12. 13

Глава 12
Свидания Антония с иноком Павлом Прусским.– Жизнь его в Белокриницком монастыре.– Возведение в священные степени.– Учреждение Владимирской архиепископии – Отъезд в Москву.

Климоуцкие беспоповцы скоро узнали, что Антоний обманул их, – в Пруссию не поехал, а тайком пробрался в Белую-Криницу и перешел уже в поповщину. Об этом неприятном для них событии они немедленно послали известие в Пруссию к иноку Павлу. Павел решил, что необходимо повидаться с Антонием, и полагая, что поступок его вызван был отчасти теми неприятностями и огорчениями, какие причинил ему Алексей Михеев, он предложил и этому последнему отправиться вместе в Австрию, в Климоуцы, чтобы попросить у Антония извинения и тем расположить его к возвращению в Пруссию. После Пасхи 1852 г. они отправились в путь. Прибывши в Климоуцы, инок Павел послал к Антонию приглашение, чтобы пришел повидаться. Антоний не отказался, – и вот как сам о. Павел рассказывает об этом первом свидании своем с Антонием по переходе его в поповщину: „Я вышел к нему один и занялся с ним разговором. Антоний беседовал со мной откровенно, даже не оправдывал много своего скороспешного поступка, да и не мог оправдывать предо мною, потому что мне было вполне известно несомненное его убеждение в предпочтительном достоинстве беспоповства пред поповством. Однако на мое предложение возвратиться опять в беспоповцы не находил для себя удобным согласиться, опасаясь, что в таком случае его примут за неосновательного человека (как оно и было): „а притом,– говорил, – я теперь уже и поуверился“, то-есть в правоте поповцев. Инок Павел предложил Антонию повидаться с Алексеем Михеевым. Антоний после долгих отказов согласился; но свидание было самое краткое и недружелюбное: на поклоны и извинения Михеича Антоний сказал только: снявши голову, опять ее не приставишь“, – и ушел. После этого никогда уже более и не видались эти два бывшие друга по Преображенскому Кладбищу, так как вскоре же Алексей Михеев уехал обратно в Пруссию, где устроился на жительство отдельно от устроенного иноком Павлом монастыря. Сам же о. Павел остался в Климоуцах, прожил здесь еще месяца четыре, и во все это время Антоний охотно посещал его, – приходил к нему каждую неделю раза по два. Белокриницкий Павел не только не препятствовал этим свиданиям, но даже поощрял их, питая повидимому надежду при посредстве Антония расположить и инока Павла к общению с митрополией. В одно из свиданий, по его поручению, Антоний даже сделал отцу Павлу явный намек, что он достиг бы высокой иерархической степени, если бы согласился признать австрийское священство; но получив от него резкий укор за такое недобросовестное предложение, попросил извинения и обещал ничего подобного более не говорить. Сам инок Павел и теперь решительно уклонялся от свидания с своим прусским соименником; но другие из белокриницкого братства приходили к нему повидаться и побеседовать. Так в это именно время посетил его наместник митрополии, епископ Онуфрий, человек искренний, чуждый всякого лукавства, беспристрастно рассуждавший о религиозных разномыслиях: тогда-то о. Павел имел с ним известную беседу о белокриницкой иерархии, в которой рядом вопросов довел собеседника до необходимости сознаться, что ему не известно, где Амвросий получил благодать на совершение архиерейских действий в Белой-Кринице, т. е. косвенно сознаться в незаконности белокриницкой иерархии446. Пред отъездом инока Павла в Пруссию, Антоний пришел проститься с ним, и вот как рассказывает сам о. Павел об этом последнем в Климоуцах свидании с Антонием: „Мы расстались мирно. Я только просил Антония, чтобы он погодил принимать хиротонию: когда еще ты не принял сан епископа, говорил я, тебе удобнее рассуждать, на которой стороне истина; а по принятии сана ты связан будешь тем саном и едва ли станет у тебя настолько сил, чтобы тогда свободно рассуждать. Антоний, повидимому, на мое предложение был согласен“447.

Во все время пребывания инока Павла в Климоуцах Антоний, как простой инок, нес в митрополии послушание монастырского хлебопекаря, – о производстве его в священные чины дела но начиналось, хотя о Софронии приходили из России слухи все более и более неблагоприятные, и являлась настоятельная нужда поставить для его ограничения нового епископа в Россию. Между тем, под влиянием белокриницкого Павла, Антоний постепенно свыкался с существующими в митрополии порядками. Был однако случай, когда его строго-раскольнические, беспоповщинские убеждения были так глубоко оскорблены, что он готов был уйти обратно к беспоповцам, и только Павел даже необычной в его характере уступчивостью успел удержать его от исполнения этого намерения. В Белокриницком монастыре введено было читать во время братской трапезы жития святых по Четиим-Минеям св. Димитрия Ростовского, в которых имя Спасителя напечатано Иисус, – обычай, действительно не согласный с раскольническими понятиями и свидетельствовавший, к чести белокриницких учителей, что они снисходительно относились к разности в произношении имени Христа Спасителя и ценили достоинства книги, составленной даже столь ненавистным для ревнителей раскола писателем, как святитель Димитрий. И вот именно за употребление этой, по его убеждению, „еретической“ книги Антоний возбудил в монастыре горячие споры и воспылал такою ревностью о расколе, что готов был действительно уйти обратно к беспоповцам в Климоуцы. Из опасения такого с его стороны поступка, который возбудил бы крайне неприятную для митрополии молву и еще более ухудшил бы ее отношения к беспоповцам, Павел, скрепя сердце, сделал уступку Антонию, – отменил чтение Миней за братской трапезой448. Этой уступкой Антоний был не только успокоен, но и польщен; она могла даже способствовать усилению его расположения к митрополии, на что, по всей вероятности, и рассчитывал инок Павел. Спор из-за Четиих-Миней случился еще в то время, когда инок Павел Прусский жил в Климоуцах; а через месяц по его отъезде началось и произведение Антония в священные саны. 1 октября, в день главного монастырского праздника, он поставлен был Кириллом в диаконы, а через 2 месяца, 6 декабря, в другой нарочитый для монастыря и особенно чтимый Павлом день, „произведен во священника“449. Затем предстояло и поставление Антония в епископы.

Так как при назначении нового епископа для России имелось в виду ограничить, если но совсем пресечь, на будущее время бесчиния Софрония, то присудили учредить в России, архиепископию, по примеру Славской, и произвести Антония прямо в архиепископы, с подчинением ему, согласно такому его сану, всех прочих российских старообрядческих епископов, какие будут поставлены, и прежде всех, разумеется, самого Софрония. Надлежало таким образом составить Устав учреждаемой в Россия архиепископии. Его не трудно было составить по образцу Устава Славской архиепископии; но возникал вопрос: как назвать новую архиепископию,– именем какого из древних знаменитых городов российских? Конечно, всего лучше и желательнее было учредить архиепископию Московскую: новый „древлеправославный“ архиепископ явился бы таким образом, ровно через два столетия, преемником патриарха Иосифа. Мечтали даже о восстановлении древлеправославного российского патриаршества; но эту мечту, равно как мысль об учреждении митрополии в Москве, должны были оставить, в том соображении, что сама Белокриницкая митрополия потеряла бы тогда свое первенствующее значение и должна бы войти в подчинение Московской патриархии, а над митрополией Московской утратила бы власть, как равная ей по иерархическому значению. Учреждение же Московской архиепископии, как первой и господствующей в российской старообрядческой иерархии, но состоящей в подчинении митрополии Белокриницкой, действительно имелось в виду; но, как надобно полагать, не надеялись, чтобы Антоний мог быть достойным ее заместителем. Поэтому учреждение архиепископии в Москве отложили до будущего времени, когда явятся более удобные обстоятельства и найдется более достойное лицо для ее замещения; теперь же присудили учредить архиепископию с именем того древлеправославного града, из которого первосвятители древней Руси перенесли свою кафедру в Москву, т. е. архиепископию Владимирскую, и Антония поставить в архиепископа Владимирского, хотя и предполагалось, что пребывание он будет иметь не во Владимире, а насколько будет возможно в Москве.

Итак Павел занялся составлением Устава Владимирской архиепископии, и составил его действительно по образцу Устава Славской архиепископии: он состоит также из трех пунктов и в самом тексте представляет буквальное сходство с последним, – разность только в тех местах, где имеется в виду особое, исключительное положение раскольнической иерархии в России, совершенно отличное от ее положения в Турции, огражденного в ее правах даже султанским фирманом. Наиболее значительные отличия в этом отношении представляет второй пункт Устава, где говорится о правах и обязанностях Владимирского архиепископа и подчиненных ему епископов, соответственно условиям стесненного их положения в России. Приводим вполне и этот Устав, отмечая курсивом его отличия от Устава Славской архиепископии.

1. Владимирский архиепископ подведомственно себе иметь должен все единоверные епархии, ныне существующая и впредь еще учредитися могущие, во всей Российской державе, даже до Персии и Сибири простирающияся и на север до Ледовитого моря досяжущия, и имеет право в оные епархии поставлять епископов по его усмотрению, с содействием своего наместника (?), а если будет беспрепятственная возможность и со всеми вкупе подведомственными своими епископы450; аще ли же не будет возможность которому епископу, благословного ради случая, прибыть на собор, той должен письменно свое согласие сообщить архиепископу Владимирскому, согласно соборных правил.

2. Все епископы, подведомственные Владимирской архиепископии, отныне и впредь на поставлении своем должны по чину, в Чиновнике изображенному, исповедание веры и присяжные листы за своим собственным подписом давать прямо архиепископу Владимирскому. В действии же епископы и прочее священники, в России сущие, смотрительного ради случая и доколе обстоит гонение, жительство могут иметь во всяком городе и месте, где кому будет возможность скрыться от мучительских лиц, и имеют право безвозбранно в нуждах христианом помогать и их требы священнические исполнят, святительские же дела, сиречь поставлять попов и дияконов и прочих клириков, и запрещать, или извергать, без благословения архиепископа да не дерзают; в своей же епархии каждый епископ полное право имеет распоряжаться, и поставлять попов и дияконов и прочих клириков по его благоусмотрению, яко господин в своем доме; такожде не должен и сам архиепископ что святительского делать без воли той епархии епископа, кроме как только священнических треб, и сие смотрительно, за случай гонительный.

3. Сам архиепископ Владимирский должен непременно зависим быть от митрополии, то-есть без предварительного согласия Белокриницкой митрополии не должен вступать на престол архиепископский; а в самом произведении во архиепископа исповедание веры должен сделать пред собором своих епископов и в то же самое время по наречении, д;ндеже еще не взыдет на архиепископский престол, обязан своеручно на сем уставе подписаться, присяжный же лист за собственным его подписом представить в Белокриницкую митрополию непременно.

Достойно внимания и добавление, сделанное в заключительных словах Устава, свидетельствующее, что имелось в виду со временем, при благоприятных обстоятельствах, учредить именно Московскую раскольническую архиепископию, которая должна заменить собою Владимирскую, назначенную существовать только до тех пор, когда будет учреждена Московская:

И тако сей учрежденный на Владимирскую архиепископию Устав хранить свято и нерушимо, до тех пор, доколе еще не поставлен архиепископ богохранимому граду Москве“451.

3 февраля 1853 года Антоний поставлен был в архиепископы и получил от Кирилла ставленную грамоту452, а в следующий день подписан был им, вслед за Кириллом, вышеприведенный Устав на Владимирскую архиепископию, который был, тогда же вручен ему для хранения и для предъявления Софронию, чтобы и этот последний подписал его, в знак беспрекословного подчинения новопоставленному архиепископу453. А для того, чтобы Софроний не имел никаких сомнений относительно Антония и во вред ему и всей иерархии не злоупотребил данною ему два года тому назад грамотою о поставлении епископов, в тот же самый день, 4 февраля, Кирилл и Онуфрий подписали, сочиненную Павлом, новую грамоту к Софронию, в которой говорилось:

„По препоручению нашему данною грамотою маия 1-го 7356 (1850) года позволено вам поставить двух епископов в помощь вашему преосвященству И по сие время если вы поставили одного, или обоих, то непременно донесите его преосвященству архиепископу Владимирскому, господину Антонию; если же еще не поставили и до сих пор, то по получении сей грамоты удержитесь, но с вашим согласием, если возможно и присутствием, господин архиепископ да поставляет по его благоусмотрению по возможности, и нас о том да уведомить. Вашему же преосвященству должно своеручно подписать Устав, учрежденный на архиепископию Владимирскую“454.

Снабженный такими грамотами, равно как наставлениями, советами и благожеланиями инока Павла, Антоний немедленно, в тот же день 4 февраля, отправился из Белой-Криницы в Москву455.

Учреждением Владимирской архиепископии и поставлением в архиепископы Антония, пользовавшегося у московских старообрядцев своего рода известностью, инок Павел несомненно рассчитывал исправить зло, причиненное иерархии неосторожным назначением Софрония в епископы для всей России, положить конец его бесчиниям и способствовать распространению белокриницкого священства среди российских старообрядцев. Оказалось напротив, что именно приезд Антония в Россию и предъявленные им права архиепископа вызвали Софрония на открытое сопротивление и Антонию и самой митрополии, – вообще на такие действия, которые послужили началом нескончаемых беспорядков и безобразий в австрийской иерархии, а самого Павла повергли в тяжкую скорбь, ускорили даже его смерть. Оказалось, что и сам Антоний, хотя много способствовал своею ревностию о Белокриницкой иерархии ее распространению в России, но своим характером, своими честолюбивыми стремлениями и упорством в самых грубых раскольнических мнениях внес в нее новые смуты и раздоры, которых однако самому Павлу не пришлось уже видеть.

Глава 13
Дело Спиридония Новозыбковского: его поставление в епископы и раскрытие его обмана.

Едва Антоний выехал из Белой-Криницы архиепископствовать у российских старообрядцев, как там, в митрополии, произошло новое, достойное раскола и его лжеименной иерархии, событие456, послужившее позором для нее и новым свидетельством, что в обличение и наказание раскольнической лжи Бог отнимал разум у разумных и премудрых раскола, которые употребили столько хитрости и обмана на беззаконное дело учреждения раскольнической иерархии.

В том же феврале 1853 года, несколько дней спустя по отъезде Антония457, явился в Белую-Криницу пожилой старообрядец, бывший уставщиком в одной из стародубских слобод, некий Семен Говядин, с сыном своим – Лаврентьем и еще одним лицом, сопровождавшим его в качестве депутата от стародубских и бессарабских старообрядцев. Они привезли и представили в митрополию скрепленное многими подписями прошение от новозыбковского и соседнего с ним старообрядческих обществ о поставлении Говядина им во священника, так как они крайне нуждаются в священстве.

Это были, как оказалось впоследствии, весьма подозрительные лица, какие нередко встречаются в расколе. Говядин действительно исполнял должность уставщика у новозыбковских поповцев; но по какому-то случаю, вероятно за отправление церковных служб у раскольников, взят был правительством и посажен в острог458. Здесь, чтобы спастись от тюрьмы и наказания, он изъявил готовность оставить раскол и присоединиться к церкви, во уверение чего дал собственноручную росписку. Его присоединили и выпустили на свободу. Разумеется, присоединение его было неискренно и, получив свободу, он помышлял, как бы при первой возможности снова перейти в раскол. Исполнит это на месте прежнего жительства он не находил удобным, так как не желал, чтобы там знали о его измене расколу: поэтому и с этой именно целию он ушел в Бессарабию, в известное раскольническое селение – Грубное. В здешних местах уже имелись тогда попы австрийского поставления: к одному из них явился Говядин, „исповедал ему свое преступление“ и просил принять снова в раскол „вторым чином“, как принимают приходящих от великороссийской церкви, – и „священник принял его, по проклятии ересей, под миропомазание“459. Не известно, имел ли он и прежде намерение искать в митрополии поставления в попы, или это намерение явилось у него теперь, когда он жил неподалеку от Белой-Криницы и видел попов белокриницкого поставления, привольно живущих среди раскольников, только вскоре же он задумал ехать в митрополию и добиться там поставления в попы для новозыбковских и прочих стародубских старообрядцев, еще не имевших австрийского священства, рассчитывая, что им не известно об его измене „древлеправославию“, и что во всяком случае они охотно примут своего бывшего уставщика, когда он явится с ставленной священнической грамотой от белокриницкого митрополита. Но он понимал, что достигнуть этого можно не иначе, как представив в митрополию прошение от самих старообрядческих обществ, новозыбковского и других, чтобы их бывший уставщик был поставлен им в священника. И вот Говядин приказывает сыну написать такое прошение на имя Кирилла; сын написал; сделали подложные подписи более видных новозыбковских и других старообрядцев; нашелся приятель, который не только согласился участвовать в этом обмане, но и ехать вместе с Говядиным и его сыном к митрополиту в качестве депутата от подписавших прошение.

Такого-то рода обманщики, истые дети раскола, явились в Белую-Криницу, – и многоумный инок Павел легко вдался в обман. Этому прежде всего способствовало, конечно, его собственное горячее желание насадить учрежденную им иерархию в столь знаменитом центре поповщинского раскола, каким было издавна Стародубье: просители искали именно того, что ему самому было так желательно. Правда, недавний опыт с Софронием, казалось, должен бы сделать его более осторожным и разборчивым относительно являющихся в митрополию искателей священных степеней; но на беду его в Белой-Кринице нашлись два лица, знавшие Говядина, когда он был уставщиком, и ничего не ведавшие об его аресте и письменном отречении от именуемого „древлеправославия“: это были стародубские выходцы, некий Василий Костюшкин и инокиня Деворра, – они засвидетельствовали, что Семен Говядин был действительно у них уставщиком. Этого было достаточно для Павла, столь хлопотавшего о распространении белокриницкого священства, особенно в России, в таких знаменитых центрах раскола, как Стародубье, и он нашел, что Говядина можно без всяких сомнений и новых справок поставить в попы для новозыбковских и прочих в Стародубье старообрядцев. Наказуемый свыше слепотою ума, он впадает потом в ошибку, еще более тяжкую. Семен Говядин был вдов и, согласно требованиям Стоглавого собора, Павел не находил возможным поставить его в мирские попы; но вместо того, чтобы по этой причине просто отказать ему в посвящении, он рассудил, что таким достойным лицом, как бывший уставщик стародубский, можно воспользоваться для вящшей славы и для вящшего распространения дорогой ему Белокриницкой иерархии, – что следует именно постричь его в монахи и поставить в епископы для Новозыбкова с прочими стародубскими слободами, и для Бессарабского края, дабы он неоскудно снабжал здешних старообрядцев священством. Явившееся у Павла желание поставить епископа для этих мест, обилующих старообрядцами, было так сильно, что он даже не стеснился при этом только-что изданным Уставом Владимирской архиепископии, которым предоставлено было именно Антонию право поставлять архиереев для всей России и заведывать ими. Для самого Семена Говядина это предложение ему архиерейского сана было, как надобно полагать, совершенной неожиданностью460; сознание учиняемого им обмана и воспоминание о бывшем отступничестве, как обстоятельстве, возбраняющем получение какой-либо священной степени, должны бы, казалось, тронуть теперь его совесть и заставить уклониться от неожиданно предлагаемого высокого сана. Но предложение было так заманчиво, обещало такие почести и выгоды, что он, нимало не стесняясь, согласился постричься в монахи и быть епископом. Как человек, довольно начитанный, он только подыскивал уже и тогда разные „святоподобия“, которыми мог бы потом оправдаться, что принял епископство, не стесняясь своим отступничеством461.

Итак решено было произвести Семена Говядина в епископы для Стародубья и Бессарабии. Из опасения ли пред австрийским правительством, в виду изданного им строгого воспрещения поставлять архиереев и священников за пределы Австрии и особенно в Россию, или по другим каким-либо соображениям, только все это дело было кончено с необыкновенной быстротой. 14-го февраля Семена Говядина постригли в монахи с именем Спиридония и, не подвергая исполнению обычного монашеского правила, немедленно назначили к производству в священные степени. Пред этим, разумеется, он должен был исповедаться у назначенного ему духовника: ни о своем бывшем отступлении от старообрядчества, ни тем паче о подлоге прошения, он, конечно, не сказал духовнику, и этот последний представил вполне удовлетворительное о нем свидетельство, как о лице, достойном священного сана462. И в течение трех следовавших по пострижении дней его произвели во все священные степени: 15-го – в диаконы, 16-го – „во пресвитеры“, а 17-го поставили и во епископа Новозыбкову463. Около недели еще прожил новопоставленный епископ в митрополии, приучаясь вероятно к отправлению архиерейских служений и пользуясь наставлениями Павла относительно предстоящего ему ведения епархиальных дел. Наконец, 23 числа, его отпустили в епархию „с надлежащим напутствованием“, наградив архиерейскими облачениями, даже „в честном сопровождении депутата – инока Алимпия, на своем монастырском коне и с послужащим“.

Таким образом проделка Спиридония повидимому удалась, и даже лучше, чем он надеялся, – Павел со всеми его советниками весьма легко вдался в обман. Между тем, чего Спиридоний никак не ожидал, грубенские старообрядцы прознали, что бывший изменник „древлеправославию“, принятый их попом от „никониянской“ ереси чрез миропомазание, уехал в митрополию искать поставления в священные степени, составив подложное прошение о том в доме их дьяка, чрез которого быть может все это и открылось. Чтобы воспрепятствовать такому беззаконному делу они снарядили и отправили в Белую-Криницу нарочитых послов, которым поручили – раскрыть в митрополии преступные замыслы Говядина, – но отправили слишком поздно: послы встретили Спиридония с его спутниками уже на обратном пути его из Белой-Криницы. Вот что говорится об этом в следственном деле Спиридония: „В тот же самый день 23 февраля, едва они (Спиридоний с спутниками) отъехали одну почту, вдруг встревают их нарочные погонщики, посланные от тех мест, в котором краю Спиридоний, бывший Семен, с сыном своим укрывался, заметившие за ними таковой умысел, для обличения Спиридония в вышереченном его преступлении и засвидетельствовать даже по долгу присяги (?), что привезено не их письменное прошение, но оное в некоем доме, где Спиридоний вкупе с сыном временно находился, написано подложно рукою тем самым сыном его родным Лаврентием“. Встретив так неожиданно Спиридония с его спутниками, грубенские посланники остановили их, объявили им, зачем едут в Белую-Криницу, и потребовали, чтобы вместе с ними все поехали туда обратно. Для Спиридония эта встреча была, разумеется, весьма неприятна; однакоже он, как опытный проходимец, видавший и тюрьму, не слишком смутился, – ответил, что его дело известно митрополиту и велел ехать дальше. Но и посланные не хотели его оставить, – поехали вслед за ним. Дело было уже к вечеру; в ближайшем месте нужно было остановиться на ночлег: здесь и остановились все на время. Что происходило между ними и, особенно, какое участие во всем происходившем здесь принимал инок Алимпий – почетный провожатый Спиридония, остается, к сожалению, не известным. А пресловутый инок Алимпий, и по значению своему в митрополии и по характеру, не мог оставаться спокойным и безучастным зрителем такого редкостного события, как раскрытие Спиридониева отступничества, подлогов и обманного принятия священных санов. Известно, что в таких случаях отец Алимпий, особенно если был нетрезв (что случалось с ним весьма нередко) отличался необузданной дерзостью и буйством: надобно полагать, что и здесь, на этом ночлеге, происходили у него с Спиридонием, или с послами, – смотря по тому, чью держал он сторону, – бурные сцены, и потому-то, вероятно, в изложении Спиридониева дела инок Павел ни единым словом не упоминает об участии в нем своего товарища и сотрудника – инока Алимпия464. Он говорит только, что утром „на другой день“, вероятно тайком даже от такого стража, как Алимпий, владыка Спиридоний уехал „по своему тракту“, заграницу, вместе с сыном Лаврентием, „оставив и своего депутата“. Куда направил стопы инок Алимпий, этого Павел не сообщает, а говорит только о послах, что они, „видя свой неуспех, прибыли в митрополию и доказательно засвидетельствовали о всем подробно“.

Можно представить, какое впечатление произвел этот „подробный“ рассказ в митрополии и особенно на инока Павла, который лучше всех других понимал, сколько позора для новоучрежденной митрополии должно причинить постыдное дело „епископа Спиридония“. Он видел настоятельную надобность принять скорейшие меры к исправлению зла, – и вот немедленно, „тот час же, – как сказано в судебном акте, – митрополия, со строжайшим предписанием, отправила вслед убежавших нарочито посланных, да где только достигнут Спиридония, объявив ему запрещение, и в той час арестовать его духовно, то-есть отобрать от него все данное напутствование, и омофор и прочее, впредь до обстоятельного исследования; а для личного объяснения дабы он немедленно возвратился опять в митрополию“. Где именно посланные „настигли“ Спиридония и как были им приняты, из дела не видно; говорится только, что поручение они „исполнили“, т. е. объявили Спиридонию „запрещение и духовный арест“, с предложением возвратиться в митрополию. Ни запрещению, ни „аресту“ Спиридоний не подчинился и ехать в митрополию отказался. Напротив, он остался в Бессарабии, выдавая себя за действительного епископа и употребляя полученные в митрополии омофор и прочие архиерейские принадлежности, которые тщетно пытались арестовать“ у него митрополичьи послы. Однако местные старообрядческие общества смотрели на Спиридония, как на самозванца, незаконно восхитившего епископский сан, и его притязания на архиерейство произвели в этих обществах даже волнения, от них снаряжено было новое посольство в митрополию с требованием – объявить Спиридония неимеющим епископского сана465. При таком отношении к нем у старообрядцев положение Спиридония сделалось очень затруднительным и, спустя несколько месяцев по отъезде из Белой-Криницы, он решился сам, по доброй воле, явиться туда, в надежде защитить себя от предъявленных против него обвинений и добиться признания в епископском сане, чтобы никто уже из старообрядцев не имел права сомневаться в его архиерейском достоинстве466.

Приезду Спиридония в митрополии были рады, ибо очень желали покончить неприятное дело об нем без особой огласки, так сказать, келейным образом, – даже готовы были оказать ему всякое снисхождение, лишь бы он остался на жительство в Белокриницком монастыре. Павел, очевидно, сознавал, что и сам отчасти виноват в этом деле, так неосмотрительно и поспешно поддавшись обману. С Спиридонием, действительно, поступили весьма снисходительно: после „выговора“, ему было объявлено „лично от верховного святителя запрещение от всякого священнодействия“ и затем он определен в число белокриницкого монастырского братства, при чем еще оказали ему особое почтение, дозволили стоять выше всех иноков и схимников.

Итак, позорное для новой старообрядческой иерархии дело Спиридония постарались в митрополии уладить мирным образом, оказав снисхождение виновному и даже некоторый почет. Но сам Спиридоний остался недоволен таким келейным решением его дела, – находил это решение и не снисходительным и не справедливым. Он явился в митрополию совсем не за тем, чтобы остаться там на жительство в звании простого инока, хотя бы и первым между иноками, а рассчитывал оправдаться в своих винах в сохранить за собою епископское звание и епископскую власть. В этих расчетах он настоятельно потребовал, чтобы произвели над ним суд по форме, на основании церковных канонов, – „неотступно стужал святителям – сделать ему законное решение“. Тогда было приступлено к соборному рассмотрению его дела уже со всею строгостию, какой он не ожидал.