9

. В видах содействия распространению в Россий новой старообрядческой иерархии от всех этих лиц, по предложению Геронтия, снаряжено было известное посольство Борисова и Жигарева в Белую-Криницу для ближайшего ознакомления с митрополией и для присутствия на мироварении417. По всему этому следовало ожидать быстрого и широкого распространения белокриницкого священства среди московских поповцев; но на первых же порах много воспрепятствовал его распространению, и именно между старообрядцами среднего класса, своей проповедью против него известный дворник из Рогожской Иван Александров Гусев, выступивший в свое время горячим противником и самой мысли об учреждении самостоятельной старообрядческой иерархии с епископами во главе, а потом уже до конца оставшийся врагом белокриницкого священства: как человек, пользовавшийся большим влиянием в своей среде, он многих удержал в беглопоповстве, возбудив боязнь к „поветрию, нанесенному от запада“, как называл он белокриницкое священство. Затем печальный исход последней поездки Геронтия в Москву и начавшиеся допросы соприкосновенных к его делу лиц, из богатой раскольнической среды охладили на время усердие к иерархии и в этих последних. Когда В. В. Борисов и Жигарев возвратились в Москву из своей поездки за миром, они боялись даже ехать прямо на Рогожское кладбище, избрали окольный путь, а рогожские правители встретили их с крайней тревогой, как рассказывает сам В. В. Борисов418. Опасения были не напрасны: обоих посланников, о путешествии которых в Белую-Криницу было известно правительству, вскоре же потребовали к ответу, и Жигарева постигла даже печальная участь419. В виду таких обстоятельств и хитрый поп И. М. Ястребов поспешил отказаться от притворно изъявленного им согласия на признание белокриницкой иерархии, учрежденной на замену беглопоповства, стал открыто на сторону Гусева. По указанию и под влиянием этого последнего составлен был 8 ноября 1847 г. на Рогожском Кладбище под председательством Ястребова, собор „насчет Австрии“, на котором он первый принес покаяние и просил прощения у своих прихожан за сообщение с Белокриницкой митрополией, а затем было постановлено никакого общения с нею не иметь и привезенное оттуда миро оставить без употребления. Один из горячих последователей Гусева писал об этом соборе: „Во-первых положил начало священноиерей Иван Матвеич, от скверных прочел молитву, сначала себя помянул и по записке потом и всех православных христиан: пред Евангелием и пред св. иконами дали клятвенное обещание, чтобы с австрийскими более дел никаких не иметь, к ним ничего не посылать, и от них ничего не брать и за истину не почитать, а что Жигаревым из Австрии было привезено, называлось фарисейская закваска, в том во всем сознались, а прежде были не в сознании. Оное в дело еще не было употреблено, и не будет420. В то же время и полученное Гусевым известное письмо задунайских некрасовцев, в котором с уверенностью говорилось об обливанстве Амвросия и которому он постарался дать широкую известность среди старообрядцев, весьма много усилило в них предубеждение против нового священства от Амвросия. Вскоре же сам Гусев писал некрасовцам: „И здесь, в Москве, в обществе заражены сим поветрием, нанесенным от запада, но только небольшая часть, – не более как человек 50 во всем обществе, только первенствующие; а то хотя и имеют сей в себе заразительный дух некоторые, но по наставлению некоторых, прибегают к истинному Божественному писанию, и оно творить пиющих е неблазненно изблевати яд сей. И у нас стараются и просят Бога, чтобы помог Господь очистить сие поветрие, отгнать от востока и севера к западу“421. Предпринятые правительством строгие меры против появления и распространения австрийской иерархии у русских раскольников как ни были стеснительны для поповцев, но искоренить расположение к принятию ее в тех, кто был расположен ее принять, конечно, не могли, напротив могли скорее возбудить к ней сочувствие. Гораздо опаснее для новой раскольнической иерархии была эта направленная против нее проповедь Гусева и его сторонников, а особенно вредило ей распространение письма некрасовцев и посеянное этим письмом сомнение относительно Амвросиева крещения, поддерживаемое издавна существующим у старообрядцев мнением о поливательном в греках крещении, которое хотя и старался заранее ослабить инок Павел, предвидевший как оно опасно будет для новой иерархии, имеющей произойти от беглого греческого митрополита, но искоренить не мог. Под влиянием таких слухов и толков большинство поповцев, и в Москве и в других местах России, отнеслись весьма враждебно к новой иерархии, и так было долгое время422. Итак, в первые годы по учреждении белокриницкое священство очень медленно и с большими опасениями усвоялось российскими старообрядцами,– беглопоповцы, несмотря на все затруднения в приобретении бегствующих иереев, чуждались его, как ведущего начало от обливанца, как западного, папского поветрия423. Но были между ними и сторонники новой иерархии, как в Москве, так и по другим местам России, свидетельством чего служат самые сношения Павла и его белокриницких сотрудников не только с Москвой, но также с Киевом, Балтой, Кременчугом, Казанью, Саратовом, Вольском, особенно с ближайшими раскольническими населениями Подольской и Кишиневской губерний424.

Так неодинаково относились российские старообрядцы к новоучрежденной за границею старообрядческой иерархии и так еще жалко было ее положение в России, когда прибыл сюда первый поставленный в Белой-Кринице русский старообрядческий епископ – Софроний Симбирский. Ему предстояло – основать приходы там, где есть хоть немного старообрядцев, готовых принять белокриницкую иерархию, т. е. поставить им попов, и заботиться особенно о привлечении к общению с Белой-Криницей тех старообрядцев, которые или ко знают еще о новой иерархии, или враждебно против нее настроены. С такою именно целью Павел и решился послать епископа в Россию, избрав для этой миссии, на беду себе и иерархии, Софрония, явившегося с предложением своих услуг.

В Москве покровители и сторонники Белокриницкой иерархии, значительно успокоившиеся по окончании Геронтиева дела, после всех возбужденных им тревог, и тем более готовые теперь действовать в пользу иерархии, приняли с большим усердием явившегося из Белой-Криницы первого российского епископа старообрядцев. На Рогожском Кладбище под особое покровительство принял его конторщик Корнеев. Вскоре однакоже оказалось, что о приезде в Россию раскольнического епископа уже известно правительству; пребывание его в Москве сделалось весьма опасным: агенты тайной полиции следили за ним и неоднократно предпринимали попытку взять его в тех раскольнических домах, куда, по собранным сведениям, он предполагал явиться для служения, или просто для временного жительства. Раскольники в то время уже вполне владели искусством разузнавать намерения полиции, ладить с нею и принимать заблаговременно меры к ограждению безопасности преследуемых правительством своих деятелей: поэтому Софроний, который и сам был одним из первых раскольнических искусников этого рода, без труда спасался от учрежденного над ним полицейского надзора425. Но тем не менее положение его в России и особенно пребывание в Москве было очень затруднительно. Из Москвы поэтому он предпринимал с большими также предосторожностями поездки в Петербург, в Поволжские губернии, на Дон, на Урал и в другие места к старообрядцам, лично знакомым, или таким, на благосклонность которых мог рассчитывать426. Правда, предпринятые против него гонения, от которых он искусно спасался, могли служить даже на пользу и ему и его делу, увеличивая его значение в глазах старообрядцев, как гонимого архипастыря старообрядцев, и способствуя чрез это умножению его паствы, устроению по разным местам приходов из последователей белокриницкой иерархии. Но все же однако, заботясь по преимуществу об охранении своей личной безопасности, Софроний достигал в этом отношении успехом далеко не таких, какие желательны были Павлу и прочим ревнителям новоучрежденной иерархии.

В Белую-Криницу приходили слухи и о затруднительном положении Софрония и о малых успехах его в распространении иерархии. Павел особенно жалел об этих неуспехах и, как видно, не чужд был мысли, что вина за них отчасти падает на самого Софрония, который, при всей затруднительности своего положения, мог бы с большей энергией действовать в умножении последователей белокриницкой иерархии. В своих заботах о том, как бы успешнее достигнуть этого распространения иерархии среди российских поповцев, он пришел к мысли, что одного епископа для действования среди старообрядцев всей обширной России крайне недостаточно, что необходимо поставить еще одного, или двух. А так как поставление их в самой митрополии, строго запрещенное австрийским правительством, не безопасно, да и людей годных к произведению в епископы именно для России не имеется, то Павел присудил, что можно поручить самому Софронию избрать на месте и поставить таковых. И вот, действительно, Павел написал от имени Кирилла и Онуфрия грамоту к Софронию, в которой говорилось:

„Доходят до нас сведения, что вы, в немже месте пребываете, слава Богу, благодатию Христовою сохраняемы есте здравы и благополучны, о чем мы, благодаря Бога, радуемся; только за настоящей там великой боязнию не имеете таких сил, или духа, чтобы при толико сильной угрозе послужить вторым Иосифом щедрым пшеницедавцем в пользу верующих и до смерти изнемогающих душевным гладом. Хотя мы за то вас чрез меру вашей силы не обвиняем, но обаче за верующих не мало от души соболезнуем. Почему с общего нашего о Христе соборного согласия умоляем ваше преосвященство, не отступайте от предприятого вашего намерения и ига Христова, но елико сил ваших доставать будет, при помощи всемогущего Бога, имейте попечение за всех единоверных наших христиан сущих: ибо доколь обстоит гонение, дотоль нет пределов по епархиям разделения“.

„С нашей же стороны, елико возможность наша есть, усердствуем содействовать вашей немощи, а именно: егда не возможно вам быть вторым Иосифом, открытым пшеницедавцем, будьте вторым Евсевием, епископом Самосатским, о немже пишется в Житии его 22 июня сице: „Евсевий святый, утаив сан свой святительский, в воинская облечеся, обхождав Сирию, Финикию и Палестину, утверждая христианы во святой вере: идеже аще обреташе церкви без служителей, поставляше иереи и диаконы и прочие клирики, а инде и епископы постави от тех, ихже обрете мудрствующих православно“. Мы же, по таковому смотрительному случаю, в вспомоществование ваше, поручаем вашему преосвященству избрать достойного и деятельного человека и поставить во епископа по вашему благоусмотрению... по поставлении нас уведомить, и мы беспрекословно подтвердим. Впрочем, если и еще за благоусмотрением вашим окажется потребность и в другое где место (поставить) епископа, может быт в соседство к персидским пределам, то также поручаем вашему преосвященству поставить и другого епископа, на тех же вышепрописанных святоподобных примерах, и о том также нас уведомить по вашей возможности“427.

Грамота была подписана Кириллом и Онуфрием 1 мая 1850 года и отправлена по назначению.

Софроний нимало не умилился красноречивыми указаниями Павла на пример Иосифа пшеницедавца и на пример св. Евсевия Самосатского, – ни тем, ни другим вовсе не думал руководствоваться; но он понял хорошо, какие выгоды может извлечь из присланной ему митрополитом грамоты. Этой грамотой, во-первых, признавалось за ним звание и право епископа всех, повсюду в России находящихся, старообрядцев, какие изъявят готовность принять новоучрежденную иерархию, несмотря на то, что он называется Симбирским, ибо „доколе обстоит гонение (а на него во всякое время можно сослаться), дотоле нет пределов по епархиям разделения“. Во-вторых, этою грамотою давалось ему право единолично поставить еще епископа для России, и даже двух, а пользуясь этим правом он мог считать себя стоящим, и действительно стать, во главе самостоятельной старообрядческой иерархии в России, не стесняясь зависимостью от митрополии, так как на выраженное в грамоте требование – доносить митрополиту о каждом поставлении епископа можно и не обращать внимания. Впоследствии он и постарался действительно воспользоваться этими правами и отстаивал их; но теперь пока не видел в том надобности, особенно считал излишним ставить новых епископов, ибо вовсе не желал иметь себе соперника в лице нового архиерея, а хотел как можно долее пользоваться выгодами единственного для всех российских старообрядцев поставщика новых попов, ради чего собственно и искал архиерейства. Эти выгоды он вскоре же начал извлекать из своего звания открыто и нагло. Он издал грамоту, которою обязывал каждого поставленного им попа делиться с ним известною частью доходов, и кроме того на поставление попа по желанию того или другого старообрядческого общества соглашался не иначе, как за плату, какую сам назначит. Это была открытая симония, и таков был, достойный раскольников, первый их епископ в России!428 Такое поведение Софрония производило соблазн даже среди старообрядцев, как известно, крайне снисходительных ко всяким слабостям своих пастырей, а противникам новой иерархии в их среде давало новый повод к открытому ее порицанию. Слухи о всем этом дошли до Белой Криницы, и Павел, уже значительно поколебавшийся в своем доверии к Софронию, был до крайности смущен этими новыми, прискорбными о нем известиями429. Он решил, что для поправления дела необходимо поставить нового, более ревностного и добросовестного, епископа для России и подчинить ему Софрония. Начали искать подходящего к такому назначению человека, и выбор Павла остановился на недавно прибывшем в Климоуцы беспоповщинском иноке Антонии.


Рецензии