Левая рука

Глава из книги "Я И МОЕ ТЕЛО. ЖИВОЙ И НЕ ИДЕАЛЬНЫЙ"


В традиционной психологии, как я обозначил на плакатах внутренних напряжений тела вначале, левая сторона – женская, правая – мужская. От этого буду отталкиваться. 

Психологическая составляющая того, что описываю ниже – символические попытки опереться на мать через бессознательную опору на левую руку и нанесение руке повреждений. Шрамы на моем теле, оставшиеся с детских времен, – это не только отметины на теле, но в психосоматическом смысле метки отчужденного контакта с матерью.

Обычно, получив физическое повреждение, ребенок первым делом бежит к матери. В моем случае в совсем еще младшем возрасте, как правило, первую и немедленную помощь мне оказывали случившиеся рядом подростки немногим старше меня. Даже с обильным, как казалось в детстве, кровотечением из поврежденной руки, ноги справлялись при помощи листа подорожника. И ведь помогало! А уже будучи старше, с травмами я справлялся самостоятельно.

Возможно, все травмы и происшествия – это символическое, чувственное отражение реальных «напряжений» среды, в которой я рос, отношений между отцом и матерью, попытка адаптироваться к ним, неосознанно отреагировать возникающие сильные напряжения.  Показываю, как все это отражается на физическом теле.

ШРАМ НА ЗАПЯСТЬЕ 

Мне лет пять. Качусь по задворкам частного дома на детском двухколесном велосипеде – черная тонкая рама, большие колеса с жесткой резиной по ободу вместо привычных сейчас покрышек с камерами. Тормоза на нем не предусмотрены. Выезжаю из-за веранды, впереди кучка мусора. Нужно как-то тормозить. Падаю. Левая рука летит ладонью вперед. В куче осколок стекла от обычной банки. Попадаю внутренней частью запястья точно на него. Кровь! Бегу в дом. Кровь сильно течет по руке! В доме переполох! Бабушка уже держит в руке пузырек йода, при виде которого плачу еще громче – уже знаю, йод будет сильно жечь! Мне и без этого плохо, страшно, будто умираю! Меня пытается успокоить сестра моей матери (я называл ее Лёля). Говорит, что йодом обрабатывать не станет, только забинтует руку. Двоюродный брат (он старше меня на шесть лет), оказавшись рядом, подливает масла в огонь, сказав, что мне повезло, так как стоило повредить руку чуть выше – и меня бы уже не спасти. В общем, я был в эпицентре смертельного ужаса! 

Шрам в форме аккуратного маленького уголка сохранился на запястье по сей день. Осколок стекла срезал верхний слой кожи треугольником, и Лёля, вернув кусочек кожи на место, хорошо наложила простую повязку. Повреждение затянулось, но событие оставило неизгладимый след в душе и маленький шрам на теле в форме буквы «Л» – спасибо Лёле.

В раннем детстве во мне всегда жил страх эмоционального отвержения за любую травму – от мелкой до серьезной. Не было уверенности, что близкие взрослые мне окажут верную помощь. В описанном выше случае моя левая рука на пути к опоре о землю встретила кусок стекла и получила хоть и не большую, но обильно кровоточащую рану.

Шрамы будут еще. 

ЛОБЗИК

Все детство я что-нибудь мастерил. Пилил, строгал, сколачивал, сверлил, склеивал… Добрался до авиамоделизма. Для выпиливания мелких фигурных деталей из тончайшей фанеры не обойтись без ручного лобзика и нехитрого приспособления, на котором пальцами левой руки – в моем случае –  удерживается заготовка. Я очень вовлекался в такой процесс выпиливания и старался довести его до результата: собрать из имеющихся материалов модель планера или самолета.

Выпиливаю очередную деталь, прижимая ее пальцами левой руки. Делаю тонкий пропил, лобзик срывается – и пилка ударяет по кончику ближайшего – указательного – пальца, прорезая его подушечку почти до ногтя. Одергиваю руку! Внутри все сжимается. Шквал эмоций проносится по телу: боль, досада от травмы и прерванной работы. Кровь обильно течет из раны! Нужно быстро принять массу  решений в короткое время! Отложить работу! Остановить кровь! Кладу лобзик на стол. Нахожу бинт, лейкопластырь. Обматываю кончик пальца, скрепляю повязку пластырем.

Возвращаюсь к выпиливанию детали! Прижимаю ее уже средним и большим пальцами все той же левой руки, подняв забинтованный указательный вверх.

Через какое-то время лобзик вновь срывается – и все повторяется уже со средним пальцем. Такие же глубокие повреждения, опять бинт и пластырь!
Понимаю, удержать заготовку безымянным и большим пальцами уже сложно. Прекращаю выпиливание.

Сейчас беру в руки лупу и внимательно рассматриваю кончики этих пальцев – три шрама просматриваются в глубине подушечек у ногтей.

ТУРНИК

1983-й год. Сентябрь. С товарищем в палисаднике за домом соорудили турник. Притащили два хороших бревна, вкопали их в землю. Сверху на них надежно закрепили металлическую трубу.

Особенно мне нравилось раскачиваться на нем в висе, с каждым движением стараясь набрать большую амплитуду. Чтобы прочнее удерживаться за трубу, на кисти я наматывал пару лямок  и их же ладонями удерживал в хвате. Однажды, раскачавшись, решаю спрыгнуть с турника спиной назад. Пребываю в уверенности, что удастся легко освободиться от лямок и, несколько отлетев от турника, приземлиться на ноги. Не тут-то было! Верхняя часть меня с вытянутыми руками, освободившимися от трубы турника, начала движение по инерции вниз. Ноги же полетели дальше, чем я ожидал, проскользнув по земле и не обеспечив опору. Все происходит молниеносно! Пытаюсь избежать плоского падения на землю – ударяюсь о ее поверхность обеими почти вытянутыми руками! Левая рука касается земли первой! Поднимаюсь. В теле ощущаю незнакомую новую реальность. Смотрю на левую руку. Кисть с частью запястья неестественно загнута вверх! Чувствую, как теряю контроль над реальностью – она превращается в телесный гул. Боли нет. Правой рукой тут же пытаюсь все исправить – выравниваю левую руку, пытаясь придать ей привычную форму! Осознаю – перелом. Шок! Абсолютно новый опыт. Только что был спокойный, теплый беззаботный вечер, который я проводил с товарищем.

Что делать?! Сознание еще слабо принимает произошедшее. Прошу друга вызвать скорую. Иду в дом, ложусь на диван. Мне дурно. Скорая приехала! Я уже несколько успокоился. Нас с товарищем доставили в травматологию на другой конец города. Здесь мне в руку вкололи обезболивающее, и молодой врач аккуратно, со знанием дела,  удерживая руку на краю стола, вправил повреждение, наложил гипс и отправил домой.

Ночью анестезия перестала действовать, появилась боль и, многократно усиливаясь, пошла во все тело.  Ночь я пережил с трудом.

Опоры. Отец и мать. Мать дежурила в ночную смену и обо все она узнала только утром, вернувшись с работы. Опираться на отца я так и не научился. Поэтому не обращался к нему. Не понимал, как это сделать, даже в ситуации, когда боль была уже запредельной. Вызвать скорую помощь ночью в нашем районе тоже непросто – телефоны были далеко не у всех. Вернее, их почти не было.

Уже через неделю, как только появилась возможность безболезненно двигать пальцами, я пытался что-то пилить и работать напильником, помогая себе удержать инструмент левой рукой в гипсе.

ТОПОЛЬ

Мне 9 или 10 лет.  Часть города, его большая окраина, где я жил все детство, отличалась тем, что практически у каждого дома росли громадные тополя с роскошными густыми кронами. Их было очень много. Казалось, эти деревья росли здесь всегда, и впереди у них вечность – настолько внушительными они были.
Как-то вижу – приятель в соседнем дворе взобрался почти на самый верх одного из них, росшего в углу двора. Для нас, детворы, обычным делом было лазать по стволам и веткам совсем не высоких в сравнении с тополями, но раскидистых кленов. Тополя с широченными стволами у основания казались совершенно необъятными – до ближайших к земле веток попросту невозможно было дотянуться!
У ствола тополя, на который взобрался мой знакомый, сходились три забора. Один низкий из обычного штакетника, два других – высокие, из прочных досок, плотно сбитых между собой. По ним-то он и добрался до ближайших веток, а дальше – на самый верх!


Стоит ли говорить, что мне тоже захотелось повторить его маршрут. Что я и сделал! Причем повторил это еще пару раз в другие дни, совершенно не ведая страха.

В последний раз взобрался довольно высоко – туда, где ветки становились совсем тонкими, но, как казалось, достаточно прочными – за них вполне можно было цепляться руками и стоять на них ногами. Начинаю спускаться. В какой-то момент ветка под правой ногой хрустнула и легко отломилась от ствола. Теряю опору, но мне удается удержаться левой рукой за другую ветку – она выдерживает мой вес, а ладонь смогла удержать тело, когда его развернуло вдоль ствола. В следующий момент под ногами оказывается ветка для опоры! Переживаю сильный испуг!

Перехватываюсь за доступные ветки с огромной надеждой, что они не хрустнут и удержат меня. Благополучно спускаюсь с дерева. Больше на тополя я не взбирался.

Там, где, казалось бы, ожидал большей поддержки -- правая ("мужская") рука, ее внезапно не оказалось. Все же я удержался левой ("женской") рукой. Значит, материнская поддержка, хоть и не осознаваемая, но все же присутствовала, иначе я вполне мог получить серьезные травмы или вовсе погибнуть у этого дерева.