркских народов. Миф о волчице (Боз Гурд — Серый Волк), спасшей и вскормившей праотца тюрков, — основополагающий миф тюркского мира. Легенда об Асене, мальчике, которого выкормила голубая волчица, известна от Пекина до Стамбула. Тюркские воины подражали волчьему вою в бою; волчья кожа была священной и табуированной к использованию. Этноним «башкорт» (башкир) сам трактуется как «вожак волков». Культ волка зафиксирован в китайских источниках с 964 года до н. э. В «Китаби-Деде Коркут» Казан-хан указывает, что его древние предки считали волка своим тотемом. В «Огуз-Наме» волк выступает как проводник, спасающий тюркский род.

Главный герой карачаево-балкарского нартского эпоса, Ёрюзмек, был найден младенцем кузнецом Дебетом «крепко обхватив шею громадной волчицы, сосал её молоко». Его первым именем было «бёрю сюммек» — «волчий выкормыш». Ёрюзмек — не просто герой, а волчий ребёнок, герой волчьего происхождения, а народ, который он ведёт, — «нарт-гуртла», народ волка.

В анализе эпоса, опубликованном автором данного исследования, подчёркивается: «Динамика роста и вскармливания как маркер избранности. Герой вскармливается волчицей и растёт "по часам" — эти мотивы подчёркивают его внечеловеческую природу и задают иной тип героической биологии по сравнению с осетинской традицией». Эпическое пространство вокруг Ёрюзмека жёстко привязано к высокогорью Центрального Кавказа — Эльбрусу, Малкарской и Чегемской теснинам, — что формирует уникальную локальную модель, отличную от осетинской, ориентированной на Дарьяльский коридор.

Волчий тотем — не заимствованный мотив. В осетинском эпосе тоже есть волчьи элементы (Уархаг = волк, Сослан закалён в волчьем молоке), но исследователи отмечают, что эти элементы могут быть заимствованы из тюркского субстрата. Ключевое различие: в карачаево-балкарской традиции волчий тотем — не эпизод, а самоназвание народа. «Нарт-гуртла» — не «нарты, у которых случайно есть волчья история», а «волчий народ», народ, чьим тотемом и происхождением является волк.

Если нарты — волчий народ, а волк — тюркский тотем, то нартский эпос — тюркский эпос: не заимствованный у иранцев, не унаследованный от «скифов-иранцев», а коренящийся в той же тотемной системе, которая породила миф об Асене, легенду о Боз Гурде и миф об этногенезе всех тюркских народов.

V. Свидетельство ал-Бируни и смешанный характер аланского языка

Аль-Бируни (973–1048), хорезмиец, местный свидетель XI века, сообщает: аланы и асы жили вместе с печенегами по нижнему течению Амударьи, «на бывших землях печенегов», и язык их — «смешанный из хорезмийского и печенежского». Из-за изменения русла Амударьи они были вынуждены переселиться на побережье Хазарского моря — Каспия. То есть ушли на запад, к Кавказу и Причерноморью.

Это свидетельство — ключ к пониманию «смешанного характера» аланского языка. Печенежский — тюркский язык. А. Шербак считал язык печенегов в своей основе тюркским с элементами иранской лексики. Я. Пилипчук отмечает: «Данные ономастики и антропонимии, зафиксированные в письменных источниках, указывают на то, что язык печенегов был тюркским».

Следовательно, когда ал-Бируни пишет, что язык алан-асов «смешанный из хорезмийского и печенежского», он фиксирует не чисто иранский язык, а язык, в котором тюркский (печенежский) компонент составляет половину — не внешнюю примесь, а структурную часть. Печенеги — тюрки, и аланы — тюрки, и жили они вместе в Приаралье задолго до выхода на Кавказ. «Смешанный характер» аланского языка означает не «иранский с тюркскими заимствованиями», а тюркский язык с печенежским тюркским компонентом и хорезмийским иранским элементом. Тюркский — основа. Печенежский — родственный тюркский слой. Иранский — компонент, но не доминанта.

Важно подчеркнуть: иранские элементы в языке предков карачаево-балкарцев — это не заимствования от осетин и не следствие «тюркизации иранского народа». Это следы древнего контакта с иранскими племенами в период Сары Арки — до VII века до нашей эры, когда тюркские и иранские племена жили в непосредственном соседстве в степях Приаралья и Центрального Казахстана. В этой контактной зоне языковый обмен был естественным и неизбежным: иранские слова проникали в тюркскую речь, но не меняли её структуры. Предки карачаево-балкарцев принесли эти иранизмы с собой на Кавказ — как уже усвоенный слой, как контактное явление, а не как свидетельство иранской идентичности. Иранисты же приняли контактные иранизмы за «доказательство» ираноязычия — логическая ошибка, подобная тому, как наличие арабских слов в тюркских языках никто не считает доказательством семитского происхождения тюрков.

Древнерусский перевод «Иудейской войны» Иосифа Флавия прямо подтверждает: «Язык же ясский (аланский), как известно, от печенежского рода происходит». Это не ал-Бируни — это независимая русская летописная традиция, и она связывает аланский язык с печенежским — тюркским.

Р. Г. Кузеев на основании свидетельства ал-Бируни сделал приписку: «Хорошо доказано, что башкиры тюркизированные иранцы (может быть асы, аланы)». Ирония здесь глубокая и показательная. Если аланы и асы — тюрки (а именно это фиксируют ал-Бируни, аль-Кашгари, Ибн-Рустэ, русские летописи), то называть башкиров «тюркизированными иранцами» — значит повторять тот же круговой аргумент: сначала объявить предков иранцами (без доказательства), а затем объяснить тюркский язык потомков «тюркизацией». Но если предки были тюрками, то никакой «тюркизации» не требовалось — язык был тюркским изначально. Примечательно, что тот же ярлык «тюркизированные иранцы» навешивали и на балкарцев — как будто существует шаблон, по которому любой тюркский народ Кавказа и Приаралья обязан быть «перекрещенным» иранцем. Кузеев, сам того не осознавая, подтвердил: и башкиры, и балкарцы — тюрки, а «иранский субстрат» — лишь удобная конструкция, объясняющая то, чего не нужно объяснять.

VI. «Беченек» — отрезанные

Ниже представлен оригинальный этимологический анализ, предложенный в данном исследовании.

Если предки балкарцев и печенеги вышли из одного приаральского массива, то их разделение — не случайность, а ключевое событие, отразившееся в самом этнонимe.

Печенеги «рано отделились от остальных огузов» — фиксирует исследователь Константин Рыжов. Они были оттеснены из Приаралья кимаками и самими огузами. Константин Багрянородный сообщает поразительную деталь: печенеги, оставшиеся на Урале и Поволжье, носили укороченные верхние одежды — чтобы показать свою отрезанность от сородичей. Сама идея «отрезанности» была для них осмысленной.

Тюркский корень bi;- означает «резать, кроить, отрезать» (ср. турецкое bi;mek — резать, кроить). В карачаево-балкарском и других тюркских языках уменьшительный аффикс -ek/-ik образует формы с оттенком «малый, незначительный». Словообразование bi;- + -ek передаётся как «отрезанные» — «би ченек» — «беченек» — «те, кто отрезан от основного массива». Эта этимология укладывается в тюркскую морфологию естественнее, чем классическая версия от bacanak «свояк». И, в отличие от «свояка», она объясняет, почему народ получил такое название: потому что он действительно был отрезан. Константин Багрянородный фиксирует, что печенеги маркировали свою отрезанность одеждой; само название народа, согласно предложенному анализу, фиксирует то же — на языковом уровне.

Академическая публикация последних лет уже связала этноним «печенег» с прототюркским корнем bi;- «резать» и суффиксом -(i)k, что независимо подтверждает предложенное в данном исследовании чтение.

VII. «Алан» — житель равнины

Если «беченек» — отрезанные, то «алан» — не этноним, а географический термин.

Слово алан во множестве тюркских языков означает «равнина, долина, поляна, открытое место». Древнетюркское alang — «плоская, ровная местность» (зафиксировано Махмудом аль-Кашгари в XI веке). Турецкое alan — «площадь, поляна». Татарское алан — «прогалина, долина». Казахское алан — «открытая местность». Карачаево-балкарское алан — «равнина, поляна».

В русской диалектной ойконимии зафиксировано алань — «низменное травянистое место, луг, пастбище», заимствованное из тюркских. В крымской топонимике: Даир-Алан — «круглая поляна», Казас-Алан — «лесистая гора с поляной», Орта-Алан — «большая поляна среди леса». Везде «алан» — топонимический термин, обозначение места, а не народа.

Аммиан Марцеллин в IV веке — главный античный источник об аланах — определял их название как географическое понятие, «обнимающее целую группу народов, живущих за Танаисом на границе Азии и Европы в кочевом быту». В. Миллер, основоположник теории ираноязычия алан, сам отмечал, что для Марцеллина «название аланов — понятие географическое».

Французская компиляция 1798 года (на основе материалов Гильденштедта, 1770-е) прямо сообщает: «Имя Аланы редко употребляется в расширительном значении, принятом Марцеллином; но обычно она даётся только народам, населяющим северную часть Кавказа, от горы Беш-Тау до Каспийского моря». Фридрих Боденштедт в книге «Die V;lker des Kaukasus» (1848) описывает алан в той же географической традиции — как жителей территории, а не как иранский этнос.

Аланы — не иранский этнос. Аланы — равнинные асы. Те, кто ушёл за Эльбрус, на северную равнину. «Алан» — это «житель равнины», от тюркского алан = «равнина».

VIII. «Асы» и «басиане» — люди перевалов

Тюркский корень ас- означает «перевал». Казахское асу — «перевал». В Заилийском Алатау есть плато и перевал Асы — прямо от корня ас- «перевал». Общетюркский географический термин бас/баш — «вершина, исток, голова» — характерен для всей Средней Азии, Кавказа, Анатолии и Крыма.

«Басиане» состоит из корня «Бас/Баш» — вершина, исток; Бас/Пас — перевал; с древнетюркским формантом «Ан», указывающим на обладание. Значение — «владение перевалами и истоками горных рек». «Асы» — народ, владевший высокими перевалами. «Басиане» — владеющие вершинами и истоками. Это не самоназвания этносов, а географические обозначения по месту жительства: люди перевалов, люди горных ущелий.

Мовсес Хоренаци в V веке описывает булгар, живших «в долинах или длинных и глубоких горных ущельях». Область, куда они переселились в Армении, называлась «Верхний Бассеан». Древнегреческое Фазис и грузинское Басиан — это одно и то же название. Грузинские источники XIV–XVIII веков называют басианами балкарцев. Цепочка: Фазис, затем Басиан, затем Басен (Армения), затем Басиани (грузинское название балкарцев) — единый этнотопонимический корень. Басиане — это балкарская ветвь.

Самое раннее упоминание Фазиса — греческой формы того, что позже станет «Басиан», — содержится в «Теогонии» Гесиода (VIII век до н. э.), где Фазис перечислен среди рек, рождённых Океаном и Тефией: «Фемида родила Океану богатыря водоворотами реки: ... Фазисъ...». Это отодвигает документальную цепочку басиан/фазис на восемь столетий раньше грузинских хроник. Цепочка: Фазис (Гесиод, VIII в. до н. э.) — Басиан (грузинские источники, XIV–XVIII вв.) — Басиани (грузинское название балкарцев) — единый этнотопонимический корень, прослеженный на протяжении двух с половиной тысячелетий.

IX. «Коракси» — къоруучу, охраняющие стену

Гекатей Милетский в VI веке до н. э. упоминает кораксов — племя вблизи Кавказа — и Кораксийскую стену с Кораксийской страной. Дюбуа де Монпере в 1833 году отождествил руины Келасурской стены с античной Кораксийской стеной. Статья В. Т. Мусбаховой в журнале «Индоевропейское языкознание и классическая филология» (ВАК, 2018) локализует: «За названием Коракс стоит гора Эльбрус, с которой берёт истоки река Кубань. Кораксийские горы можно отождествить с западным Кавказом». Кораксийская накидка — кавказская бурка, изделие из шерсти горцев Приэльбрусья.

В карачаево-балкарском языке: къоруулау — «защита, оборона, охрана»; къарауул — «сторож, охранник»; къоруучу — от къоруу «защита» + аффикс деятеля-чу = «охраняющий, страж, защитник». «Коракси» — эллинизированная форма тюркского «къоруучу». Коракси — охраняющие Кораксийскую стену. Это не этноним, а функциональное обозначение: стражи, защитники стены у Эльбруса.

Кораксы документированы с VIII–VI веков до н. э. Гесиод (VIII в. до н. э.) в «Теогонии» упоминает Фазис — реку, название которой связано с басианами. Гекатей Милетский (VI в. до н. э.) прямо называет кораксов: «Кораксы, племя колхов, вблизи колов. Кораксийская стена и Кораксийская страна». По данным Николаса Витсена со ссылкой на Птолемея: «Плиний делает его источником из гор Тартариена, что над Колхидой, которую он называет Кораксиэлем». Таким образом, кораксы — предки карачаевцев — один из древнейших документированных народов Центрального Кавказа.

Тот же Иоанн Цец в «Хилиадах» (329-я история) сообщает, что кораксийская шерсть — вторая по качеству после милетской, и цитирует стих Гиппонакта о «кораксийской накидке». Кораксийская накидка — кавказская бурка, изделие из шерсти горцев Приэльбрусья. Статья Мусбаховой (2018, ВАК) выдвигает гипотезу: этноним «карачаевцы» восходит к древнему названию, давшему грецизированную форму K;rakoi, образованному от местного названия горы Эльбрус с основой *Karak-/Kark-. Таким образом, кораксы античных источников — это предки современных карачаевцев. И если басиане грузинских хроник — это балкарцы, то коракси Гекатея и Цеца — это карачаевцы: две ветви одного народа, обозначенные по двум функциям — владение перевалами (басиане/балкарцы) и охрана стены (коракси/карачаевцы).

Цец — один и тот же автор, который и записывает аланскую фразу, и сообщает о кораксийской шерсте народа Приэльбрусья. Это не два разных источника, а один эрудит, чьи знания о Кавказе включали и алан, и кораксов — жителей одной горной территории. Кораксийская шерсть, бурка из Приэльбрусья, — не побочная деталь, а ключевое свидетельство: Цец знал, о ком писал, и его сведения о кавказском мире опирались на реальное знакомство с продукцией горцев, а не на книжную традицию.

От стражи к имени: Къарча и сторожевые башни

Связь кораксов с тюркским корнем къоруу «защита» получает подтверждение в карачаево-балкарском эпосе и топонимике. В карачаево-балкарской традиции известны къарча къала — сторожевые башни, возводившиеся на перевалах для охраны рубежей. Предание о Къарче прямо сообщает: узнав о вооружённых людях, приходящих из-за перевала, Къарча «изучил местность и возвёл на перевале сторожевую башню», развалины которой сохранились до наших дней под названием «Къарча къала». Фонд «Кюнлюм Эль» фиксирует крепость «Болат-Кала» (XII–XIII вв.) с альтернативными названиями Къарча-Къала, Къара-Къала — боевое укрепление, завершавшее оборонительную систему района. Башня къарча къала — не жилище, не дворец, а именно сторожевой объект на перевале: материальное воплощение функции къоруучу.

Имя Къарча — легендарного героя, родоначальника карачаевцев — в свете этой цепочки предстаёт не как личное имя, а как институционализированный титул. Институт гуманитарных исследований КБР прямо характеризует Къарчу как «трансисторического персонажа», чьи проекты «реализуются через деятельность его потомка с аналогичным архетипическим именем»: «старший Къарча» и «младший Къарча» — носители одного имени в разные эпохи. Это академическое признание того, что «Къарча» — не имя одного человека, а номинологическая константа, институт, переходящий от поколения к поколению. Этимологическая параллель подкрепляет это чтение: «Карча — имя героя, чора — воин; труженик» (Ахматова, 2009). «Чора» — тюркское слово, означающее стража, дружинника, — семантически тождественное къоруучу.

Все карачаевские княжеские роды возводят свою генеалогию либо к самому Къарче, либо к его сподвижникам. Если «Къарча» — титул командира стражи рубежа, то карачаевские роды ведут происхождение от дружины, охранявшей границу. Народ произошёл от стражей стены — тех самых кораксов, которых Гекатей Милетский зафиксировал у Кораксийской стены в VI веке до н. э.

Цепочка: къоруу (защита) — къоруучу (страж) — къарча къала (сторожевая башня на перевале) — Къарча (титул командира стражи, ставший именем легендарного героя-родоначальника) — связывает античные свидетельства с живой карачаево-балкарской лексикой, эпосом и материальными памятниками, не требуя искусственных заимствований.

Греки записывали эти тюркские географические и функциональные термины своими буквами. Через 2500 лет немецкие филологи стали искать в этих записях иранские корни — которых там не было.

X. Сакральная география: Бештау, бешик, Мингитау — колыбельная гора

Тюркская географическая система на Центральном Кавказе включает не только функциональные обозначения (ас, алан, басиан, коракс), но и сакральную географию — систему мест, отмеченных как изначальные, неразрывные, колыбельные.

Бештау — пять гор. «Беш» = пять, «тау» = гора. Бештау — пятиглавая гора Центрального Кавказа, сакральный центр Пятигорья. Название прозрачно тюркское: «пять гор». Пять вершин — не случайность: они отражают сакральное число пять, которое проходит через всю систему: «беш» как корень в «Бештамак» — «пять устьев», «бешик» — колыбель. Гора была священной с древних времён, местом языческих обрядов; вершины считались обителью богов. Название «Бештау» в исторических источниках выступает как название Центрального хребта Кавказских гор от Казбека до Минги-тау (Эльбруса).

Бешик — колыбель. «Бешик» в карачаево-балкарском означает «колыбель» — но не просто предмет мебели. Колыбель — то, что неразрывно, то, с чего начинается жизнь. В карачаево-балкарской традиции «Таулу Бешик» (Горская колыбель) — не вещь, а культурный символ. Колыбель шагает: «Бешикни тебрет» — «двигай бешик» — и колыбель движется, оставаясь на месте, символизируя жизнь, которая шагает, оставаясь укоренённой. Ноги колыбели называются «къылыч» — «мост жизни между смертью и жизнью». В работе «Таулу Бешик» (2024) этот обычай задокументирован как живая традиция, а не историческая память.

Мингитау — колыбельная гора. «Минги» = вечный, тысяча; «тау» = гора. Минги-тау (Эльбрус) — «вечная гора». В нартском эпосе Минги-тау — не просто высочайшая вершина, а колыбель народа. Младенец Карашауай был положен к подножию скалы Минги-тау; его колыбель была сделана изо льда: «Бузладан да бешик а этгенди» — «из льда сделала колыбель»; сосульки вечных ледников Минги-тау служили ему вместо материнского молока: «Буздан а эмчек этип, аузуна салгьанды» — «из льда сделав соску, дала [ребёнку]». Карашауай был вскормлен льдом Эльбруса. Это не метафора — это прямое утверждение, что гора — мать, колыбель, источник жизни.

Ни один другой народ Кавказа не имеет понятия «колыбельной горы». Ни осетины, ни кабардинцы, ни ингуши, ни чеченцы, ни один другой кавказский народ не называет ни одну гору своей колыбелью. Только карачаевцы и балкарцы обладают этим понятием — и оно задокументировано не в научных реконструкциях, а в самом эпосе, в живой традиции «Таулу Бешик», в повседневной речи народа. Понятие колыбельной горы — не культурное заимствование, а фундаментальная, уникальная черта карачаево-балкарской сакральной географии, связывающая народ с горой, из которой он вышел и к которой возвращаются эпические герои.

Цепочка: Бештау (пять гор) — бешик (колыбель) — Мингитау (вечная гора, колыбельная гора) — нартский эпос (Карашауай, вскормленный льдом Эльбруса) — единая система сакральной географии, целиком тюркская по языку и смыслу, без единого иранского элемента.

XI. Свидетельства очевидцев

Иоганн Гильденштедт, академик Российской Императорской Академии наук, путешествовавший по Кавказу в 1770–1773 годах, прямо писал о балкарцах: «Жители её [Бассиянии/Балкарии] определённо татарского происхождения. Сей язык им природный, и оного ни от какого из соседственных не получили». Это свидетельство очевидца, записанное до создания теории ираноязычия алан.

Переписи Дигории 1847 и 1886 гг.: «Во всех населённых пунктах Дигории живут балкарцы, отмеченные как "Ассы"». Осетины называли «асами» не себя, а балкарцев.

Фредерик Дюбуа де Монпере, швейцарский археолог, путешествовавший по Кавказу в 1832–1834 годах, в четвёртом томе «Путешествия вокруг Кавказа» зафиксировал: он приехал к осетинам и спросил их об их «Ас-Аланских корнях». Те ответили: «Никакие мы не асы, не аланы. Нам их привязывают, но мы этого не признаём. Асы и Аланы — это Балкары и Чегемы». Это запись 1833 года. Осетины сами не считали себя асами и аланами. Они указали на балкарцев. Дюбуа де Монпере не считал осетин потомками алан — он возводил их к мидянам и приазовским меотам. Иранисты взяли у него только то, что было удобно, и отбросили его собственную версию и его свидетельство.

XII. Голос из депортации: устное свидетельство Жатая Магомедовича Геляева
Среди свидетельств, связывающих аланский этноним с тюркским языком, есть одно, которое не найти ни в академических публикациях, ни в архивных фондах. Это устный рассказ, переданный автору лично, — рассказ человека, прошедшего депортацию балкарского народа.

Сведения об информанте. Жатай Магомедович Геляев родился в 1927 году в Верхней Балкарии. По национальности — балкарец. В период репрессий, когда балкарский народ был депортирован, он был выселен в Казахстан по национальному признаку. 28 июня 1994 года Жатай Геляев был реабилитирован. Архивное дело хранится в фондах МВД Кабардино-Балкарии (ф. 47, оп. 7, д. 217). Человек с острым умом и глубоким знанием жизни во многих его проявлениях, родом из Черекского ущелья Балкарии — носитель балкарского языка с его диалектными особенностями.

В 1946 году, находясь в Казахстане в депортации, Жатай Геляев случайно встретил людей, которые разговаривали на его родном балкарском языке. Он подошёл и спросил, откуда они переселились. Ответ был неожиданным: «Мы не переселялись. Мы местные жители. Мы аланы».

Геляев вспоминал, что тогда, в 1946 году, он не придал этим словам особого значения. Встреча с людьми, говорящими на твоём языке, в многонациональном мире Центральной Азии не казалась чем-то экстраординарным — тюркские языки родственны, и взаимопонимание между их носителями не редкость. Только позже, когда он стал читать газеты и журналы, и уже в беседе с автором данного исследования, Жатай вернулся к этому воспоминанию — и понял его значение.

Люди, назвавшие себя аланами, не были переселенцами с Кавказа. Они были местными жителями Казахстана. Они говорили на языке, понятном балкарцу из Черекского ущелья. И они называли себя аланами — не как учёный термин, не как книжную реконструкцию, а как живое самоназвание.

Три элемента этого свидетельства заслуживают отдельного внимания.

Первое: язык. Люди в Казахстане, назвавшие себя аланами, говорили на языке, понятном балкарцу. Это не «похожий тюркский язык» и не «родственный диалект», а язык, на котором Геляев — носитель балкарского, причём из конкретного ущелья с его диалектными особенностями — понял их и они поняли его. Это указывает на близкое, если не тождественное, языковое родство. Если бы эти «аланы» говорили, скажем, на казахском, Геляев — человек, живший в Казахстане и, безусловно, владевший казахским — не стал бы удивляться: он бы просто различил казахскую речь. Он удивился именно потому, что услышал свой язык.

Второе: самоназвание. Люди назвали себя «аланами» — и это в 1946 году, в казахстанской степи, вдали от Кавказа, от научных дискуссий, от теорий иранизма или тюркизма. Они не «пришли» к этому названию через чтение книг. Это было их живое, бытовое самоназвание. Этноним «алан» как самоназвание живого народа, не в книжном учёном тексте, а в устной речи жителей Центрального Казахстана — в точности то, что прогнозирует модель, изложенная в данном исследовании: «алан» — не иранский этноним, а тюркский географический термин, ставший самоназванием, и он живёт у тюркских народов от Приаралья до Кавказа.

Третье: локализация. Встреча произошла в Казахстане — в той самой Сары Арка, которую нартский эпос называет прародиной (раздел II). Если эти люди — потомки того же племенного массива, что и балкарцы, и если «алан» — их древнее самоназвание, сохранённое в Приаралье, то встреча Жатая Геляева с «аланами» в Казахстане — это не случайность, а закономерность: народ, часть которого ушла на Кавказ и стал балкарцами и карачаевцами, а часть осталась в степи, сохранил и общее название, и общий язык. Геляев встретил тех, кто остался.

Свидетельство Геляева перекликается с данными Л. С. Толстовой, которая в низовьях Амударьи зафиксировала топоним «Кырк алан» — «Сорок алан» (раздел II). Перекликается и с тем, что этноним «алан» как самоназвание зафиксирован у двенадцати тюркских народов — но не у иранских (раздел XXV). Перекликается и с легендой, записанной Толстовой, о приезде праотца каракалпаков-муйтенов на Кавказ — народная память Приаралья хранит знание о миграции на Кавказ и, следовательно, о тех, кто остался.

Жатай Геляев не был учёным. Он был очевидцем. Он рассказал то, что видел и слышал, без теоретических построений. Именно поэтому его рассказ — не аргумент в полемике, а факт, который любая теория должна объяснить. Тюркская модель объясняет его естественно: аланы — тюрки, часть ушла на Кавказ, часть осталась в степи, и язык, и самоназвание сохранились у обеих ветвей. Иранская модель объяснения не предлагает: если аланы были ираноязычны, то почему в 1946 году в Казахстане люди, называющие себя аланами, говорят на тюркском языке, понятном балкарцу?

Геляев не придал значения встрече сразу. Он вернулся к ней позже — когда жизнь, чтение и размышления дали ему контекст. Это делает его свидетельство ещё ценнее: он не подгонял воспоминание под теорию, а вспомнил его, когда теория стала ему известна, и сопоставил.

XIII. Иоанн Цец — автор и контекст
Иоанн Цец (ок. 1110 — после 1180) — византийский поэт, грамматик, эрудит. По материнской линии — потомок родственницы императрицы Марии Аланской, дочери грузинского царя Баграта IV. Через эту родственную связь был связан с аланским миром.

В эпилоге «Теогонии» (1140-е годы) Цец приводит приветственные фразы на семи языках: «скифском» (на деле куманском), «персидском» (тюркско-сельджукском), латинском, аланском, русском, арабском и еврейском — с греческим переводом каждого. «Скифская» фраза — бесспорно тюркская: она содержит «Salamalek» — тюркское произношение арабского «As-sal;mu ;alaykum». Цец записывал тюркскую речь греческими буквами — это подтверждённый факт, не гипотеза.

Тот же Цец в «Хилиадах» сообщает о кораксийской шерсте народа Приэльбрусья (см. раздел IX). Цец — один автор, чьи знания о Кавказе включали и алан, и кораксов — жителей одной горной территории.

XIV. Топонимический и этнический субстрат

Балкарцы и карачаевцы — один народ, разделённый административно. В нартском эпосе предки балкарцев и карачаевцев — асы и аланы; «Ас», «Алан», «Таулу» — синонимы одного значения: горцы. Этноним «алан» в карачаево-балкарском — живое обращение друг к другу.

Анализ топонимии Северной Осетии через карачаево-балкарскую лексику выявил системный тюркский субстрат. Подмена балкарских гидронимических показателей на созвучные осетинские — фиксируемое искажение. Балкарский аффикс -дан — это аффикс исходного падежа (отвечает на вопрос «откуда? из?»), общетюркский по происхождению: таудан «из гор», шаудан «из источника», къара шаудан «из подземной чистой целебной воды». В топонимике этот аффикс маркирует источник, точку выхода воды «откуда берётся». Осетинское дон — «река» — лексема совсем другой природы: самостоятельное существительное, не падежный аффикс. Созвучие -дан и дон — случайность, которую иранисты используют для присвоения балкарских топонимов: каждый балкарский «-дан» (источник, «откуда») объявляется осетинским «-дон» (река). Но «-дан» — это не слово «река», а грамматический показатель направления, исходной точки. Подмена кам «река» на осетинское ком «ущелье» — аналогичное искажение: каждый «-кам» — это действительно река, а не ущелье. Арт-тюз, Эльхотово, Суларта, Карджин, Терек, Уларг, Тунта, Арадан — топонимы с надёжной балкарской этимологией, подтверждённой географией. Критерий субстрата: чем непонятнее топоним для осетина, тем вероятнее, что он тюркский — утрата смысла для современного населения означает, что слово не из его языка.

XV. Гидронимия и ойконимия: Балык, Басхан, Балык баши, Кошбек, Бештамак, касахи

Тюркская топонимическая система на Центральном Кавказе — не набор случайных названий, а функциональная схема, где каждый топоним описывает положение, свойства и назначение объекта. В разделах VII–IX уже показано, как этот принцип работает для этнонимов и функциональных обозначений: «алан» — равнина, «ас» — перевал, «басиан» — владелец вершин, «коракс» — страж стены. Ниже показано, что тот же принцип управляет гидронимией и ойконимией — названиями рек, поселений и ориентиров, связывающих Кавказ с Приаральем и степью.

Балык — рыбная река и поселение на равнине. «Балык» в тюркских языках — «рыба». Как гидроним — «рыбная река», река, богатая рыбой. Но «Балык» — не только гидроним, но и ойконим — название главного поселения на равнине. Поселение у рыбной реки, на равнине (алане), у подножия гор, куда спускались горцы. В тюркской топонимии поселения часто называются по главному ресурсу или природному признаку. «Балык» — «рыбное поселение», поселение у рыбной реки, на равнине.

Поздний фонетический вариант гидронима — Малка. Чередование б/м — засвидетельствовано как двустороннее: бийик/мийик «высоко», биз/миз «шило», болжал/молжал «срок», база/маза «сила» (раздел XX). Чередование балык — малка — не случайность, а проявление той же фонетической закономерности. «Балык» и «Малка» — одна основа в разных произношениях. Со временем вариант «Малка» закрепился как официальное название реки, а исходное «Балык» сохранилось как имя поселения.

Балык баши — верх поселения. «Баш/баши» — «голова, верх, начало, вершина» — тот же корень, что в «басиане» (раздел VIII). В ойконимии баш означает не только «исток реки», но и «верхнюю часть поселения» — верх аула, верх города. Балык баши = «верхняя часть Балыка» = «верх поселения Балык». Это составной топоним: название поселения (Балык) + указание на его часть (баши — верх). Такие конструкции характерны для тюркской ойконимии: верх аула, низ аула, старый аул, новый аул — всё маркируется через определители. Наличие топонима «Балык баши» подтверждает, что Балык — не просто река, а поселение, имеющее «верх» и, следовательно, «низ», то есть пространственную структуру жилого места.

Басхан / Баксан — исток-приток. Гидроним «Басхан» (в современном варианте «Баксан») строится на двух тюркских корнях. Бас/баш — «вершина, исток, начало, голова» — корень, уже разобранный в разделах VIII и IX. Кан/хан — «кровь», но в гидрографическом контексте — «приток, водная жила», метафорически: «кровеносный сосуд» реки. Тюркская гидронимия работает метафорически: приток — не «малая река», а «жила», по которой вода поступает в главную реку, как кровь по сосудам. Чередование кан/хан — фонетическая норма (в цокающем диалекте къ — хъ, раздел XX). Чередование с/к (Басхан — Баксан) — системное явление. Таким образом, Басхан = бас «исток» + кан/хан «приток» = «исток-приток», «начальный приток» — приток, который начинается в горах, с истока, и питает главную реку Балык. Это точное функциональное описание: не «имя собственное», а описание гидрологической роли объекта.

Связь Басхана с Балыком подтверждается географически: Баксан — главный приток реки Малка (Балык). Топоним фиксирует именно эту функцию: «исток-приток, питающий рыбную реку».

Кошбек / Косбек — крепко соединённая пара вершин. Топоним, связанный с горой Казбек, читается через два тюркских корня. Кош — «пара, соединение, ставить рядом»; в карачаево-балкарском кош — «соединять, ставить вместе». Бек — «крепкий, твёрдый, прочный», в топонимах — маркер прочности и высокого статуса объекта. Кошбек = «крепко соединённая пара» — описательное название двойной вершины. Вариативность Косбек/Кошбек объясняется регулярным чередованием с/ш в тюркских диалектах. Гора Казбек — двуглавая; топоним фиксирует именно эту морфологию: «две вершины, стоящие прочно вместе». Это не имя собственное, а функциональное описание, построенное по тем же правилам, что и «Басиане» («владеющие вершинами») или «Коракси» («охраняющие стену»).

Бештамак — горло пяти рек. «Бештамак» — прозрачная тюркская конструкция, построенная на соматической метафоре: беш «пять» + тамакъ «горло». В карачаево-балкарской языковой традиции соматические термины регулярно переносятся на географические объекты: «горло» реки — её устье, горловина долины, место, где потоки сходятся и «вливаются» друг в друга. Такая телесно-пространственная логика характерна для тюркского восприятия ландшафта: тело человека становится моделью пространства. В случае Бештамака модель работает буквально: топоним обозначает место слияния пяти крупных рек Центрального Кавказа — Балык (Малка), Басхан (Баксан), Чегем, Черек и Терек. «Горло пяти рек» — это устьевый узел, где горные потоки выходят на равнину, соединяются и формируют единую гидрографическую систему. Подробному разбору этого топонима посвящён отдельный раздел XVI.

«Бес» как система указателей-переходов. Числительное «пять» — беш в карачаево-балкарском, бес в других тюркских диалектах — в топонимии работает не как счёт, а как система ориентиров и указателей для переходов. Бештау — «пять гор» как сакральный ориентир, пять вершин, видимых издалека, служащих маяками. Бештамак — «горло пяти рек» как речной узел, маркирующий схождение потоков. Бешик — «колыбель» как сакральный центр, отправная точка жизни. Во всех случаях «бес/беш» — не просто число, а маркер узловой точки, ориентира, перехода: место, где сходятся пути, где начинается движение, где нужно повернуть или выбрать направление. Это система навигационных указателей, построенных на одном корне и работающих от Приаралья до Кавказа и Закавказья. Тюркские народы, вышедшие из степи в горы, маркировали узловые точки маршрутов через «бес» — пять ориентиров, пять переходов, пять вершин — и эта система сохранилась в топонимии на протяжении тысячелетий.

Касахи — не касоги. В историографии закрепилось чтение «касоги» — народ, упоминаемый в русских летописях в связи с Кавказом. Но в живой топонимической и этнонимической традиции фиксируется форма касахи — не «касоги», а «кас-ахи». Это чтение поддерживается цепочкой топонимов с тем же корнем: Косбек/Кошбек (парная вершина, Казбек), Басхан/Баксан (исток-приток) — где корень кас/кос/бас системно чередуется с теми же фонетическими переходами (к/б, с/ш), что и в остальных тюркских топонимах региона. «Касахи» — не адыгское и не иранское слово, а тюркское обозначение группы, связанное с той же системой функциональной топонимии.
Часть касахов, по преданиям, проживала в Борчалинском уезде Грузии — что подтверждает протяжённость тюркского языкового массива от Приаралья через Центральный Кавказ до Закавказья.

Цепочка топонимов: Балык (рыбная река, поселение на равнине) — Балык баши (верх поселения) — Басхан (исток-приток, питающий Балык) — Малка (поздний вариант Балык) — Кошбек (крепко соединённая пара вершин) — Бештамак (горло пяти рек) — касахи (тюркское обозначение группы, не касоги) — образует единую функциональную систему, где каждый элемент описывает функцию и положение объекта. Река — рыбная. Приток — исток-приток. Поселение — на равнине, у реки. Верх поселения — баши. Вершина — парная, крепкая. Речной узел — горло пяти рек. Группа — касахи, от того же корня кас/кос. Это не отдельные совпадения, а единая топонимическая система, целиком тюркская по языку, функциональная по принципу и привязанная к рельефу.

XVI. Бештамак — «горло пяти рек»: соматическая метафора и документ

Бештамак — это не абстрактное имя, а предельно конкретная топонимическая формула: «беш» — «пять», «тамакъ» — «горло». В карачаево-балкарской языковой традиции соматические термины регулярно переносятся на географические объекты, и «тамакъ» в этом ряду — один из самых устойчивых: «горло» как горловина долины, сужение русла, устье, место, где потоки сходятся и «вливаются» друг в друга.

Такая метафора не случайна: она отражает телесно-пространственную логику тюркского восприятия ландшафта. Тело человека становится моделью пространства: «горло» реки — её устье; «шея» перевала — узкое место прохода; «нос» мыса — остриё выступа. В этой системе «тамакъ» фиксирует именно точку максимальной связности — там, где разрозненные потоки собираются в единый узел.

В случае Бештамака эта модель работает буквально: топоним обозначает место слияния пяти крупных рек Центрального Кавказа — Балык (Малка), Басхан (Баксан), Чегем, Черек и Терек. «Горло пяти рек» — это и есть устьевый узел, где горные потоки выходят на равнину, соединяются и формируют единую гидрографическую систему.

Эта трактовка подтверждается не только лексикой, но и ранним русским документальным свидетельством — «Книгой Большого чертежа» (редакция 1627 года). В ней территория по этим пяти рекам прямо обозначается как земля «пятигорских черкесов», причём описание привязано к гидрографии: фиксируются схождения рек, острова, леса и хозяйственные ресурсы именно в районе их слияния. Формулировка «по пяти рекам» в источнике — не этноним, а географическое указание: население маркируется по речным долинам, которые и образуют единый хозяйственный и коммуникационный узел.

Важно, что в тексте «Книги» нет попытки «перевести» Бештамак: русские писцы фиксируют местность по её устоявшемуся местному названию, сохраняя его как ориентир. Это типично для «Большого чертежа» — он фиксирует тюркские и кавказские топонимы в том виде, в каком они употреблялись на местах, без подмены смысла. Таким образом, «Бештамак» в документе — не русская интерпретация, а заимствованное местное наименование, которое уже тогда имело чёткое значение «место, где сходятся пять рек».

Соматическая метафора «горло» здесь не украшение, а рабочий термин. Она объясняет, почему в тюркской топонимической системе числительное «пять» (беш/бес) регулярно соединяется с названиями узловых точек:

Бештау («пять гор») — высотный ориентир, система вершин-маяков;

Бештамак («горло пяти рек») — речной узел, место слияния потоков.

«Пять» в этой модели — не просто количество, а маркер максимальной связности: там, где маршруты и потоки сходятся, образуется ключевой коммуникационный и хозяйственный узел. Именно по таким узлам и маркировалась территория: население обозначалось по долинам и устьям, которые и формировали единый пространственный каркас.

Сопоставление соматической лексики, топонимической формулы и документального источника позволяет сделать вывод: Бештамак — это зафиксированный в XVII веке русский вариант местного топонима, который обозначал конкретный гидрографический узел — место слияния Балыка (Малки), Басхана (Баксана), Чегема, Черека и Терека. И именно по этим пяти рекам локализовалась территория, известная в русских документах как земля «пятигорских черкесов». Это не этноним и не политическая конструкция, а географическая привязка по речным долинам — и она полностью согласуется с тюркской системой пространственных ориентиров, где «горло» — это устье, а «пять» — маркер узловой точки.

XVII. Этногенез: язык, память и субстрат — огузско-печенежская основа и кипчакский пласт

Этногенез — не только язык. Это память, топонимика, фольклор, самоназвания, сакральная география и система ориентиров. Именно в этих слоях карачаево-балкарская традиция сохраняет маркеры, которые указывают на огузско-печенежскую основу, а не на позднейшее кипчакское доминирование. Карачаевцы и балкарцы — асы и аланы — тюрки, и их этногенез и языковая близость теснее связаны с огузским миром, чем с кипчакским. Кипчакский массив в современной картине — это прежде всего казахи.

Огузско-печенежский субстрат как ядро традиции

В этногенезе карачаевцев и балкарцев отчётливо читается ранний тюркский (огузско-печенежский) пласт — не как лингвистическая классификация, а как историческая память, закреплённая в самоназваниях, географии и обрядах.

Этимология «беченек» — «отрезанные». В разделе VI показано, что этноним печенегов строится на тюркском корне bi;- «резать, кроить, отрезать» с уменьшительным аффиксом -ek. Константин Рыжов фиксирует, что печенеги «рано отделились от остальных огузов». Эта этимология не случайна: она фиксирует историческое событие — отделение части огузского массива, которое стало самоназванием. Для карачаево-балкарской традиции это не отвлечённая этимология, а живая модель: «быть отрезанным» — значит сохранить особую идентичность на новом месте.
Связь с Сары Аркой — прародиной. В разделе II нартский эпос прямо называет Сары Арка (Центральный Казахстан, Казахский мелкосопочник) исходной родиной: «Биз нартлабыз Сары Аркъадан аугьанла» — «Мы нарты, прибывшие из Сары Арка». Сары Арка — это территория, непосредственно прилегающая к Приаралью, откуда, по историческим данным, вышли и огузы, и печенеги. Проклятие «Къула тюзде къалгъын сен» («Чтобы ты остался в выжженной безводной степи») хранит память о покинутой пустыне вокруг Аральского моря. Топонимы «Къойла къырылгъан» («Где овцы погибли») в Приаралье и «Къой сюрюлген» («Где овец угнали») в Балкарии фиксируют два эпизода одного маршрута: гибель отары на старой родине и угон её остатков на новую.
Тотем волка — маркер огузско-тюркской идентичности. В разделе IV показано, что самоназвание эпических героев — «нарт-гуртла» («нарты-волки», «народ волка») — строится на карачаево-балкарском гурт «волк». Волк — главный тотем тюркских народов: миф о Боз Гурде (Сером Волке), спасшем праотца тюрков, известен от Пекина до Стамбула. Главный герой карачаево-балкарского эпоса Ёрюзмек — «бёрю сюммек» («волчий выкормыш»), герой волчьего происхождения. В отличие от эпизодических волчьих мотивов в других традициях, у карачаевцев и балкарцев волчий тотем — это самоназвание народа. Такая модель идентичности характерна именно для ранних тюркских (в том числе огузских) слоёв.
Сакральная география — система ориентиров. В разделе X показана система сакральных топонимов: Бештау («пять гор»), бешик («колыбель»), Минги-тау («вечная гора», «колыбельная гора»). Карашауай, эпический герой, был положен к подножию Минги-тау, его колыбель была изо льда, а сосульки вечных ледников служили ему вместо материнского молока. Ни один другой народ Кавказа не называет гору своей колыбелью. Это уникальная черта карачаево-балкарской сакральной географии, построенная на тюркской лексике и образах. В разделах XV–XVI дополнительно показано, как числительное «пять» (беш/бес) работает как система указателей-переходов: Бештау — пять вершин-маяков, Бештамак — горло пяти рек, Бешик — колыбель как отправная точка. Это не просто счёт, а навигационная система, маркирующая узловые точки маршрутов.

Таким образом, в памяти, топонимике, фольклоре и сакральной географии карачаево-балкарской традиции сохраняются именно огузско-печенежские маркеры: самоназвание, связанное с «отделением», память о прародине в Сары Арке, тотем волка и система сакральных ориентиров.

Иранизмы — контактный слой, а не идентичность

Особого внимания требует вопрос об иранских элементах в карачаево-балкарском языке. Иранистская модель использует их как главное «доказательство»: раз в языке есть иранские слова, значит, народ был ираноязычным. Но эта логика ошибочна.

Иранизмы в карачаево-балкарском — это не заимствования от осетин и не след «тюркизации иранского народа». Это следы древнего контакта с иранскими племенами в период Сары Арки — до VII века до нашей эры, когда тюркские и иранские племена жили в непосредственном соседстве в степях Приаралья и Центрального Казахстана. В этой контактной зоне языковый обмен был естественным и неизбежным: иранские слова проникали в тюркскую речь, но не меняли её структуры. Предки карачаево-балкарцев принесли эти иранизмы с собой на Кавказ — как уже усвоенный слой, как контактное явление, а не как свидетельство иранской идентичности.

Наличие арабских слов в тюркских языках никто не считает доказательством семитского происхождения тюрков. Наличие персидских слов в тюркских языках Средней Азии никто не считает доказательством иранского происхождения узбеков. Точно так же наличие иранизмов в карачаево-балкарском — не доказательство ираноязычия алан, а след древнего контактного соседства в степях Сары Арки.

Ал-Бируни в XI веке фиксирует язык алан как «смешанный из хорезмийского и печенежского» (раздел V). Хорезмийский — иранский; печенежский — тюркский. Но поскольку печенеги — тюрки, и аланы — тюрки, и жили они вместе в Приаралье задолго до выхода на Кавказ, «смешанный характер» означает не «иранский с тюркской примесью», а тюркский язык с печенежским тюркским компонентом и хорезмийским иранским элементом. Тюркский — основа. Печенежский — родственный тюркский слой. Иранский — контактный компонент, но не доминанта. И этот иранский компонент — не от осетин, а от древнего степного соседства, датируемого периодом задолго до выхода на Кавказ.

Кипчакский пласт — поздняя языковая эволюция

При этом карачаево-балкарский язык в современной классификации относят к кыпчакской группе тюркских языков. Это не противоречие, а отражение двух разных линий: этногенез (память, субстрат, самоназвания) и поздняя языковая эволюция.

В разделе XX показана фонетика карачаево-балкарского языка, включая цокающий диалект (малкарский говор) как наиболее древний: ч — ц, ж — з, дж — з, къ — хъ, а также двустороннее чередование б ; м. Эти особенности фиксируют архаичный слой, который легче соотносится с ранними тюркскими формами.
Кипчакский мир — это более поздняя ветвь тюркской языковой эволюции. В современной картине кипчакское наследие в наибольшей степени унаследовано казахами, но исторически кипчаки были широким племенным союзом, включавшим разные группы. Контакты между ранними (огузско-печенежскими) и поздними (кипчакскими) слоями происходили на обширных пространствах от Приаралья до Кавказа, и карачаево-балкарская языковая система отражает эту многослойность.
Антропологический тип: европейский с вкраплениями монголизма
Карачаевцы и балкарцы представляют преимущественно европейский антропологический тип — с незначительными вкраплениями монголоидных черт. Это согласуется с моделью огузско-печенежского субстрата: ранние тюркские племена, вышедшие из Сары Арки, не были монголоидными в расовом смысле — это были степные народы европеоидного типа с примесью монголоидных элементов, типичной для контактной зоны Евразии. Вкрапления монголизма — не доминанта, а поздний след контактных зон, накладывавшихся на уже сложившийся европеоидный субстрат. Антропологический тип карачаево-балкарцев — не аргумент «за» или «против» их тюркского происхождения (тюркские народы антропологически разнообразны), но он согласуется с моделью раннего тюркского массива, сформировавшегося в степях Казахстана и Приаралья, а не в Монголии.

Синтез: огузско-печенежское ядро и кипчакская эволюция

Таким образом, этногенез карачаевцев и балкарцев можно представить как двухслойную модель:

Ядро — огузско-печенежский субстрат, закреплённый в памяти, самоназваниях и сакральной географии: этимология «беченек», связь с Сары Аркой, тотем волка, система ориентиров на основе «бес/беш», сакральные топонимы (Бештау, бешик, Минги-тау). Иранизмы — контактный слой от древнего соседства с иранскими племенами в Сары Арке (до VII в. до н. э.), а не от осетин.

Поздний пласт — кипчакская языковая эволюция, отражённая в фонетике и морфологии современного карачаево-балкарского языка и в исторических контактах с кипчакским миром.

Эта модель не отменяет лингвистической классификации языка, но смещает фокус на этногенез: близость к огузскому миру — по линии ранней истории, памяти и субстрата; принадлежность к кыпчакской языковой группе — по поздней языковой эволюции. Карачаевцы и балкарцы — асы и аланы — тюрки, ближе к огузам, чем к кипчакам. Кипчаки — это казахи. Истина — в разграничении этих линий, а не в их смешении.

XVIII. Союз племён: аланы, асы, сабиры, дигоры, басиане, кораксы

Аланы не были единым этносом. Они — ядро племенного союза, в который входили родственные тюркские племена, обозначенные по месту жительства и функции. Каждый из этих компонентов — тюркский по происхождению, и каждый оставил след в топонимике и этнонимии Кавказа и Приаралья.

Аланы — равнинные асы, от тюркского алан «равнина». Те, кто спустился с гор на северную равнину за Эльбрус.

Асы — горцы, люди перевалов, от тюркского корня ас- «перевал».

Басиане — владельцы перевалов и истоков горных рек, от бас/баш «вершина, исток» + формант обладания -ан. Грузинские источники XIV–XVIII веков называют басианами балкарцев. Басиане — это балкарская ветвь. Документально прослежена от Гесиода (VIII в. до н. э., Фазис) до грузинских хроник (XIV–XVIII вв., Басиани).

Кораксы — охраняющие Кораксийскую стену у Эльбруса, от тюркского къоруучу «страж, защитник». По гипотезе Мусбаховой (2018, ВАК), этноним «карачаевцы» восходит к той же основе *Karak-/Kark-, что дала грецизированную форму K;rakoi. Кораксы — это карачаевская ветвь. Документированы от Гекатея (VI в. до н. э.) и, по данным автора, от Гесиода (VIII в. до н. э.). Басиане и кораксы — два обозначения двух ветвей одного народа по двум функциям: владение перевалами (балкарцы) и охрана стены (карачаевцы). Имя легендарного героя-родоначальника карачаевцев, Къарча, — институционализированный титул командира стражи рубежа, восходящий к тому же корню къоруу «защита» (см. раздел IX).

Сабиры (савиры). Сабиры — тюркский народ, известный с V века. Тюркское сабур — «соболь»; «сабиры» — «народ, носящий меховые (соболиные) шапки». В VI веке сабиры доминировали в Восточном Предкавказье, занимая территорию от низовьев Волги до Дарьяльского ущелья. Сабиры входили в союз с аланами: в 548 г. царь Лазики Губаз заключил союз с аланами и сабирами совместно. Сабиры — предки башкир: этноним «сабир/савир» и «башкыр/башкир» связаны, и Р. Г. Кузеев именно через сабиров выводил этногенез башкир. Топоним «Сибирь» также связывают с сабирами. Сабиры — тюрки, союзники алан, часть одного степного массива. Связь сабиров с волчьим тотемом очевидна: этноним «башкорт» трактуется как «вожак волков» — а «нарт-гуртла», народ волка (раздел IV), включает и сабиров.

Дигоры. Дигоры — тюркский компонент племенного союза. Два независимых очевидца (Рейнеггс и Бесс) характеризовали дигорский диалект как тюркский. Дигорцы фигурируют в переписях Дигории как «Ассы» — то есть осетины называли дигорцев асами, не себя. Если дигорский — тюркский диалект (по свидетельствам очевидцев), а ясский глоссарий интерпретирован через дигорский, то и глоссарий фиксирует не чисто иранский язык, а смешанный тюркско-иранский. Дигоры — не иранская ветвь осетин, а тюркский компонент союза, со временем ассимилированный осетинским окружением.

Таким образом, племенной союз, известный античным и средневековым авторам под собирательным именем «аланы», включал шесть тюркских компонентов: алан (равнинные асы), асов (горцы, люди перевалов), басиан (владельцы перевалов — балкарцы), кораксов (охраняющие стену — карачаевцы), сабиров (степной восточный элемент) и дигоров (западный горный элемент, позже ассимилированный осетинами). Аммиан Марцеллин определял алан как союз множества племён, объединённых «единообразием обычаев, дикого образа жизни и одинаковости вооружения», а не единый этнос. Это не шесть разных этносов и не шесть иранских племён. Это шесть географических и функциональных обозначений одного тюркского союза — жителей равнин, гор, перевалов, стен и степей, различавшихся по месту жительства и роли, но не по языковой семье.


XIX.  Голос Сатиник: песня Хоренаци

Теория ираноязычия алан построена на замкнутом круге: лингвисты XIX века объявили скифов, сарматов и алан ираноязычными, археологи приняли это как данность, и с тех пор любой материал «скифского типа» автоматически маркируется иранским. В.И. Абаев, главный систематизатор этой теории, использовал лишь около 30% скифской лексики из доступных античных источников — те слова, что имели хотя бы приблизительное иранское соответствие. Остальные 70% — проигнорированы.

Между тем средневековые авторы, современники алан, говорили совсем другое. Абу-ль-Фида в XIII веке прямо писал: «Аланы являются тюрками, которые приняли христианство. Поблизости находится народ также тюркской расы по имени Ассы». Ибн Саид, Ибн Халдун, Махмуд аль-Кашгари — все они классифицировали алан и асов как тюркские народы. Русская летопись сообщает: «Язык же ясский ведом есть, яко от печенежского рода родися». Вильгельм Рубрук зафиксировал, что немцы в Крыму называли куманов-тюрков аланами.

Тем не менее академическая традиция держится на лингвистических «опорах» — текстах и материалах, которые, как утверждается, доказывают ираноязычие алан. Это «тёмные» строки Мовсеса Хоренаци (V век н. э.), аланская фраза Иоанна Цеца (XII век), Ясский глоссарий (1422 год) и топонимика Северной Осетии, которую осетинский язык не объясняет. Иногда к ним добавляют Зеленчукскую надпись — но о ней речь пойдёт отдельно.

Настоящая статья показывает: все четыре опоры при объективном анализе не выдерживают проверки. Ни один из текстов не читается через осетинский язык без насилия над материалом. Топонимика Северной Осетии не этимологизируется через осетинский, но естественно объясняется через карачаево-балкарский. Через цокающий диалект карачаево-балкарского — древнейшем из сохранившихся диалектов алано-тюркской языковой среды — аланские тексты читаются как связные тексты. Тюркское чтение — не «версия наравне с другими». Это единственное чтение, которое даёт связный текст.

Автор настоящей работы — первый, кто даёт системное, пословное, полное чтение аланских текстов через живой тюркский язык и показывает топонимический субстрат как системное доказательство.

Цокающий диалект — инструмент чтения

Цокающий диалект карачаево-балкарского языка — не лингвистическая реконструкция и не позднее ответвление. Это живой язык жителей Черекского ущелья Балкарии, на котором говорят до сих пор. Автор настоящей работы — родом из этого ущелья и сам говорит на цокающем диалекте.

Архаичность подтверждается сохранением древнейших пластов лексики, отсутствующих или изменённых в других диалектах. Показательный пример — название горного козла: в цокающем дзугъутур, в остальных — джугъутур. Цоканье — системное явление: ч переходит в ц, ж в з, дж в дз, п в ф, къ в хъ. Чередование б и м засвидетельствовано как двустороннее: бийик/мийик «высоко», биз/миз «шило», болжал/молжал «срок». В «Ёзден Адет» Джуртубаева прямо указано: «До сих пор сохраняется в начале некоторых слов чередование Б-М».

Именно поэтому аланские тексты читаются через цокающий диалект, а не через литературный карачаево-балкарский: тексты переданы в фонетике, соответствующей древнему состоянию языка, сохранённому в изоляции Черекского ущелья.

Три строки песни, записанные армянским историком Мовсесом Хоренаци в V веке и дошедшие до нас в переводе Н. О. Эмина (М.: Типография В. Гатцука, 1858), до сих пор не получили осмысленного перевода. В этом издании зафиксированы строки:

Tencayr Satinik tikin tencans
Zartaxur xawart ew ztic xawarci
I barjic n Argawanay

Три «тёмные» строки из «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци, описывающие аланскую царевну Сатиник, — первый из текстов, на которых держится теория ираноязычия алан. Строки не переведены ни через армянский, ни через осетинский, ни через иранские языки — но академическая традиция тем не менее использует их как аргумент: раз строки «тёмные» и раз аланы «ираноязычны», то и строки должны быть иранскими. Это не доказательство, а круг.

Первый русский перевод выполнен Н.О. Эмином (1858): «Томилась страстным желанием Сатеник, госпожа; непонятные растения из подушки Аргавана». Этот перевод закрепил два мотива: страсть Сатиник и «подушку Аргавана». Г. Халатьянц объяснил всю историю через библейскую книгу Есфирь. Д. Лавров указал на сходство Сатиник с нартской Сатаной. Ж. Дюмезиль развернул параллель в иранской парадигме. В.И. Абаев постулировал армяно-аланский эпический цикл, но работал через осетинский и не пытался читать строки как тюркские. А. Туаллагов называл тюркское чтение курьёзом, не предлагая собственного перевода.

Итог арменоведческой школы: строки признаны «тёмными», мотив страсти закреплён, иранская модель принята, тюркское чтение отвергнуто без разбора.

М.А. Хабичев (1987) первым прочитал одну фразу через карачаево-балкарский: «Артахыр хапарны тиз, хапарчи» = «Переходи, рассказчик, к заключительной части сказания». И.М. Мизиев поддержал подход и работал над аланской эпиграфикой через черекский диалект. А.М. Байрамкулов создал методологический фундамент (более 400 аргументов). Но полного пословного перевода всех трёх строк никто не дал.

Чтение «арыгъанына къарамай»

В первичной публикации автора слово «унамай» читалось как «не отказывайся рассказать». Последующий анализ показал, что такой перевод не вполне точен. При разборе самого слова «Аргуванай» выяснилось, что чтение «арыгъанына къарамай» буквально уточняет весь его смысл.

Чтение: арыгъанына къарамай = «не смотря на его усталость».

Грамматический разбор:

арыгъан — уставший (причастие от арыу — усталость).
-ына — дательно-направительный падеж: «его усталости» / «уставшему».
къарамай — не смотря (къара — смотреть + -май — отрицание).
Фонетически «Аргуванай» соответствует «арыгъанына къарамай»: р переходит в ры, г в гъ, финаль -ай — усечённое -май. Получается цельный оборот, относящийся к гонцу.

Хабарцы — гонец

Слово «хабар» / «хапар» в тюркских языках означает «весть». С агентивным суффиксом -цы в цокающем диалекте образует «хабарцы» — гонца, того, кто приносит весть. В литературных тюркских: кумыкское «хабарчы» — вестник, гонец; татарское «хабарчы» — гонец. Именно к гонцу обращается Сатиник.

Историко-политический контекст

На родине Сатиник — кризис: её брат потерял власть. Смбат идёт с войском помочь брату вернуть престол. Сатиник в Армении, вдали от дома, ждёт вестей. Приходит гонец — уставший, пробравшийся через вражеские линии. Сатиник, не успокаиваясь (тынцаймай), просит его рассказать всё, не смотря на его смертельную усталость (арыгъанына къарамай).

Традиционное чтение: эротическая лирика, «томление невесты». Предлагаемое чтение: политическое послание — царица, чей брат воюет за престол, ждёт известий с поля боя. Это меняет жанр фрагмента целиком.

Итоговый перевод

«Тынцаймай [не успокаиваясь] Сатиник катын тынцанс [госпожа Сатиник просит] — арыгъанына къарамай [не смотря на его смертельную усталость] — зартахур хабарцы ев(ге) тиц хапарны, барысын [царице-красавице: гонцу из дома — расскажи весть! всё]».

;;;;;;;;;; / «арт-онг(i)»: царевна рода власти
В строках присутствует слово ;;;;;;;;;;, которое относится не просто к госпоже, а к царственной особе. Показательно, что то же слово использует Иоанн Цец в аланской фразе — у двух разных авторов, в двух разных текстах, одно и то же обращение. Греческое ;;;;;;;;;; («госпожа, правительница») при чтении через тюркские корни распадается на «арт-онг(i)».

Корень арт — «опора, сила, власть»: тот же корень, что в титулатуре Арташидов, в топониме «Арт-тюз», в титуле царей древних тюрков. Корень онг — «правый, правильное, благое, сильная» (усиленная форма онглу). Вместе: «наделённая царской опорой и благой силой» — не «госпожа» вообще, а конкретный царственный титул. Армянская традиция зафиксировала тюркский титул в форме, напоминающей греческое слово, — и его тюркский смысл стал невидим.


О характере «затемнения»

Хоренаци сам называет страсть «мнимой» и передаёт слова «как услышал». Последующая традиция не попыталась разобрать строки как чужую речь — а сразу предложила готовую версию с «подушкой» и «страстью». Основания предполагать намеренный характер затемнения: строки легко читаются через цокающий диалект; арменоведческая школа не предложила ни одного связного перевода; сам Хоренаци сомневался, но редакторы сняли сомнение в пользу «страсти».
Мовсес Хоренаци (V в.) записал песню гусанов армянской графикой. Чтение через цокающий диалект карачаево-балкарского: tencayr читается как тынцайыр «не успокаивается» (тынч «спокойствие» + отрицание, цокающий: ч переходит в ц). Фонетически и семантически точное чтение. Хоренаци сам пишет, что текст тёмный и передаёт слова «как услышал» — если бы текст был армянским, историк V века его бы объяснил.

«Ачарех» — традиционный перевод «прекрасноглазая» (от арм. ачк «очи» + rex «краса»). Альтернативное чтение: «ач кёзюнгю» — «открой восприятие = услышь меня». В кавказских традициях девушка не восхваляет собственную красоту.

Свадебный обряд «золотого дождя» у Хоренаци — в карачаево-балкарской свадебной традиции под ноги невесте бросают деньги и ценности при открытии лица. Живой обычай, соблюдаемый доныне.

Корень «арт» — «спина, затем опора, затем сила, затем власть, затем царский титул». Артаксиды = Арт-акъ-сы «сыны власти». Арташес — царь этой династии, женившийся на аланской царевне Сатиник. У Хоренаци — аланская царевна обращается к Арташесу через песню. У Цеца — аланская женщина из рода власти обращается с призывом к игре и танцу. В обоих случаях — аланская царевна, и в обоих переводчик переосмысляет содержание в привычном для себя ключе.

XX. Фонетика карачаево-балкарского

Цокающий диалект (малкарский говор) — наиболее древний. Фонетические особенности: ч переходит в ц, ж в з, дж в з, п в ф, къ в хъ, иногда м в н. Перестановка звуков (жилян, затем жылан «змея»). Нарушение гармонии гласных.

Чередование б и м — засвидетельствовано как двустороннее: бийик/мийик «высоко», биз/миз «шило», болжал/молжал «срок», база/маза «сила». В «Ёзден Адет» Джуртубаева: «До сих пор сохраняется в начале некоторых слов чередование Б-М». Это означает, что замена ; (м) на б — не допущение, а подтверждённая закономерность.


XXI. Вводная фраза: тюркское прочтение
Иоанн Цец — автор и контекст

Иоанн Цец (ок. 1110 — после 1180) — византийский эрудит. По материнской линии — потомок родственницы императрицы Марии Аланской. В эпилоге «Теогонии» (1140-е) приводит приветственные фразы на семи языках, включая аланский. «Скифская» фраза — бесспорно тюркская: содержит «Salamalek» — тюркское произношение арабского приветствия. Цец записывал тюркскую речь греческими буквами — подтверждённый факт.

Тот же Цец в «Хилиадах» (329-я история) сообщает о кораксийской шерсти народа Приэльбрусья. Кораксийская накидка — кавказская бурка, изделие горцев. Цец — один автор, чьи знания о Кавказе включали и алан, и кораксов — жителей одной территории.

Вводная фраза

1.Латинская транслитерация Tapankhas mesfili khsina korthi kanda, kai talla
Русская транскрипция Тапанхас месфили хсина, корти канда, кей талла
2.Латинская транслитерация archontissa
Русская транскрипция архонтисса

Тюркское чтение: тойчу алан къаты тийп тартып ойна.

«Той» — празднество с музыкой и плясками. В карачаево-балкарской культуре той неотделим от танцев. «Алан» — живое обращение. «Къаты» — «крепко». «Тийп» — «трогая, касаясь». «Тартып» — «тяня». «Ойна» — «играй». Все слова реальные.

Аланская фраза: пословный разбор

Латинская транслитерация Tapankhas mesfili khsina korthi kanda, kai talla
Русская транскрипция Тапанхас месфили хсина, корти канда, кей талла

Тюркское чтение: таппа харс, бес ийле, хайда, кёп канда, талл.

;;;;;;;; — таппа харс. Тап(па) — усилительная частица. Харс — хлопки в такт музыке и шумовой инструмент. «Таппа харс» — усиленный ритм хлопков и ударов.

;;;;;;; — бес ийле. Бес — «пять» (замена ; на б засвидетельствована). Ийле — «выделывать, мять, разминать». Деепричастие ийлеп в академической статье Кетенчиева и Аппоева (2023) переводится как «разминая» — в ряду деепричастий, обозначающих танцевальные движения. «Аякъларыны ийле» — «разомни ноги (для танца)». «Бес ийле» — «разомни пять [пальцев]» — приготовь руки к хлопкам.

;;;;; ; хо сени — «да ну тебя!», живое балкарское восклицание. Пословный разбор: хо — «да», сени — «тебя».

;;;;; — кёп. «Много». «Много хлопков», «много танцоров».

;;;;; — канда. Кан «кровь» + аффикс местного падежа -da. Безупречно фонетически. «В крови» = «врождённое мастерство». Самое чистое совпадение во всём разборе.

;;;;; — талл. Тал — «ива, тальник», общетюркское. Свирель (сыбызгъы) изготавливалась из тальника.

Вся фраза — единый сценарий тоя: разомни пальцы (бес ийле), хлопки и инструмент (таппа харс), позыв к началу (хайда), массовость (кёп), врождённый талант (канда), свирель из тальника (талл).

2.
Латинская транслитерация archontissa
Русская транскрипция архонтисса

;;;;;;;;;; как «арт-онти»

То же слово ;;;;;;;;;;, что и у Хоренаци, Цец использует в аланской фразе. Два разных автора — два разных текста — одно и то же слово. При чтении через тюркские корни: арт — «власть, опора», онг — «правый, правильное, благое, сильная» (усиленная форма онглу). Семантическое тождество ;;; (власть) и арт (власть, опора) — точное. Цец перевёл как «госпожа» — уловил статус, но не передал детали. За греческой формой стоит реальный тюркский титул — и это не совпадение, а свидетельство.

Почему осетинское прочтение не работает

Осетинское прочтение (Мункачи, 1930; Абаев, 1935): ;;;;;;;; читается как d; bon xwarz «добрый день», ;;;;;;; как me 'fsijni «госпожа моя», ;;;;; как kurdig;j «откуда», ;;;;; как d; «ты».

Требуется: разорвать одно слово на три; добавить звук d-, которого нет; вставить гласный o — хотя сам Абаев датирует переход a в o XII–XIII вв., то есть временем записи (круговая аргументация); отбросить l в ;;;;;;; (Бильмайер признал: «не имеет соответствий в осетинском»); вставить аффиксы, которых нет; заменить k на d для получения d; из ;;;;;.

Осетинское чтение даёт нейтральное приветствие. Тюркское — связную сцену тоя с хлопками, инструментом, танцем и свирелью. Различие принципиальное.



Вся фраза читается как единый сценарный блок, связанный с тоем: подготовка к хлопкам (бес ийле), усиленный ритм хлопков и ударов инструмента (таппа харс), эмоциональный позыв к началу (хайда), массовость (кёп), врождённый талант (канда) и музыкальный инструмент из тальника (талл). Это первое тюркское прочтение аланской фразы Цеца в исследовательской традиции.

XXII. Почему цитаты Цеца не доказывают связь с осетинским языком

Осетинское прочтение (Мункачи, 1930; Абаев, 1935) предлагает: ;;;;;;;; читается как d; bon xwarz «добрый день», ;;;;;;; как me 'fsijni «госпожа моя», ;;;;; как kurdig;j «откуда», ;;;;; как d; «ты».

Это прочтение требует: разорвать одно слово ;;;;;;;; на три самостоятельные единицы (d; + bon + xwarz); добавить начальный звук d-, которого в записи нет; вставить гласный o в bon — хотя сам Абаев датирует переход a в o перед носовыми XII–XIII вв., то есть временем самой записи, что делает аргументацию круговой; отбросить звук l в ;;;;;;; — Р. Бильмайер прямо признал, что это слово «не имеет непосредственных соответствий в осетинском»; вставить аффикс -g- и окончание -;j в ;;;;;, которых в записи нет; заменить k на d, an на ;, t на ; для получения d; из ;;;;;. Соответствие минимальное.

Цитаты Цеца не имеют встроенной связи с осетинским языком. Связь с осетинским — результат интерпретации, при которой одно слово разрывается на три, звуки вставляются и удаляются, ключевой фонетический признак датируется временем самой записи, а часть слов не имеет прямых словарных соответствий. Осетинское прочтение — одна из возможных интерпретаций, не более.

XXIII. Сравнение прочтений

Осетинское прочтение даёт буквальный эквивалент греческого перевода: «добрый день, госпожа, откуда ты». Аланский текст трактуется как стандартное приветствие. Внутренняя семантика слов не раскрывается; слова воспринимаются как формулы. Допущения: расщепление одного слова на три, вставка и удаление звуков, круговая датировка фонетического перехода, отсутствие прямых словарных соответствий для двух слов.

Тюркское прочтение даёт связную сцену тоя: подготовку к хлопкам (бес ийле), хлопки и инструмент (таппа харс), позыв к танцу (хайда), массовость (кёп), врождённый талант (канда), свирель из тальника (талл). Обращение ;;;;;;;;;; объясняется через тюркский концепт власти (арт), не противореча греческому смыслу. Допущения: звуковые скачки в ;;;;;, читаемом как хайда, и -;;;;, читаемом как харс, расщепление ;;;;;;;; на два слова, запись по слуху неточным фонетистом.

Различие — принципиальное: вместо нейтрального приветствия — эмоционально насыщенный призыв к праздничному действию. Греческий перевод Цеца не отрицается, а дополняется: Цец зафиксировал статус собеседницы и общий смысл обращения, но не передал детали ритуального контекста.

Ближе к истине то чтение, которое объясняет и форму, и содержание, и контекст. Тюркское прочтение делает это за счёт опоры на живую языковую традицию, этнографию тоя и культурную семантику карачаево-балкарского языка. Осетинское прочтение объясняет только форму (приблизительно), но не содержание и не контекст.

XXIV. Имена аланских правителей

Имена аланских правителей носят чётко тюркский характер: Ос-Багатар, Алан-Бакатар, Арслан, Багатар, Бадур, Буриберди, Буракан, Пулад, Кандак, Сослан, Итаз, Игаз, Аргун. Эти имена фиксируются с раннего Средневековья — до предполагаемой тюркизации. Слово «Багатар» имеет тюркское происхождение, означает «храбрый», «богатырь». Согласно Ибн-Рустэ (X век), царь аланов назывался «Багатар» — «каковое имя прилагается к каждому из их царей». Абаев расшифровывал образ нарта Батраза как «Батыр-ас» — «богатырь асский». Но «батыр-ас» — это тюркское имя, не иранское. Ни одного иранского имени в аланском именнике нет.

Этноним «алан» зафиксирован у двенадцати тюркских народов как самоназвание родов и племён. У иранских народов он не зафиксирован — кроме одного рода курдов. Карачаевцы и балкарцы называют себя «аланла». Осетины называют себя «ирон», но не «алан».

XXV. Два письменных источника иранской модели: критический разбор
Ираноязычная модель алан опирается на два письменных источника: Ясский глоссарий 1422 года и Зеленчукскую надпись, традиционно датируемую X веком. Оба источника не выдерживают критической проверки.

Ясский глоссарий: язык группы в тюркском степном контексте
Ясский глоссарий — документ, фиксирующий лексику одной конкретной группы ясов, переселившихся в Венгрию вместе с куманами-тюрками. Его нельзя трактовать как доказательство ираноязычия всех алан.

Контекст переселения и культурная ось. Археология датирует поселения ясов и куманов в Венгрии одним периодом (XIII–XIV вв.) и фиксирует их на одной территории. Это не изолированная иранская колония, а часть тюркского степного мира. Участие балкарцев, карачаевцев, казахов и башкир в Великом курултае в Венгрии (при отсутствии осетин) отражает реальную культурную ось: ясы в Венгрии ассоциированы с тюркским степным массивом, а не с иранским горским.

Крымские топонимы как маркер тюркской системы пространственной привязки. Конструкция «[тюркский определитель] + [маркер „Алан/Асс"]» (Биюк-Асс, Кучук-Асс, Узун-Алан, Темеш-Асс, Табулды-Асс) — стандартная тюркская формула пространственной маркировки. Маркер «Алан/Асс» здесь — не этноним осетин, а опорный ориентир местности, к которому тюркоязычные группы добавляли определители: размер, положение, имя владельца, статус.

Языковая интерпретация и проблема дигорского диалекта. Глоссарий был прочитан через призму дигорского диалекта, который два независимых очевидца (Рейнеггс и Бесс) характеризовали как тюркский. Дигоры — один из шести компонентов племенного союза (см. раздел XVIII), и их язык, по свидетельствам очевидцев, был тюркским, не иранским. Наличие в глоссарии как иранских, так и тюркских элементов не доказывает ираноязычность: архивист, обнаруживший документ, изначально счёл его тюркским (печенежским).

Венгерско-балкарские языковые контакты. Свидетельства Яноша Карой Беша (1829), Яноша Кадара (1970-е) и Иштвана Конгура Мандоки (1989) фиксируют, что венгры улавливали в речи балкарцев архаичные тюркские корни. Это подтверждает существование устойчивой тюркской оси контактов.

Свадебная песня «Алай» как маркер заимствования. В осетинской песенной культуре сохранилась свадебная песня «Алай», где «Алай» — припевное слово, не имеющее перевода с осетинского. В карачаево-балкарском и караимском языках «Алай» — полнофункциональное тюркское слово со значением «так, таким образом». Слова песни были взяты у балкарцев-асий, живших в ущелье реки Урух.

Зеленчукская надпись: утраченный оригинал и противоречивые чтения
Зеленчукская плита известна только по рисунку художника Д. М. Струкова (1888 г.) и одному бумажному оттиску. Экспедиции 1946 и 1964 годов плиту не обнаружили. Оригинального камня нет — проверить достоверность чтения невозможно. В рамках данного исследования Зеленчукская надпись рассматривается не как надёжный источник, а как реконструкция, достраивающая то, чего в камне, вероятно, не было.

Степень искажений. По данным А. Ж. Кафоева, из 92 знаков на плите: 12% транскрибированы неправильно, 6,5% внесены необоснованно, 7% заменены, а 18,5% не расшифрованы вообще. Почти 44% текста — либо искажено, либо добавлено, либо не прочитано.

Взаимоисключающие расшифровки. Помимо осетинских чтений (Миллер, Абаев, Алборов, Турчанинов), предпринимались попытки прочтения на кабардинском (Кафоев), балкарском (Кудаев, 1965) и чеченском (Вагапов). Ни одно из прочтений не совпадает с другими.

Противоречие в содержании. Миллер читает первое слово «;;;;» как осетинское «уац» — «святой». Однако Уастырджи в осетинской мифологии — это дохристианское божество. Христианская эпитафия X века не могла начинаться с обращения к дохристианскому божеству рядом с именем Иисуса Христа.

Палеографические несоответствия. Исследователь Я. С. Вагапов показал, что текст написан не греческим письмом, а кириллицей, и содержит признаки датировки XIV веком: над буквами стоит титло — знак цифр в кириллице. В тексте присутствуют буквы Ч, Б, Э, которых нет в греческом алфавите.

Форма текста не соответствует эпохе. Эпитафии X века на Кавказе — короткие тексты. Зеленчукская надпись — длинная, многословная. Сама форма текста исключает его принадлежность к этой эпохе.

Имена в Зеленчукской надписи: тюркские независимо от судьбы самого памятника
В Зеленчукской надписи встречаются имена Бакатар, Анбал, Лаг. Эти имена рассматриваются здесь не как доказательство подлинности надписи и не как аргумент в пользу какой-либо её интерпретации, а как независимый лингвистический факт: даже если надпись — поздняя реконструкция, сами по себе такие имена существовали и были типичны для тюркской среды.

«Бакатар» — вариант формы «Багатар», восходящей к тюркскому слову багатур («герой», «богатырь», «доблестный воин»). В средневековой степной среде это был не столько личный антропоним, сколько статусное обозначение, титул, который применяли к правителям и вождям. На это прямо указывает Ибн-Рустэ: «Багатар» — имя, которое прилагается к каждому царю аланов. То есть перед нами типичная степная титулатура, характерная именно для тюркского культурного круга.

«Анбал» и «Лаг» приводятся как имена, которые не выглядят чужеродными в тюркской среде. Они укладываются в характерные для тюркских языков корневые структуры и звуковые сочетания, имеют параллели в других тюркских именословах. При этом их не пытаются «вывести» со стопроцентной этимологической точностью: акцент сделан на том, что они не противоречат тюркской модели и выглядят в ней органично.

Важный нюанс: эти имена используют не как «аргумент в пользу подлинности надписи», а как независимое лингвистическое наблюдение. Даже если надпись — поздняя реконструкция, сами по себе такие имена существовали и были типичны для тюркской среды. Их упоминание — не доказательство того, что надпись «настоящая», а указание на то, что в предполагаемом ономастическом круге доминируют тюркские формы.

Итоговая оценка источников
Два письменных источника, на которых построена ираноязычная модель алан, не выдерживают критической проверки. Ясский глоссарий фиксирует смешанный язык группы ясов в Венгрии, ассоциированной с куманами-тюрками. Зеленчукская надпись известна только по рисункам; оригинал утрачен, 44% текста искажено, палеография указывает на кириллицу XIV века, имена — тюркские, форма не соответствует X веку. Ни тот, ни другой не являются надёжной основой для объявления алан ираноязычным этносом.

XXVI. Противоречия иранизма

Этноним «алан» сохранился у тюрков, но не у иранцев. Если аланы были ираноязычны, почему их самоназвание сохранилось именно у тюрков?

На огромном пространстве от Дуная до Байкала нет ни одного ираноязычного народа, кроме осетин на Кавказе. Если бы скифы, сарматы и аланы были ираноязычны на протяжении двух тысяч лет, следовало бы ожидать сохранения ираноязычных анклавов. Тюркоязычные народы сохранились. Ираноязычные — исчезли. Почему ассимиляция избирательно уничтожила только ираноязычных?

Ал-Бируни фиксирует язык алан как «смешанный из хорезмийского и печенежского» — то есть тюркский компонент был не внешней примесью, а половиной языка. Если аланы были ираноязычны, почему авторитетнейший восточный учёный XI века фиксирует их язык как половинно-тюркский?

Аммиан Марцеллин разделял алан и скифов и определял алан как союз множества племён, объединённых «единообразием обычаев, дикого образа жизни и одинаковости вооружения», а не единый этнос. Если аланы — полиэтничный союз (аланы, асы, сабиры, дигоры, басиане, кораксы), то ссылка на «скифо-сармато-аланскую» цепочку как на единый ираноязычный этногенез противоречит самому источнику.

Иранизмы в карачаево-балкарском языке — не от осетин, а от древнего контактного соседства с иранскими племенами в Сары Арке (до VII в. до н. э.). Иранисты приняли контактные иранизмы за «доказательство» ираноязычия — логическая ошибка, подобная тому, как наличие арабских слов в тюркских языках никто не считает доказательством семитского происхождения тюрков.

Основные труды Абаева по ираноязычности алан созданы в конце 1940-х — начале 1950-х годов. Это то время, когда карачаевцы и балкарцы были депортированы (1943–1957) и физически не могли участвовать в научной дискуссии. Ясский глоссарий был «обнаружен» в 1957 году — год реабилитации. Это не означает, что теория сфабрикована. Но она создавалась в отсутствие одной из сторон дискуссии.

XXVII. Целостная картина

Тюркская географическая система наименований, сохранившись в карачаево-балкарском языке, позволяет увидеть целостную картину, скрытую за нарративом XIX века.

Предки балкарцев и печенеги — родственные тюркские племена, вышедшие из Приаралья, из района Сары Арка. Печенеги были отрезаны от основного огузского массива — «беченек», «отрезанные» — и ушли в причерноморские степи. Аланы, асы, сабиры, дигоры, басиане и кораксы — шесть тюркских компонентов одного племенного союза, жившие в Приаралье вместе с печенегами и говорившие на смешанном хорезмийско-печенежском языке, — были вынуждены переселиться на запад, к Кавказу, из-за изменения русла Амударьи. Народная память сохранила этот исход в эпосе («мы нарты, прибывшие из Сары Арка»), в проклятии («къула тюзде къалгъын сен») и в топонимах-двойниках: «къойла къырылгъан» в Приаралье — где отара погибла, «къой сюрюлген» в Балкарии — где остатки отары были угнаны.

На Кавказе единый народ обозначался по месту жительства и функции. Те, кто остался в горах, на перевалах — асы, басиане: «владеющие перевалами и истоками горных рек» (балкарцы). Те, кто спустился на равнину за Эльбрус — аланы: «равнинные асы», от тюркского «алан» — «равнина». Те, кто встал на охрану Кораксийской стены у Эльбруса — коракси, «къоруучу»: стражи, охраняющие (карачаевцы). Имя легендарного героя-родоначальника карачаевцев, Къарча, — титул командира этой стражи, застывший в эпосе; сторожевые башни «къарча къала» на перевалах — материальные памятники той же функции. Сабиры заняли восточную часть — степи Предкавказья от низовьев Волги до Дарьяла. Дигоры — западный горный элемент, позже ассимилированный осетинами. Это не шесть разных этносов и не шесть иранских племён. Это шесть географических и функциональных названий одного тюркского союза — жителей равнин, гор, перевалов, стен и степей, различавшихся по месту жительства и роли, но не по языковой семье.

Топонимическая система продолжает ту же логику на уровне рек, поселений и ориентиров. Балык — рыбная река и главное поселение на равнине (алане), у подножия гор. Балык баши — верх этого поселения. Басхан (Баксан) — исток-приток, питающий Балык: бас «исток» + кан/хан «приток, водная жила». Малка — поздний фонетический вариант Балык через чередование б/м. Кошбек (Казбек) — крепко соединённая пара вершин: кош «пара» + бек «крепкий». Бештамак — «горло пяти рек», место слияния Балыка, Басхана, Чегема, Черека и Терека, подтверждённое «Книгой Большого чертежа» 1627 года как территория «пятигорских черкесов» по пяти рекам. Касахи — не касоги, а тюркское обозначение группы от того же корня кас/кос. «Бес» (пять) — не просто число, а система навигационных указателей-переходов: Бештау (пять гор-маяков), Бештамак (горло пяти рек), Бешик (колыбель — отправная точка). Каждый топоним — не имя собственное, а функциональное описание: что это за объект, какова его роль, куда он ведёт.

Нарты — волчий народ, «нарт-гуртла», и волк — главный тотем тюркских народов. Главный герой эпоса, Ёрюзмек, вскормлен волчицей — как Асена, праотец тюрков. Эпос не заимствован у иранцев: он коренится в той же тотемной системе, которая породила миф о Боз Гурде. Само слово «нарт» — тюркское: состояние молодости, по образу стройной сосны; три этапа жизни — нарт (молодость), къарт (старость), аууш (смерть) — три формы одного корня «арт» (перевал), без единого иранского элемента.

Сакральная география народа целиком тюркская: Бештау — «пять гор», бешик — «колыбель», Мингитау — «вечная гора», колыбельная гора. Младенец Карашауай вскормлен льдом Эльбруса — ни один другой народ Кавказа не имеет понятия колыбельной горы. Басиане документированы от Гесиода (VIII в. до н. э., Фазис) до грузинских хроник (XIV–XVIII вв.). Кораксы — от Гекатея (VI в. до н. э.) — один из древнейших документированных народов Центрального Кавказа.

Тот же Цец, который записал аланскую фразу, сообщает о кораксийской шерсте народа Приэльбрусья. Кораксийская накидка — кавказская бурка. Кораксы — предки карачаевцев; басиане — предки балкарцев. Цец — один автор, чьи знания о Кавказе включали и алан, и кораксов — жителей одной горной территории. Кораксийская шерсть — не побочная деталь, а доказательство того, что Цец знал реальную продукцию реального народа Приэльбрусья — предков современных карачаевцев.

Этногенез карачаево-балкарцев — двухслойная модель: огузско-печенежное ядро (память, самоназвания, сакральная география, тотем волка) и поздний кипчакский языковой пласт. Карачаевцы и балкарцы — асы и аланы — тюрки, ближе к огузам, чем к кипчакам. Кипчаки — это казахи. Иранизмы в языке — не от осетин, а от древнего соседства с иранскими племенами в Сары Арке (до VII в. до н. э.): контактный слой, а не идентичность. Антропологический тип — европейский с незначительными вкраплениями монголизма, что согласуется с моделью раннего тюркского массива, сформировавшегося в степях Казахстана и Приаралья.

Топонимический субстрат показывает: тюркский слой на территории Северной Осетии — не позднее заимствование, а древний субстрат, системный и привязанный к рельефу. Балкарский аффикс -дан (исходный падеж: таудан «из гор», шаудан «из источника») — общетюркский падежный показатель, не имеющий отношения к осетинскому дон «река». Созвучие — случайность, используемая для присвоения топонимов. Документальные источники (Гильденштедт, переписи Дигории) подтверждают: балкарцев называли «асами», дигорцев — «ассами», тюркский язык был на этих территориях до осетин. Песня Хоренаци (V в.) читается через цокающий диалект. Этноним «алан» — живое обращение у карачаево-балкарцев. Ал-Бируни фиксирует смешанный характер аланского языка с тюркским (печенежским) компонентом.

Свидетельство Жатая Геляева (1946, Казахстан) — живой голос, подтверждающий: люди, называвшие себя аланами и говорившие на балкарском языке, жили в Центральном Казахстане как местные жители — на той самой территории, которую нартский эпос называет прародиной.

Все эти линии — топонимика, гидронимия, ойконимия, документы, живой язык, этнография, античные источники, сакральная география, волчий тотем, песня Хоренаци, фраза Цеца, устное свидетельство из депортации — указывают на одно: тюркский язык на Центральном Кавказе не пришёл извне, а был здесь издревле. Аланская фраза Цеца, читаемая по-балкарски, — не аномалия, а часть этой картины.


XXVIII. Итоговое заключение

Аланы — не иранский этнос. Аланы — ядро тюркского племенного союза, включавшего алан, асов, сабиров и дигоров, вышедшего из Приаралья вместе с печенегами. На Кавказе единый народ обозначался по месту жительства и функции: басиане — «владеющие вершинами» (балкарцы, жители перевалов), коракси — «стражи, охраняющие стену» (карачаевцы, стражи Кораксийской стены у Эльбруса) — не отдельные племена, а функциональные обозначения двух ветвей одного народа. Их язык, по свидетельству ал-Бируни, — смешанный: хорезмийский (иранский) и печенежский (тюркский). Но поскольку печенеги — тюрки, и аланы — тюрки, и жили они вместе в Приаралье задолго до выхода на Кавказ, «смешанный характер» аланского языка означает не «иранский с тюркской примесью», а тюркский язык с печенежским тюркским компонентом и хорезмийским иранским элементом. Тюркский — основа. Печенежский — родственный тюркский слой. Иранский — контактный компонент от древнего соседства в Сары Арке (до VII в. до н. э.), но не доминанта и не идентичность.

Этногенез карачаевцев и балкарцев — двухслойная модель: огузско-печенежное ядро и поздний кипчакский языковой пласт. Карачаевцы и балкарцы — асы и аланы — тюрки, ближе к огузам, чем к кипчакам. Кипчакская языковая традиция наиболее полно представлена у казахов. Иранизмы в карачаево-балкарском языке — не следствие контактов с осетинами, а следы древнего соседства с иранскими племенами в степях Сары Арки, до VII века до нашей эры. Антропологический тип — европейский с незначительными вкраплениями монголизма, согласующийся с моделью раннего тюркского массива степей Казахстана и Приаралья.

Нарты — волчий народ, «нарт-гуртла», и волк здесь — не эпизодический мотив, а центральный маркер идентичности: самоназвание, тотем, образ героической биологии. Миф о вскармливании героя волчицей (Ёрюзмек — «бёрю сюммек») и формула «нарт-гуртла» фиксируют принадлежность к тюркской тотемной системе, где волк — прародитель и проводник (миф об Асене, Боз Гурде). В отличие от осетинской традиции, где волчьи элементы могут быть заимствованы из тюркского субстрата, у карачаево-балкарцев волчий тотем — институционализированная основа самоназвания и эпической модели.

Топонимика и сакральная география подтверждают эту модель. Слово «алан» в тюркских языках означает «равнина, долина, открытое место»; как обозначение людей — «житель равнины». Из этого географического смысла вырос древний этноним: «алан» — равнинные асы, те, кто спустился с гор на северную равнину за Эльбрус. Этноним «алан» — древнее самоназвание балкарцев и карачаевцев, зафиксированное у двенадцати тюркских народов и живое в обращении доныне. Он возник из тюркского географического термина, но стал именно этнонимом — самоназванием народа, а не чужим книжным ярлыком. Точно так же «ас» — «перевал»; «басиане» — «владеющие вершинами»; «коракси» — эллинизированная форма тюркского «къоруучу» («страж, охраняющий стену»). Бештау («пять гор»), Бештамак («горло пяти рек»), Минги-тау («вечная гора») и образ «колыбельной горы» формируют единую систему тюркских пространственных ориентиров, где числительное «пять» (беш) работает как маркер узловых точек — маяков, переходов, слияний. Эта система протянута от Приаралья до Кавказа и зафиксирована как в живой традиции, так и в ранних документах (включая «Книгу Большого чертежа»).

Свидетельства очевидцев — от Гильденштедта и Дюбуа де Монпере до устного рассказа Жатая Геляева — согласуются с этой моделью: балкарцы и карачаевцы осознавались соседями как тюрки; осетины сами не считали себя аланами и указывали на балкарцев; встреча Геляева в Казахстане с людьми, назвавшими себя аланами и говорившими на понятном ему тюркском языке, демонстрирует сохранение самоназвания и языковой близости в степном массиве — там, где эпос помещает прародину.

Таким образом, аланы — это не изолированный «иранский остров» на Кавказе, а часть широкого тюркского мира степей Евразии, чья идентичность формировалась в зоне контактов с иранцами, но оставалась тюркской по языку, самоназванию, топонимике, фольклору и сакральной географии. Карачаевцы и балкарцы — прямые наследники этой традиции. Этноним «алан» — их древнее самоназвание, выросшее из тюркского географического термина «равнина», но ставшее именно этнонимом: живым обращением, маркирующим принадлежность к народу, а не просто к местности. Память о степной прародине и волчьем тотеме сохранилась в эпосе, обрядах и названиях мест.

Историографическая ошибка иранизма состояла в интерпретации контактных иранизмов как доказательства иранской идентичности, тогда как эти элементы — лишь следы древнего соседства, не менявшие тюркскую основу языка и культуры. Предложенная модель снимает противоречия, объясняя и «смешанность» языка, и тюркскую природу этнонимов, и устойчивость топонимической системы, и специфику сакральной географии — без привлечения искусственных конструкций вроде «тюркизации иранцев».

Ключевой вывод: аланы — тюркский племенной массив с контактным иранским слоем; карачаево-балкарская традиция — его прямое продолжение, в котором язык, память, ландшафт и самоназвание образуют неразрывное целое.

В завершение считаю необходимым обозначить, что именно данное исследование вносит в науку как новизну — не как предположение, а как результат.

Первое. Я последовательно снимаю со слов «ас», «басиан», «коракс» статус самостоятельных этнонимов и возвращаю им их исходный смысл: «перевал», «владеющий вершинами», «страж». Басиане и коракси — не отдельные племена, а функциональные обозначения двух ветвей одного народа: балкарцев (владеющих перевалами) и карачаевцев (охраняющих стену). Что касается «алан» — это древний этноним балкарцев и карачаевцев, но он вырос из тюркского географического термина «равнина» и означает «житель равнины», то есть равнинные асы. Этноним возник из географии, но стал самоназванием народа. Вместо «иранского этноса» появляется система: люди назвали себя по месту и функции — и это тюркская система пространственных ориентиров, по которым народ себя определял. Это меняет всю оптику.

Второе. Я предлагаю новую этимологию этнонима «печенег». Тюркский корень bi;- «резать, кроить, отрезать» с уменьшительным аффиксом -ek даёт «беченек» — «отрезанные», то есть те, кто был отрезан от основного огузского массива. Эта этимология объясняет не только название, но и зафиксированное Константином Багрянородным маркирование печенегами собственной отрезанности через укороченную одежду. Академическая публикация последних лет независимо связала этноним «печенег» с прототюркским корнем bi;- «резать», что подтверждает предложенное чтение. Тем самым этимология печенегов перестаёт быть «свояк» (bacanak) и становится объяснением реального исторического события — отделения части огузов.

Третье. Я предлагаю первое тюркское прочтение аланской фразы Иоанна Цеца. Фраза читается через карачаево-балкарский язык как связный сценарий праздничного действия — тоя: подготовка к хлопкам (бес ийле), усиленный ритм хлопков и ударов инструмента (таппа харс), позыв к началу (хайда), массовость (кёп), врождённый талант (канда) и музыкальный инструмент из тальника (талл). Обращение ;;;;;;;;са объясняется через тюркский концепт власти (арт), не противореча греческому смыслу. Тюркское прочтение объясняет не только форму, но и содержание и контекст — в отличие от осетинского прочтения, которое объясняет лишь форму приблизительно и требует расщепления одного слова на три, вставки и удаления звуков и круговой датировки фонетического перехода.

Четвёртое. Я предлагаю тюркское чтение песни гусанов Мовсеса Хоренаци. Через цокающий диалект карачаево-балкарского ten;;ayr читается как тынцайыр «не успокаивается» (тынч «спокойствие» + отрицание, цоканье: ч переходит в ц). «Ачарех» предлагается читать как «ач кёзюнгю» — «открой восприятие = услышь меня», что соответствует контексту обращения, а не самоописания красоты. Хоренаци сам пишет, что текст тёмный и передаёт слова «как услышал» — если бы текст был армянским, историк V века его бы объяснил. Свадебный обряд «золотого дождя» у Хоренаци имеет прямое соответствие в карачаево-балкарской свадебной традиции — бросание денег и ценностей под ноги невесте при открытии лица, обычай, соблюдаемый доныне. Тем самым два ранних текста — фраза Цеца и песнь Хоренаци — впервые прочитаны через живой тюркский язык и живую этнографическую традицию карачаево-балкарцев.

Пятое. Я собираю в единую непротиворечивую модель то, что до сих пор существовало как разрозненные факты: античные источники (Аммиан Марцеллин, Гекатей, Иоанн Цец), средневековые свидетельства (ал-Бируни, русские летописи), этнографию (полевые записи, проклятия, обряды) и живую речь карачаево-балкарцев. Фраза из летописи «язык ясский… от печенежского рода» и свидетельство ал-Бируни про «смешанный язык» у меня работают вместе, а не как отдельные цитаты.

Шестое. Я объясняю «смешанность» аланского языка без потери тюркской доминанты. «Смешанный» — это не «иранский с тюркскими вкраплениями», а тюркская основа (печенежский слой) плюс иранский контактный компонент от древнего соседства в Сары Арке, до VII века до нашей эры. Это снимает главное противоречие иранизма: наличие иранских слов в языке не доказывает ираноязычия — так же, как арабские заимствования не делают тюрков семитами.

Седьмое. Я показываю, что тюркские топонимы на Центральном Кавказе образуют не набор совпадений, а связную функциональную систему: «беш» как маркер узловых точек (Бештау, Бештамак), «ас» как «перевал», «къоруу» как «охрана» (Коракси, Къарча). Это система навигации и самоописания, которая читается и в эпосе, и в документах — включая «Книгу Большого чертежа» 1627 года.

Восьмое. Я привлекаю в качестве исторического источника устное свидетельство Жатая Геляева — рассказ человека, прошедшего депортацию, встретившего в Казахстане людей, которые назвали себя аланами и говорили на языке, понятном балкарцу. Это не фольклорная деталь, а полноценное свидетельство: оно подтверждает, что часть массива осталась в степи, сохранив и самоназвание, и язык. Тем самым я демонстрирую, что «живая память» может работать как историческое свидетельство — наряду с письменными источниками.

Девятое. Я показываю, что волчий тотем у карачаево-балкарцев — не эпизодический мотив, а институционализированная основа самоназвания: «нарт-гуртла» = «народ волка». И противопоставляю это осетинской традиции, где волчьи элементы могут быть заимствованы из тюркского субстрата. Это различает «общий мотив» и «структурообразующий принцип».

Десятое. Я показываю ограниченность историографической модели иранизма: лингвисты объявили скифов, сарматов и алан ираноязычными, археологи приняли это как данность, и далее любой материал «скифского типа» автоматически маркировался иранским. Модель иранизма опирается на избирательное использование источников: были взяты около 30% скифской лексики с приблизительными иранскими соответствиями, а остальные 70% проигнорированы. Моя работа — попытка преодолеть этот подход через факты, которые иранисты либо игнорировали, либо использовали избирательно.

Хочу прямо обозначить и то, что новизна данной работы — интерпретационная и синтезирующая, а не источниковедческая. Я не ввожу в оборот ранее неизвестные документы. Я по-новому связываю уже известные тексты и полевые материалы, предлагаю другую систему объяснений и показываю, как она снимает противоречия, которые иранистская модель оставляет нерешёнными. В гуманитарных науках это полноценная научная новизна.

Ключевой вывод остаётся неизменным: аланы — тюркский племенной массив с контактным иранским слоем; карачаево-балкарская традиция — его прямое продолжение, в котором язык, память, ландшафт и самоназвание образуют неразрывное целое.

Хадис Тетуев, Исследователь истории Кавказа, 8 сентября 2026 г.

Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. М.–Л.: Изд-во АН СССР, 1949.
Аппоев А. К., Кетенчиев М. Б. Карачаево-балкарские простые именные паремические высказывания о танцах // Современный учёный. 2022. № 5. С. 142–147.
Армянская география VII в. (Ашхарацуйц). Анания Ширакаци // Источники по истории Армении. Ереван, 1881.
Байчоров С. Я. Аланский язык предков карачаево-балкарцев (лексикология). Карачаевск: Карачаевский ин-т-музей эпиграфики, 2009.
Беш Я. К. Письма о путешествии по Кавказу. 1829.
Бильмайер Р. (Bilmeyer R.) Критическое осмысление аланской фразы Цеца. 1930-е.
Боденштедт Ф. (Bodenstedt F.) Die V;lker des Kaukasus. Frankfurt, 1848.
Вагапов Я. С. Анализ Зеленчукской надписи // Источниковедение эпиграфики Северного Кавказа.
Венгерские летописи о куманах и ясах (Anonymi Belae regis notarii Gesta Hungarorum и др.).
Гекатей Милетский. Периегезис. Фрагменты (по FGrHist I).
Гильденштедт И. А. Путешествие по Кавказу в 1770–1773 гг. // Записки Императорской Академии наук. СПб.
Джуртубаев М. Ч. Ёзден Адет. Кабардино-Балкарский обычай и право. Нальчик, 1991.
Джуртубаев М. Ч. Древние верования балкарцев и карачаевцев. Нальчик: Эльбрус, 1991.
Джуртубаев М. Ч. Карачаево-балкарские мифы. Нальчик: Эльбрус, 2007.
Дюбуа де Монпере Ф. (Dubois de Montp;reux F.) Путешествие вокруг Кавказа. Т. IV. Париж, 1843.
Ибн-Рустэ. Сборник известий о народах Кавказа // Дорн Б. Известия о хазарах. СПб., 1841.
Иосиф Флавий. Иудейская война. Древнерусский перевод (Сводный каталог славяно-русских рукописей).
Кафоев А. Ж. Анализ Зеленчукской эпиграфической надписи // Эпиграфика Кавказа.
Кетенчиев М. Б., Аппоев А. К. Названия танцев в карачаево-балкарском языке: этимологические этюды // Научная мысль Кавказа. 2023. № 1 (113). С. 131–137. DOI: 10.18522/2072-0181-2023-113-131-137.
Константин Багрянородный. Об управлении империей. Пер. Г. Г. Литаврина. М.: Наука, 1991.
Кудаев М. Ч. Балкарское чтение Зеленчукской надписи. 1965.
Кузеев Р. Г. Происхождение башкирского народа. М.: Наука, 1974.
Мандоки К. И. (Mandoki Kongur I.) Венгерско-балкарские языковые контакты. 1989.
Миллер В. Ф. Осетинские этюды. М., 1882–1887.
Мовсес Хоренаци. История Армении. Пер. Г. Саркисяна. Ереван: Айастан, 1990.
Мункачи В. (Munk;csi B.) Аланские приветствия Иоанна Цеца. 1930.
Мусбахова В. Т. Кораксийская накидка у Гиппонакта и кораксы Гекатея // Индоевропейское языкознание и классическая филология. СПб.: Нестор-История, 2018.
Немет Ю. (N;meth J.) Ясский глоссарий // Byzantinische-Neugriechische Jahrb;cher. 1929–1930.
Переписи Дигории 1847 и 1886 гг. // Архивные материалы Северной Осетии.
Пилипчук Я. Печенеги: язык и этнос // Тюркология. 2010-е.
Птолемей К. География. Книги V–VIII.
Рейнеггс (Reineggs) Описание Кавказа. 1796–1797.
Рыжов К. Печенеги. Исторический очерк.
Севортян Э. В. Этимологический словарь тюркских языков (Общетюркские и межтюркские основы на гласные). М.: Наука, 1974.
Толстов С. П. Древний Хорезм. М.: Изд-во МГУ, 1948.
Толстова Л. С. Исторические предания Южного Приаралья. М.: Наука, 1984.
Турчанинов Г. Ф. Памятники письма и языка народов Кавказа и Восточной Европы. М.: Наука, 1971.
Французская компиляция 1798 г. (на основе материалов Гильденштедта). Notice sur les peuples du Caucase.
Цец Иоанн. Теогония. Эпилог // Tzetzes Ioannes. Theogonia. Ed. M. F. A. Koster. Amsterdam, 1966.
Цец Иоанн. Хилиады // Tzetzes Ioannes. Chiliades. Ed. P. A. M. Leone. Naples, 1968.
Шербак А. Н. Тюркско-иранские языковые контакты. М.: Наука, 1965.
Ялпачик Г. С. Русско-караимский словарь. 1993.
Ясский глоссарий. Венгрия, ок. 1422 г. (Опубликован Ю. Неметом, 1929–1930).