11

Биография Антония до приезда его в Климоуцы.

Антоний430, в мире Андрей Иларионов Шутов, родился в 1800 году. Родители его были крестьяне села Анастасьина, Коломенского уезда, Московской губернии. Семья принадлежала к православной церкви и Андрей крещен был, а потом, когда на шестнадцатом году жизни вступал в брак, то и венчан православным священником. Через пять лет после женитьбы, служа на фабрике известного попечителя Преображенского Кладбища, богача Ф. А. Гучкова, Шутов перешел из церкви в беспоповщину, по федосеевскому согласию, и перекрещен в Хапиловском пруде431. Что именно расположило его оставить православную церковь и сделаться беспоповцем, решить трудно. Быть может его отец и мать, числясь православными, действительно придерживались старины, как утверждает его биограф-старообрядец, и внушали ему расположение к старообрядчеству, которое потом и увлекло его в раскол; но с большею вероятностию можно предполагать здесь влияние беспоповщинских учителей и особенно желание угодить Гучкову, благоволение которого всего удобнее было приобрести принятием федосеевского крещения. Как бы то ни было, только, перейдя в федосеевство, Шутов сделался великим его ревнителем. Согласно бракоборным правилам секты, он бросил жену, которую также перевел в раскол и впоследствии заставил постричься в инокини, поместив на женское отделение Преображенского Кладбища432. Горячая преданность беспоповству и ненависть к православной церкви, сначала, быть может, и притворные, в угоду федосеевцам, а потом вполне им овладевшие и при каждом удобном случае резко выражаемые, привлекли к нему особое благоволение Гучкова: пользуясь своим влиянием на Преображенском Кладбище, Гучков поместил его сюда, записав в Московское цеховое общество, в котором он и числился до самой смерти433, а потом доставил ему на Кладбище и должность казначея. Тогдашний настоятель Преображенского Кладбища Семен Кузьмин, или „Кузьмич“, как попросту его звали, пользовавшийся большим уважением у федосеевцев, не питал расположения к Шутову и по должности казначея не делал ему доверия, напротив сам хранил громадные кладбищенские капиталы и бесконтрольно распоряжался ими. Шутов старался показать свое значение на кладбище не влиянием на хозяйственные дела, чего Кузьмич не дозволял ему, а вмешательством во внутренние кладбищенские порядки, выставляя себя ревнителем федосеевства, при чем обыкновенно действовал и выражался крайне грубо434.

В половине 40-х годов, когда строгие правительственные меры грозили опасностью самому существованию обоих раскольнических Кладбищ в Москве, Андрей Ларионов выступил в качестве особого ревнителя федосеевщины и учинил поступок, возбудивший много толков о нем у московских старообрядцев. Приведем подлинный интересный рассказ об этом о. Павла, который имел о деле самые точные сведения:

„Зная о многочисленном кладбищенском богатстве, а с другой стороны видя, что настали для старообрядцев самые неблагоприятные времена, усиливались строгости со стороны правительства, Андрей Ларионов возымел мысль уехать от „антихристовой прелести“ за границу, к живущим там русским старообрядцам, завести там беспоповщинскую обитель, снабдив ее от богатого Преображенского Кладбища деньгами, книгами, иконами. С этою целию он посылал человека в Пруссию проведать, какое воззрение имеет прусское правительство на обитающих там старообрядцев и можно ли там поселиться вновь приходящим и завести обитель; просил своего посланца съездить затем и в Австрию, в Буковину. Посланный, возвратившись, привез Андрею Ларионову удовлетворительные отзывы. Тогда Андрей Ларионов начал предлагать старшему настоятелю Кладбища Семену Кузьмичу завести местечко за границей. – „Вот, батюшка, говорил он Кузьмичу, антихрист-то все наше богатство в свои руки заберет! какая с того польза будет! А покуда все это в твоих руках, нужно тебе сделать что; возможно: надо местечко завести за границей, устроить там для христиан убежище“. Кузьмич, не имея большой доверенности к Андрею Ларионову, не соглашался на его предложение. Тогда Андрей Ларионов решился сделать дело без благословения Кузьмича. За несколько лет до этого, попечители Кладбища начали настаивать, чтобы Кузьмич, лежавшие без всякого дохода общественные деньги положил, куда следует, для приращения процентами. Кузьмич не соглашался, почитая это дело нехристианским; однакоже, несмотря на это, сами попечители распорядились некоторую часть капитала положить в одно из кредитных учреждений. Об этом поступке их Кузьмич вспоминал впоследствии с обидой, а на приобретенные процентные бумаги смотрел с пренебрежением, не хотел получать с них и проценты. Бумаги лежали в особом сундуке вместе с разными кладбищенскими документами. В этот сундук был предоставлен доступ казначею, а сам Кузьмич редко в него смотрел. В одно благоприятное время, по каким-то потребностям рассматривая документы в сундуке, Андрей Ларионов воспользовался процентами за несколько лет с капитала в хранившихся там бумагах, и с этою суммою отправился за границу, в Австрию, не сказавшись Кузьмичу. Хватились казначея; сделали осмотр бумагам (наличные деньги Кузьмич хранил у себя): бумаги нашли все в целости, а целы ли проценты, не догадались взглянуть; о казначее же Кузьмич и рукою махнул: хорошо, что все цело! Но тут примешалось обстоятельство, которое заставило обратить особое внимание на отъезд Шутова. На Преображенском Кладбище хранились, как драгоценность, рукописные книги, под названием „Новые Пандекты“, в десяти частях, собранные знаменитым наставником Сергеем Семеновым Гнусиным, собственной его руки. Один из кладбищенских отцов, по имени Зиновий, тогда живший на родине во Владимирской губернии, взял „Пандекты“ с собой на прочитание. Об этом как-то забыли, и так как книг на Кладбище не было, то и прошла молва, что Андрей Ларивонов увез их с собой. Похищение такой драгоценности смутило преображенцев. Один из них, в горячах, прибежал к Семену Кузьмичу и требовал с угрозою, чтобы он казначея воротил и книги от него отобрал; а если он того не захочет сделать, то грозил донести генерал губернатору, что Кузьмич сам проводил казначея за границу. Кузьмич испугался и обещал все сделать; он написал об этом деле в Киев к купцам Почининым, принадлежавшим к федосеевскому согласию, письмо, чтобы они приостановили Андрея Ларионова, если он к ним явится (как надеялись), и не отпускали за границу. Письмо захватило Андрея Ларионова еще в Киеве. Починины, как ни было совестно пред гостем, должны были объявить ему письмо. Шутов дал слово Почининым возвратиться назад. Однако он стыдился прямо ехать в Москву. Деньги переслал туда по почте, а сам отправился в Черниговскую губернию, в находившуюся при Злынской слободе беспоповщинскую обитель. Между тем „Пандекты“ в Москве разыскали, потом получили и деньги от Андрея Ларионова. Итак в Москве успокоились. Тогда Гучков стал опять ходатайствовать пред попечителями и Семеном Кузьмичом за Шутова, уверяя, что он действовал по ревности к благочестию. Кузьмич написал письмо к Андрею Ларионову, чтобы он возвратился на прежнюю свою должность казначея, что он и исполнил435.

Итак первая попытка устроить за границею, в Австрии, или в Пруссии, беспоповщинскую киновию на средства Преображенского Кладбища, для дальнейшего процветания федосеевства, которому в России угрожала опасность, Андрею Ларионову не удалась. Но этого замысла он не оставил, и когда вскоре потом приехал в Москву на Преображенское кладбище Петр Иванович Леднев, будущий инок Павел Прусский, он старался привлечь к участию в осуществлении своего плана этого гостя, обратившего на себя внимание федосеевцев и радушно принятого Семеном Кузьмичем. П. И. Леднев не изъявил согласия – участвовать в его предприятии, понимая, что Кузьмич, не расположенный к Шутову, особенно же после недавней истории, средств на осуществление его не даст; но самое предприятие находил в интересах федосеевства достойным внимания и сочувствия, и потому вошел в совещания об нем с другим видным на кладбище лицом – головщиком Алексеем Михеевым, который пользовался у Кузьмича большим, нежели Шутов, доверием и скорее мог рассчитывать на помощь с его стороны. Михеев не отказался участвовать в деле, но только под тем условием, если сам П. И. Леднев согласится ехать с ним и с Шутовым за границу, чтобы помочь им в устроении монастыря. П. И. Леднев изъявил на это согласие, хотя приехал в Москву с иными намерениями и никак не предполагал ехать за границу. Переговорили с Семеном Кузьминым, и тот, полагая, что они втроем устроят полезное для федосеевства дело, обещал дать им денег, икон и книг. Осенью 1847 г. П. И. Леднев, по поручению обоих товарищей, отправился в Пруссию. Там, в Гумбиненском округе, близ населенной беспоповцами деревни Войново, при озере, он нашел маленькую беспоповщинскую обитель, в которой на время и поселился, а в Москву дал известие, что здесь можно купить землю для постройки монастыря. Весной 1849 года приехал к нему Алексей Михеев с деньгами, данными Кузьмичем для покупки земли под монастырь. Землю купили и решили начать постройку часовни и келий. Алексей Михеев вскоре после этого уехал опять в Москву, чтобы приготовиться к окончательному переезду за границу, и все труды по устройству монастыря пали на одного П. И. Леднева. В течение двух лет он успел привести его в надлежащее устройство, и сам в это время принял уже иночество с именем Павла. Для часовни и для келий от Андрея Ларионова получено было достаточное количество икон и книг. Весной 1850 года Алексей Михеев окончательно переехал в Пруссию, и тут оказалось, что участие в деле об учреждении федосеевского монастыря за границей он принял в расчетах быть главным, если не единственным его хозяином и неограниченным распорядителем получаемых из Москвы с Преображенского Кладбища денег. Ему стало досадно, что о. Павел, разделявший с братией все монастырские труды, приобрел на нее большое нравственное влияние и потому может быть сильным его соперником, – своего неудовольствия он не скрывал. Тогда о. Павел, избегая неприятностей, предоставил Алексею. Михееву распоряжаться в прусском монастыре, как знает, а сам уехал в Австрию, в Климоуцы, где его приняли радушно, узнавшие его еще в Москве, беспоповцы – Мироновы: на их земле, под горою, на которой расположено селение, инок Павел устроил также небольшую беспоповщинскую киновию, где и поселился. Между тем в это именно время приехал в Пруссию, в новоустроенный монастырь, и Андрей Ларивонов, по пути заезжавший в Злынский беспоповщинский монастырь и принявший там пострижение с именем Антония. Он был крайне удивлен, не найдя о. Павла в монастыре и узнав о причине, побудившей его уехать в Австрию. Михеич же, видя в Антонии не менее опасного соперника, встретил его и обошелся с ним также весьма недружелюбно. Считая себя влиятельным на Преображенском Кладбище лицом и инициатором дела об учреждении монастыря в Пруссии, Антоний быль кровно оскорблен таким приемом со стороны Алексея Михеева, бывшего притом его давним другом. Он весьма не долго пожил в прусском монастыре; потому взял принадлежавшая ему лично иконы и книги и уехал также в Климоуцы к о. Павлу. Здесь его приняли радушно, и он изъявил желание остаться навсегда в климоуцкой беспоповщинской киновии. Он надеялся на одного, близкого ему и богатого федосеевца, которого успел увлечь в раскол из православной церкви, что тот поможет ему и здесь устроиться с полным довольством. Это было в самом начале 1851 года436.

Таким образом Антоний, неожиданно для него самого сделался обитателем климоуцкой беспоповщинской киновии по соседству с Белой-Криницей, и это соседство имело потом решительное значение для всей дальнейшей его жизни.

Глава 11
Отношения белокриницких деятелей к прусским выходцам в Климоуцах.– Возвращение инока Павла в Пруссию.– Знакомство Антония с Павлом Белокриницким и переход на жительство в Белую-Криницу.

В Белой-Кринице были весьма недовольны приездом в Климоуцы прусских беспоповщинских иноков и основанием здесь беспоповщинского монастыря. Павел, так много хлопотавший о привлечении климоуцких беспоповцев к подчинению белокриницкой митрополии, прибегавший с этою целью к разным, даже недозволительным средствам, не пренебрегая и доносами австрийскому правительству, справедливо опасался, что теперь должен потерять всякую надежду на их подчинение митрополии. Особенно беспокоило его переселение в Климоуцы прусского инока Павла, который еще составленными в Москве, по просьбе Мироновых, выписками из „Щита“, много способствовал удержанию климоуцких беспоповцев от общения с белокриницким священством и тем более теперь, как полагал он, не оставить своей проповеди против новоучрежденного священства. Климоуцкие беспоповцы, действительно, почувствовали себя сильными под защитой прусского учителя и прямо говорили поповцам: „у вас есть Павел, да и у нас теперь есть Павел, теперь мы вас не боимся!“ Чтобы избавиться неприятностей, Павел Белокриницкий сделал попытку – выпроводить из Климоуц нежеланных прусских выходцев с помощию знакомого ему местного австрийского чиновничества; но климоуцкое беспоповщинское общество, опираясь на свои, одинаковые с поповщинским права, успело защитить их. Между тем прусский инок Павел, по приезде в Климоуцы, пользуясь имеющимся у здешних беспоповцев порядочным собранием старопечатных книг, дополнил свои выписки из „Щита“ новыми свидетельствами о непрекращаемом существовании истинного священства в церкви Христовой во всей полноте его чинов, откуда само собою следовало, что прекращение и потому восстановление епископства у поповцев не может быть допущено, или признано правильным. Составленное им сочинение беспоповцы читали, передавая друг другу, и от них оно дошло до климоуцкого попа Захарии. Прочитав сочинение, Захария, человек разумный и искренний, пришел в сомнение относительно законности нового старообрядческого священства и отправился с рукописью в Белокриницкий монастырь, за разъяснениями и советами, к иноку Павлу. Опасения этого последнего оправдались, – деятельность Павла Прусского против учрежденной им иерархии началась, и он, конечно, не мог оставить без ответа возражения против нее столь опасного соперника: в доказательство возможности временного прекращения и потом восстановления епископства в церкви новозаветной он придумал тогда свое учение о временном сокрытии благодати священства в кладезь еретичества и новом ее возрождении, по образу сокрытия ветхозаветного жертвенного огня в безводном кладезе, на время плена вавилонского, и воспламенения сего огня по возвращении евреев из плена, – учение, которое и было принято его последователями, как единственный способ к устранению важнейшего из возражений против белокриницкой иерархии, а потом отвергнуто, как еретическое, разумнейшими даже из самих старообрядцев австрийского согласия. Впрочем он не удовольствовался изобретением такого учения по поводу изложенных в сочинении инока Павла Прусского возражений против белокриницкой иерархии, а признал нужным уничтожить и самое это сочинение, опасаясь возбуждаемых им сомнений относительно иерархии, и действительно уничтожил его, почему Захария не мог получить его и возвратить по принадлежности437.

Между тем явились обстоятельства, которые но только благоприятствовали устранению этих опасений, возбужденных приездом прусских выходцев, но и внушили иноку Павлу даже некоторую надежду извлечь отсюда пользу для митрополии.

Когда в Москве, на Преображенском Кладбище, узнали, что по интригам Алексея Михеева инок Павел и Антоний уехали из устрояемого в Пруссии монастыря, то Семен Кузьмич написал Михееву грозное письмо, коим объявлял, что если он не упросит Павла и Антония возвратиться в Пруссию, то не смел бы обращаться на Кладбище ни с какими просьбами, и помощи ему ни в чем оказано не будет. Напуганный этим, Михеич сам приехал в Климоуцы просить Павла и Антония, чтобы простили его и возвратились в Прусский монастырь По словам о. Павла, он начал советоваться с Антонием, как им поступить, и этот последний ответил: „На Михеича надеяться нельзя. Я но поеду теперь; а ты поезжай один. Если все устроится хорошо, тогда и я ворочусь в Пруссию; а если нет, тогда ты сюда приедешь назад, – одному удобнее ехать“. Итак Антоний отказался от возвращения в Пруссию „Видно было, – прибавляет о. Павел,– что он занялся мыслию устроить обитель в Австрии, ему Австрия показалась лучше Пруссии, а насчет средств он был уверен“, – надеялся именно на упомянутого богатого федосеевца. Сам же инок Павел, жалея оставить недоконченным начатое в Пруссии дело, предложил Михеичу особые условия, на которых соглашался возвратиться туда. Михеич принял эти условия, и о. Павел, простившись с Антонием и прочим климоуцким братством, уехал в Пруссию. Там Михеич сделал попытку уклониться от исполнения принятых им условий инока Павла; но когда этот последний объявил, что в таком случае навсегда уедет в Климоуцы, должен был поневоле подчиниться его требованиям, и о. Павел окончательно водворился в прусском монастыре, устроением которого, внешним и внутренним, и занялся со всем усердием438.

Итак самый главный из беспоповщинских иноков, присутствие которого было для Павла Белокриницкого особенно неприятным и опасным, удалился из Климоуц. Оставшиеся не внушали особенных опасений, – с ними Павел надеялся успешно вести состязания о вере. Однако входить с ними в личные сношения он не хотел, как не делал этого и в бытность инока Павла, от свидания с которым вообще настойчиво уклонялся, так что им и не пришлось ни разу видеться и говорить друг с другом. Знакомство же Павла с оставшимися в Климоуцах беспоповщинскими иноками началось как бы случайным образом. Спустя несколько времени по отъезде инока Павла в Пруссию, постигла Антония новая скорбь, особенно для него чувствительная: тот федосеевец, на которого он рассчитывал, чтобы с его помощию поддержать устроенный в Климоуцах федосеевский монастырь и самому устроиться здесь со всем удобством, не оправдал его ожиданий, – не только отказал ему в помощи, но и выразил явное к нему нерасположение. Антоний находился теперь действительно в трудных обстоятельствах: жить в Пруссии с Алексеем Михеевым, после причиненной им обиды, он находил невозможным, и устроиться, как хотелось, в Австрии, также потерял надежду... „В этом горе, чтобы рассеяться, вздумал он (рассказывает о. Павел) сходить в Белую-Криницу, взяв с собой для компании о. Иоасафа (безпоповщинского инока). Павел Белокриницкий рад был гостями, особенно Антония принял ласково. Посещением его он хотел воспользоваться, чтобы произвести на него впечатление, располагающее к белокриницкой иерархии. Так он ему показывал архиерейские облачения; потом подвел его к архиерейскому месту и сказал: вот это архиерейское место, и т. п. Антоний приемом Павла остался весьма доволен, просил его к себе. Павел в скорости это исполнил. Так завязалось между ними знакомство“439.

Инок Павел действительно рад был знакомству с Антонием. Тогда именно он занят был думой, как бы исправить ту горестную ошибку, которую допустил назначением Софрония в епископы для России, – как бы найти достойного человека, которого можно бы поставить туда в архиепископы, с подчинением ему Софрония, чтобы этот последний, в зависимости от него, не мог, по крайней мере с прежнею наглостию, делать разные беззакония. Антоний показался Павлу подходящим для того человеком. Он был видной наружности, с большой окладистой бородой; умом и начитанностью, правда, не отличался, но был достаточно рассудителен, даже лукав, и несомненно честолюбив; расколу же был предан вполне. Что он был беспоповцем по федосеевскому согласию и видным лицом на Преображенском Кладбище, это обстоятельство, в том случае, если бы удалось перевести его в австрийскую поповщину и поставить в архиереи, представляло даже особые преимущества: признание таким лицом австрийского священства, а потом и появление в сане архиепископа должно было, по расчетам Павла, нанести сильный удар беспоповцам, и климоуцким, о чем он так заботился, и московским и всероссийским, а с тем вместе способствовать привлечению их в австрийское согласие, под паству белокриницкой иерархии. Все эти соображения побудили Павла обратить особое внимание на Антония, так кстати посетившего митрополию: поэтому он но только принял его весьма любезно в своем монастыре, но и поспешил сам быть у него в Климоуцах, а потом открыл с ним письменные сношения чрез посредство жившего в Климоуцах белокриницкого инока Тарасия. Дело шло уже тогда о переходе Антония из беспоповщины в австрийское поповщинское согласие, а письменные сношения велись о том из опасения, как бы личные свидания не возбудили против Антония еще больших подозрений со стороны климоуцкого братства, с которым он жил и которое уже стало неблагосклонно смотреть на его связи с Белой-Криницей, начало даже подозревать в нем намерение перейти туда на жительство. Нужно принять во внимание с одной стороны то искусство, с каким инок Павел умел, особенно в письмах, действовать своим красноречием на ум и сердца совращаемых им, пользуясь их личным характером и положением, блестящий пример чего он показал в своих сношениях с митрополитом Амвросием, который стоял притом во всех отношениях несравненно выше Антония, с другой – тогдашние обстоятельства этого последнего и тяжелое состояние духа, в каком он находился тогда, чтобы понять, почему он так легко подчинился влиянию инока Павла и расположился к переходу в австрийское согласие. Несмотря на свои чисто беспоповщинские убеждения, навсегда в нем оставшиеся, он не мог не видеть, что в доказательствах Павла о необходимости в церкви Христовой священства со всею полнотою его чинов есть несомненная правда (вопрос о том, законно ли и правильно ли именно австрийское священство, при этом, конечно, был обойден), а сделанные ему Павлом намеки, если только не прямые обещания, что с признанием австрийской иерархии его ожидает в ней высокая чреда занять архиерейскую кафедру у российских поповцев, очень льстили его честолюбию и указывали почетный выход из тогдашнего затруднительного положения в беспоповщине... и беспоповец Антоний, бывший некогда православным, изъявляет готовность сделаться иноком поповщинского белокриницкого монастыря440.

Решившись на этот новый, столь важный в его жизни шаг, Антоний однако не нашел удобным действовать открыто, так как, очевидно, совестился своих беспоповщинских собратий, к тому же видел, что они очень неблагосклонно смотрят на его сношения с митрополией, и даже опасался открытого противодействия со стороны климоуцких беспоповцев. После предварительных совещаний с Павлом, он задумал устроить переход свой в Белую-Криницу секретным образом, при помощи Тарасия и климоуцкого попа Захарии. Этот последний получил от Павла приказание, чтобы с несколькими из своих прихожан ночью, когда Антоний будет его ждать, подошел к его келье и осторожным стуком дал ему знать о своем прибытии: тогда Антоний должен был тихо выйти из кельи и под охраной поповцев достигнуть Белокриницкого монастыря. Согласно этому наставлению Захарий, в сопровождении двух липован его прихода, отправился ночью к келье Антония; но, проведавшие о том, климоуцкие беспоповцы подстерегли их, подняли тревогу, и похищение Антония таким образом не удалось441. „Так как после это-то намерение Антония перейти в поповщину, к белокриницким инокам, вполне обнаружилось, то его сожители, беспоповщинские иноки, стали убеждать его, чтобы не делал этого по крайней мере не посоветовавшись предварительно с ближайшим своим товарищем по учреждению прусского монастыря – иноком Павлом и предлагали ему съездить для этого в Пруссию. Антоний охотно принял их предложение, но с лукавым расчетом. Вместе с своими сожителями он отправился из Климоуц, доехал до Черновцев, взял здесь место в дилижансе для дальнейшего следования к Пруссии, и так как до отправления дилижанса приходилось ждать несколько дней, то он убедил своих спутников, не дожидаясь его отъезда, возвратиться в Климоуцы. Простившись с Антонием, они действительно уехали обратно, в полной уверенности, что с срочным дилижансом он отправится в Пруссию; Антоний же, спустя немного времени, нанял подводу и вслед за ними уехал из Черновцев в Белую-Криницу442. Вечером, во время братской трапезы, он прибыл в монастырь, вошел прямо в келью инока Павла, которую нашел незапертою, и дождался здесь Павлова возвращения из трапезы443. Павел очень обрадовался прибытию Антония и на другой же день устроил его присоединение из беспоповщины к поповщине вторым чином, т. е. посредством перемазания, за что впоследствии подверглись оба, и Павел и Антоний, тяжкому порицанию от Софрония, находившего такое присоединение беспоповца недостаточным и незаконными. Это было в первых числах февраля 1852 года, на масленице. Через несколько дней, на первой неделе великого поста, было повторено над Антонием и монашеское пострижение, с сохранением прежнего имени: „в совершенного инока“ постригал его архимандрит Аркадий444. Так бывший беспоповщинский инок Антоний водворился на жительство в Белокриницком монастыре445.