Как в Кривоброде за скорость драли

Я уже рассказывал вам, как в Кривоброде мужик искал обиженок и как чиновник дела решал. Теперь расскажу, как в том же Кривоброде за скорость драть начали.

Жил-был там исправник. Человек он был исправный, но казна в ту пору была неисправна.

(Я уже говорил и повторю: обычно, когда казна пуста, всякий исправный человек становится изобретателем.)

А случилась в те годы у губернии война с Лиходеевским уездом. Денег на войну ушло много, а куда именно ушло — знали только те, кто уносил. И осталась казна с дырой, а дыра — с обыкновением расти.

Созвали совет.

Писарь говорит:

— Надо подати поднять.

Исправник говорит:

— Мужик и так податями обложен, как пирог начинкой.

Дорожный смотритель говорит:

— А давайте с дорог брать. Кто по дороге едет, у того, стало быть, и деньги есть.

И придумали.

Мелкие дорожные провинности, которые прежде судили по-старому — с бумагами, со свидетелями, с головной болью, — решили теперь делать по-новому. Без суда. Без разбора. Без свидетелей. Быстро.

А на другой день вышел указ дорожной страже: никого теперь не жалеть.

Прежде у кривобродцев была отдушина, а у дорожной стражи мера была нестрогая. Малая человеческая слабость прощалась. Теперь отдушину закрыли. Теперь не спорь — сразу бумагу получай.

(Я знал одного кучера, который пытался сказать, что он колёса смазал, вот и карета бежит сама. Ему ответили: карета у всех бежит быстро, а вот казна так быстро не наполняется.)

И пошло с тех пор…

Штрафы полились рекой. Сотни тысяч бумаг. Касса казённая наполнялась так, что стала похожа на мельницу, которая мелет не зерно, а терпение.

Начальство говорит:

— Это для вашей безопасности. Мы каждую дорогу изучили! Наука! И теперь вы по науке ездить будете.

А мужики на это отвечают:

— Отцы наши так ездили, и деды так ездили, и мы так ездить будем.

(Отцы бы, может, и ездили, кабы у них кареты были. Да только у отцов и телеги не водилось, а деды и вовсе пешком ходили. Так что ездили бы они, положим и так — да не в чем было. А главное, правил тогда не было, потому и нарушать было нечего.)

А те, которые поумнее, слушают и головами несогласно качают:

— Какая наука? Аварии бывают оттого, что кучер заснул, что ездок пьян, что кони понесли. А что рысью, что шагом — беда не в том.

И верно. Теперь человек не о дороге думает, а головой вертит, стрельцов высматривает. И вроде едет ровно, как велено, а под колёсами уже куры, дети и чужая телега.

И чем больше он боится, тем меньше видит вокруг. Тормозит без причины. За ним другой. Третий. Потом ругань. Другой пыль на обочине поднимает. А там глядишь и драка. А где исправник? Исправник в кассе.

А на широких трактах, где прежде ехали вольной рысью, теперь плетутся шагом. И от этой медленности не покой, а сон. А сон на дороге, скажу я вам,  — хуже скорости.

И думают мужики, отчего всё так.

Вроде драть стали больше, безопасности не прибавилось.

И казна все равно пуста. Где война съела, где кто-то ночью унёс. Теперь надо дыру закрыть. А как ее закроешь если дыра теперь в кармане у простого мужика и ничего в нем теперь не задерживается.

А ещё есть у начальства мечта: чтобы мужик не ездил на своей телеге. Пусть идёт на общую. Только общая телега пока ходит редко, стоит далеко и едет не туда. А чугунка, которую обещали, всё ещё строится.

И заморские губернии стоят в пример. Только там и дороги, и поезда, и порядок. А у них из всего порядка только книга штрафная.

(В старой книге написано, когда не можешь вылечить, начинаешь воспитывать. А когда не можешь воспитать, начинаешь штрафовать.)

Собрались тогда кривобродцы и пошли к градоначальнику.

— Ваше превосходительство, — говорят, — собрались мы было на ежегодную Рвачёвскую ярмарку поехать, в Семибатьковский уезд, да по дороге колесо потеряли. Дорога такая, что ни проехать, ни пройти. Карета набок, товар в грязи. Что не побилось, то подмокло, что не подмокло, то растряслось.

Градоначальник слушает.

— И что же вы хотите?

— А хотим мы знать, кому претензию писать.

Градоначальник задумался.

— За колесо?

— За колесо.

— Или за товар?

— И за товар тоже надобно рассчитаться.

— А причем тут дорога?

Градоначальник посмотрел в бумаги.

Потом в другие бумаги.

Потом в третьи.

— Дорога, — говорит, — на балансе губернии. Колесо — ваше собственное. Товар — тоже ваш. А ярмарка — в другом уезде. Так что претензия, выходит, к вам самим.

Мужики переглянулись.

— Как это к нам?

— А так. Дорога плохая, потому что вы по ней ездите. Ездили бы меньше — она бы дольше стояла. Колесо потеряли, потому что карету имеете. Не имели бы кареты — не теряли бы колеса. Товар испортили, потому что на ярмарку повезли. Не повезли бы — цел бы был.

— Так вы с нас за каждую провинность берёте, — говорят мужики, — и за то, что карету имеем, берёте. А дороги все нет. А где есть так и та закрыта.

Градоначальник выслушал внимательно.

Потом подумал.

Потом сказал:

— Это вы бумагу царю пишите. Он-то уж точно разберётся, кому эта дорога принадлежит.

Мужики переглянулись.

— А нам-то что с того?

— Как что? Царь разберётся.

— А пока он разбирается?

Градоначальник посмотрел на них с удивлением.

— А пока он разбирается, вы, стало быть, по дороге не ездите. И колеса не теряйте. И карету не  надо вам. И товар не портите. И штрафов не наживайте.

— Так а как же ярмарка?

— А ярмарка, — говорит градоначальник, — дело осеннее. Может, к тому времени уже и царь новый будет. Он и разберётся.

И теперь едет Кривоброд.

Не на дорогу глядит, а на стрельцов.
Не о жизни думает, а о штрафе.
Не человека видит, а нарушителя.

Ибо сказано: не можешь быть хозяином — будь овцой. А овца платит.

Вот с того времени в Кривоброде стало безопаснее.

По крайней мере, для казны.