14. 15

Глава 14
Дело Спиридония: суд над ним; объявление судебного приговора.– Последняя судьба Спиридония.

Рассмотрение дела о Спиридонии происходило на двух „собраниях святительского суда“, 17 и 27 июля, под председательством Кирилла. На них присутствовали: наместник Онуфрий, архимандрит Аркадий, два священноинока Савва и Илия, два приходские священника – соколинский Сисой и климоуцкий Семен, незадолго перед тем произведенный в этот сан на место умершего Захарии467, два иеродиакона – Иосиф и Пафнутий, за три месяца перед тем рукоположенный из молодых иноков, тот самый Пафнутий Овчинников, который впоследствии, сделавшись епископом коломенским, занял очень видное положение в старообрядчестве и получил большую известность в истории австрийского священства468; из лиц не „священных“ присутствовали на суде только казначей инок Дорофей и сам „депутат“ инок Павел469. Он подробно описал происходившие на „собрании“ допросы Спиридония и его ответы, хотя, по всей вероятности, не совершенно так, как они происходили в действительности.

По описанию Павла вопросы предлагал Спиридонию сам Кирилл, руководимый, конечно, и предварительно наставленный Павлом. Сначала было потребовано, чтобы Спиридоний „по чистой совести“ ответил на вопрос: „какими дверми взошел в священный причет после своего преступления, сиречь с чистым ли откровением и раскаянием по образу святого Апостола Петра, или праведно запрещен, яко нераскаянный, по примеру аки праотец Адам?“ Под „преступлением“, на которое здесь указывали Спиридонию, разумелось собственно его отречение от старообрядчества с подпискою – принять православие, о чем он умолчал на исповеди пред поставлением в священные степени. Прежде, когда его обвиняли в этом по возвращении его в Белую-Криницу, он говорил в оправдание, что не считал нужным упоминать на исповеди о грехе, в котором разрешен уже священником, снова принявшим его в старообрядчество по второму чину. Имея это в виду, и теперь он ответил на данный ему вопрос, свидетельствуясь совестью, что „точно взошел теми двери и, что по образу святого Апостола Петра, а не признает себе примера по праотцу Адаму“. Ответ этот привел всех присутствовавших в негодование, – „все единогласно засвидетельствовали, что у сего человека уже совесть потеряна“. Следующий вопрос, предложенный Спиридонию, был о другом его преступлении, – именно о подложном прошении слободских старообрядцев, которое он привез в митрополию и представил для получения священного сана. По возвращении в Белую-Криницу он, очевидно, говорил в свое оправдание, что вовсе не участвовал в составлении этой просьбы, что ее привез из слободы тот самый депутат, который сопровождал его и в митрополию, что, значит, в оказавшемся подлоге он совсем не виноват. Теперь от него и потребовали: „скажи истину, стоя пред Богом, как на страшном суде,– точно ли тогда ты не знал и теперь не знаешь, где ваше ложное прошение написано было, которое ты вкупе с депутатом вашим и с сыном своим нам представил, а наипаче объяви именно где ты первоначально оное получил“. Спиридоний ответил: „Ей истинно говорю, как пред Богом, что прошение оное депутат один привез из отечества от ваших обществ и вручил мне оное на первом самом свидания со мною, будучи в праздник моих имянин, во время обеда, при сыне моем Лаврентии и жене его; а что доносители объявили, якобы оное прошение не из отечества привезено, но от нас самих написано подложно, того вовсе я ничего не знаю“. Утверждая так решительно, что не только не участвовал в составлении прошения, но и ничего об нем не знает, Спиридоний не подозревал одного обстоятельства, которым вполне обличалась его ложь. В Белую-Криницу, вслед за отцом, прибыл и сын Спиридония Лаврентий с женою. Здесь следили за ним и успели перехватить некоторые его письма: по сличении их с прошением оказалось, что это последнее писано тем же почерком, как и письма. Уличенный этим, Лаврентий сознался, что сам написал прошение, а не из отечества привезено, и что когда прошение сие написано было, тогда он прочитал оное лично отцу своему Спиридонию, бывшему тогда Симеону, ибо вси они жили вкупе, в одной хате, у грубенского дьяка“. И вот, когда Спиридоний снова теперь и так решительно отвергал свое участие в составлении прошения, ему было объявлено, что сын уже признался во всем и рассказал, как дело происходило. Спиридоний однако утверждал и теперь, что все случилось без его ведома. Впоследствии он, жаловался на судей, зачем „так нечаянно подвели его как под обух“, и говорили, что если бы ему известно было о признании сына, то он ответил бы иначе на предложенный ему вопрос. „Это какой совести есть человек!“ замечает по сему случаю Павел в изложении допроса.

Когда таким образом Спиридоний уличен был и в отступлении от старообрядчества и в подлоге, ему предложен был новый вопрос: „Теперь на каких правилах основываешися, хощешь получить священнодействие себе? Вот книга Кормчая, – покажи нам имянно“. Оказалось, что Спиридоний действительно не даром требовал себе формального суда: у него были уже подысканы разные свидетельства и святоподобия, которыми он надеялся доказать, что его временное отступление от старообрядчества но должно служить препятствием к сохранению за ним архиерейского звания (участие в подлоге для получения священного сана, как мы видели, он отрицал). Приводим ответь его вполне, как он изложен Павлом:

Вы сами о сем (т. е. о правилах, какие требовалось указать) больше знаете; однако и я, несколько читая книги, приметил. А имянно: 1) в книге Кормчей гл. 56. л. 594, у святого Мефодия патриарха, где между прочим написано сице: „аще приидет пострищися, и сокращенно прощение даждь, образа ради, зане хощет даже до смерти трудитися“. Наипаче же по святому Дионисию пострижение, яко крещение, очищение жизни (Номоканон иноческий л. 335). 2) И паки в Кормчей, во гл. 29, л. 264, Великий Афанасий пишет: „аще бедою к нуждою преступивша и не имевша господства никакого от нечестивых, таковых и помилования сподобити, и аще будут достойни, дати им место внити в причет, паче же аще с покаянием отвещаша“ и проч. Яснее гласит освященных у Матфея Правильника (1 сост. гл. 1, л. 6). 3) В житии святого Никиты Мидийского, 3 апреля, явствует, что мнози от священных, в числе коих и святой Никита, ради избежания от тюремного содержания, все подписались к ереси иконоборной; но потом, покаявшись, но изринуты из священства. 4) Павел патриарх Цареградский трижды на иконоборство подписывался, а когда раскаялся и прибегнул к православным, то убо принять с титлою патриарха (25 февр. Четь-Минея). 5) Иоанн Маркионов, патриарх Иерусалимский, из православных был отступник, потом принял в ереси хиротонию, и обратившись с покаянием принят в том же его сане (Дек. 5, Четь-Минея). 6) Соловецкого монастыря челобитчик архимандрит Никанор, в Москве царем представленный патриархам на собор, ово от увещания, паче же от страха, покорился воли их и клобук их на главу свою возложил; обаче сей Никанор, егда смиренное прощение отцом киновий принес, и паки с любовию прияся („Челобитная соловецких иноков о вере“).

Ответ Спиридония показывает, что он был именно человек довольно начитанный, конечно, в старообрядческом смысле, и находчивый. Достойна внимания особенно его чисто раскольническая ссылка на пример соловецкого архимандрита Никанора, заимствованная из „Истории об отцех и страдальцех соловецких“. Вообще, приведенными свидетельствами и святоподобиями Спиридоний подтвердил, что вынужденное отступление от старообрядчества но лишало его права на получение и сохранение священного сана. Правда, затем оставалась вина в том, что на духу он умолчал о своем отступлении. Указанные им свидетельства в святоподобия не оправдывали его в этой вине; но он полагал (и заявлял об этом), что так как уже каялся в этой вине пред священником, снова принявшим его в старообрядчество, и прощен, то не имел надобности другой раз говорить об ней на исповеди и просить разрешения.

На судей Спиридония эта его самозащита произвела впечатление, – они, повидимому, не ожидали услышать от него стольких ссылок на свидетельства и святоподобия в подкрепление его притязаний на сохранение за ним архиерейского сана. А наместник Онуфрий, слыша его ссылку на пример Никиты Мидийского, припомнил теперь, что на этот пример он указывал еще до поставления в епископы и что значит тогда еще готовился к предстоявшей ему самозащите. После заседания Онуфрий не преминул сообщить иноку Павлу об этом обстоятельстве, как об улике против Спиридония; теперь же, на заседаний, было сделано только общее замечание, что все приведенное Спиридонием в свою защиту, не может служить ему оправданием. По словам Павла, присутствующие кратким словом, тогда возразили (т. е. надобно полагать, возразил сам Павел), яко из выше приведенных свидетельств на поступок Спиридониев ни единого примера нет к оправданию его, понеже никто из вышепрописанных лиц, приступая к православной стороне, не дерзал обманом восхитить Духа Святого благодать и от обличителей убегать, якоже дерзнул Спиридоний“. Потом уже, по „справке“, было объявлено Спиридонию, что на пострижение в иночество, как на очищение всей жизни, по подобию крещения, он напрасно ссылался, ибо „иноческое пострижение хотя может подать всем грехам прощение, но обаче если будут грехи, возбраняющие от священства, обнаружены миру публично, тогда уже и пострижение покрыть не может: ибо, по Номоканону, священное, рече, неблазненно есть“. При этом было указано на особенную „блазненность“ Спиридониева поступка „по нынешним обстоятельствам“, т. е. в виду того, что иерархия только что учреждена, только что начинает действовать, и такие соблазнительные явления в ней, как поступок Спиридония, позорят ее и подрывают доверие к ней. Было также поставлено на вид Спиридонию, что „лукавство во умолчании преступления“, обман и упорство в нем, все это „учинено им уже после пострижения в иночество“, и следовательно оправдываться пострижением он не может. Преступления его подведены были под следующие правила: умолчание на исповеди о бывшем преступлении под 3-е правило первого вселенского собора, по которому никтоже, аще в самой хиротонии умолчав свое преступление и обличен после быв, может оставаться в сану своем“, а представление подложного прошения– под 2-е правило Сардикийского собора, подвергающее „вечному отлучению от святого причащения“.

Но так как свое участие в составлении подложного прошения Спиридоний упорно отрицал, то найдено было нужным для уличения его дать ему очную ставку с сыном, и для этого составлено было новое „соборное заседание“ 17 июля. Здесь Лаврентия повторил свое признание, что прошение составлено им при участии лица, явившегося потом в качестве депутата от слобод, в хате грубенского дьяка, где находился и его отец Спиридоний же и тут но оставил своего запирательства. Но находя возможным прямо отвергнуть показание сына, он объявил: „хотя и правда, что прошение писано в хате, где и он был, но он не ведал того деда, ибо хмельный тогда спал“. Это была, очевидно, крайне наглая, чисто мошенническая уловка со стороны Спиридония, и ему заметили, что на первом собрании он сам напротив „с клятвою“ показал, будто прошение привезено и представлено ему во вредя обеда в день именин. Спиридоний и этим не смутился, но „яко бессовестный клятвопреступник“ отказался от прежних своих слов, придал им совсем другое значение, – объявил именно, что тогда, он говорил не о прошении, а „о письме от сродников“, которое было подано ему за обедом. Возмущенные такою наглостью Спиридония, „присутствующие“ заметили ему, что не для чего было ему говорить о каком-то письме, когда его спрашивали и „дело предстояло“ совсем не о письме, а о подложном прошении. „Но Спиридоний молча, обаче закоснев, нераскаян остался“. Предвидя однако ожидающую его участь, он просил, чтобы по крайней мере были оставлены за ним некоторые „священные привилегии“. После всего этого Павлом составлено было „соборное решительное определение“ о Спиридонии следующего содержания:

„За невозможностию прибыть к нам других отдаленных, за границею сущих, епископов наших, овых с одной стороны ради гонительного обстояния и пограничного запрещения, а овых с другой стороны ради сопротивности времени военных ныне смятений, мы нижеподписавшиеся, елико есмы во всей своей тишайшей области, будучи местным собором, исследовав все дело происшествия о запрещенном новозыбковском епископе Спиридонии и опасное испытание учинивше, соображась с силою священных правил... елико благодать Святого Духа нас собра, все единогласно обретохом его, Спиридония, ныне повинна осуждению, весьма ко священству непростительному

„1) Яко не только умолчал при вступлении в священный сан за явное отступление свое от православные веры и за своеручную на то подписку, данную еретикам, за что по 9-му правилу первого вселенского собора лишается своего святительства, но с лихвою достоин осуждения, понеже убо и по обличении нарочными вслед за них присланными погонщиками но восхотел, мало отъехавши, с пути обратиться в митрополию с раскаянием, но аки некий неправедный хищник, восхитя таковый себе великий сан, ускорил уехать в другие пределы, где преследован был и арестован.

„2) А даже и по возвращении в митрополию, на соборном суждении, оказал свою гнусную нераскаянность, как такой человек, у которого вся потеряна совесть, но и во лжеклятве, а даже и в клятвопреступлении обнаружился в личной ставке, за что по 25-му апостольскому правилу и по 21-му шестого вселенского собора не только лишается своего сана, но за нераскаянность чужд и всякие малейшие почести.

„3) За подложное же прошение, и яко умышлением и хитростию, дабы священный сан себе достать, навлек в народе молву и смятение, что дважды с доносами от общества в митрополию нарочные приезжали, дабы он не был епископ, и тем подвергнул себя страшному прещению по 2-му пр. Сардикийского собора, яко не только сану лишения, но и на целый век от святых тайн отлучение.

„А потому ныне праведно реченному Спиридонию износится от нас всесоборне: анексиос, да яко недостойный лишается навсегда священнодейства, сиречь извергаем его из архиерейского сана со омофорами и епитрахилями и прочими священными облачениями до конца, да не ктому может когда архиерей нарицатися, но простым иноком Спиридоний. И снисхождения на его просьбу о дозволении ему некоторых священных привилегий, т. е. ни поручей, ни епитрахили, ниже честного со священным причтом равного седалища, за его вышепрописанную гнусную нераскаянность допустить невозможно; но только не отлучаем его от святого причащения, да будет ему сие по чину иноческому во все время жития его. Сия вся совершихом без всякого лицеприятия и дело заключихом, с тем обаче, дабы о сем происшествии и прочих заграничных, зависимых от нашей митрополии, архиепископов, с приложением с решения сего дела точных копий, уведомить“.

„Определение“ это было собственноручно подписано всеми присутствовавшими на судебных заседаниях лицами, и 7 августа Спиридоний приглашен был для выслушания его „в собор“. Здесь Спиридоний сделал еще попытку оправдаться. Когда читали, какому наказанию подлежит он за умолчание на духу о бывшем его отступлении от старообрядчества, он возразил, что сделал это не намеренно, не с умыслом, а по забвению, тогда как прежде говорил, что не забыл, а не считал нужным упоминать на исповеди о грехе, в котором уже каялся ранее и получил прощение470. Потому же, выслушав весь приговор и чувствуя себя „безответным“, начал просить, чтобы за ним было оставлено по крайней мере право благословлять трапезу, согласно 103 правилу в Номоканоне. Судьи соглашались, что в этом правиле Номоканона есть основание для просьбы Спиридония, но не нашли удобным исполнить ее по „нынешним обстоятельствам“, именно вспомнили, что когда в 1848 году священноинок Иоасаф, по его желанию, лишен был сана471 и при этом, на основании Номоканона, ему дозволено было благословлять трапезу, то произошли смуты, разногласные мнения и междоусобные споры“ в на роде, который недоумевал, „видя его творяща благословение, а не священнодействующа“, так что митрополит, в устранение этих смут, вынужден был „оное дозволение отменить“, чего желал в сам Иоасаф. Имея в виду этот пример, нашли неудобным и Спиридонию дать просимое им дозволение – благословлять трапезу. „Сверх же того, все соборные отцы (повествует Павел) в особенности Спиридонию сего не соизволяли за противосовестные его в своих словах запирательства и гнусную его нераскаянность, как и святые отцы 6-го собора 21-м правилом благословляют изверженным из сана некоторую почесть оставлять токмо таким, которые по согрешении, за что извержены, приходят в раскаяние с чистою совестию, а нераскаянным, каков оказался и Спиридоний, никакового уважения несть“. При этом снова были кратко повторены „противосовестные“ его поступки, и между прочим в доказательство их преднамеренности было указано, что „егда еще он первоначально прибыл в митрополию и до времени хиротонисания пришел к нему в келию митрополии наместник епископ Онуфрий, он уже в готовности имел раскрыто в Минеи житие святого Никиты Индийского (на которое потом ссылался), – в тот час, акибы внезапно напал на сию статью, и прочитывая с удивлением повторял епископу об отступлении святого Никиты,– и епископ не понимал тогда его цели“. Итак „соборные отцы Спиридонию конечно во всем отказали“ и постановление суда во всей его силе было объявлено Спиридонию, а „происшествие сие, кратким содержанием, в книгу происходящих по митрополии дел (соборные отцы) записать повелели, что и записано (прибавляет Павел) сего же числа под № 133-м“472.

Итак суд над Спиридонием совершился, – и суд строгий, в котором, и особенно в отзывах о Спиридонии, заметно обнаружилось, как оскорблен и огорчен был Павел его преступным делом, позорившим новоучрежденную иерархию в грозившим принести ей не малый вред. Спиридоний вынужден был подчиняться произнесенному над ним приговору; но все-таки свое дело он считал неокончательно потерянным, удобопоправимым, – все еще не оставлял надежды удержать за собою звание епископа. В этих между прочим расчетах он просил выдать ему „с решения копию“, что и было исполнено473.

Оставаться в митрополии, иноком Белокриницкого монастыря, Спиридоний находил для себя неудобным после всего случившегося: он просил, чтобы ему дозволено было удалиться на жительство в Молдавию, в Мануиловский монастырь, или скит, „где обрящет себе место поспокойнее“. Это ему дозволили, – и „абие с миром отправлен“474. Поселившись в Мануиловском монастыре, Спиридоний начал делать там разные бесчиния и, нимало не стесняясь извержением, выдавал себя за епископа, – воздвигал руку на благословение, а некоему Пахомию разрешил даже ехать в Россию „поповать“, и тот, перебежав через границу, совершал священнические действия в Хотине, Трубном и других местах. Мало того, – он бродил по корчмам и пьянствовал, при чем „безсрамно воздвизал руки на благословение“ и говорил некоторым, что если бы имел Чиновник, то рукоположил бы их в попы для России475. А потом, спустя всего четыре месяца по отъезде из митрополии, именно 2 декабря того же 1853 года, написал и из Ясс отправил на имя Кирилла письмо, под которым подписался: „находящийся в запрещении епископ“. Здесь, в этом письме, он приводил опять „святоподобные примеры“ и на основании этих примеров просил „принять его дело в рассуждение и разрешить его от запрещения, благословить и повелеть ему священнодействовать в Молдавском княжестве повсеместно у единоверных христиан“. „Ибо многие наши христиане, писал он, меня приглашают и усердно желают, дабы я был у них, в Молдавии, „действующим епископом“. Не довольствуясь этим, он просил „родного сына его Лаврентия Семенова хиротонисать во священника и благословить его священнодействовать в России по примеру прочих“. Очевидно, пример этих „прочих“ поощрял разных искателей наживы, изобилующих в расколе, добиваться получения в Белокриницкой митрополии поставления в попы для России. Изложив свои просьбы, Спиридоний прибавлял, что исполнением их будут оказаны ему не только „защита и покровительство в крайне бедственном его положении“, но и „законное архипастырское удовлетворение“, т. е. прямо давал знать, что состоявшийся над ним строгий суд признает незаконным476.

Наглость этого прошения, в котором изверженный епископ называет себя только находящимся в запрещении и изъявляет притязание быть действительным епископом у молдавских старообрядцев, вызвала крайнее негодование у белокриницких властей. Быть может, Павел смутно понимал еще, что такое открытое презрение к белокриницкому митрополичьему и соборному суду, по-видимому столь законно обставленному, вызвано в Спиридонии присущим большинству старообрядцев смутным сознанием незаконности, фальшивости самой иерархии Белокриницкой с ее митрополиею и с ее притязаниями на власть и суд в Христовой церкви, и что такое пренебрежительное отношение к ее власти и суду, какое оказал Спиридоний, будет потом обычным явлением в старообрядчестве, принявшем австрийскую иерархию477. Как бы то ни было, но Павел нашел нужным по поводу Спиридониева письма издать от имени Кирилла „дополнение к извержению Спиридония“, с еще более строгим решением его участи и в выражениях весьма резких478. В нем говорилось:

„Он, изверженный Спиридоний, дерзнул именовать себя и подписываться епископом, якобы токмо в запрещении, и столь бессовестно просить разрешить его от запрещения, и повелеть священнодействовать в Молдавском княжестве повсеместно, якобы его желают многие наши христиане и усердно его приглашают, дабы он был у них в Молдавии действующим епископом, а сына его Лаврентия дабы поставить священником на Россию. Сие до зела нас удивило. А еще не менее сего удивительнее, представляет в основание своей такой неосновательности – удостоить его первой степени по примеру, как и Христос. Спаситель Апостолу Петру, а не лишить его сана (уже лишенного) по примеру, как и св. Павел, патриарх Цареградский, трижды подписавшийся на иконоборство своеручно, но егда покаялся, принят бысть церковию в том же сану с титлою патриарха. О, потерянной совести! О, бесчувственного человека и заблудившегося до конца!“

Далее, после указаний, как несправедливо и дерзко Спиридоний применял к себе оба приведенные им примера, говорилось, что после состоявшегося извержения возвратить ему епископский сан „Отнюдь невозможно“:

„Ибо елико не возможно человечеству исплюнутое гнилое излишество и попранное ногами и уничтоженное опять приимати в уста, толико от нашего священного собора не возможно тому изверженному лицу паки свое достоинство возвратити, даже хотя бы и неправедно собор осудил его на извержение“.

Любопытно, что как бы в устранение новых притязаний со стороны Спиридония, найдено было нужным рассмотреть даже не приведенные в его письме основания, которые он мог бы представить (а может быть и представлял в разговорах в подтверждение неправильности, или незаконности состоявшегося над ним суда, и во-первых известное правило, что епископа должны судить не менее 12 епископов:

„Да не претыкается (Спиридоний) тем, яко не бяше 12 епископов на его извержении. Когда у нас нет толикого числа епископов на всем нашем известии, то что из сего Спиридоний хощет? Разве без суда и без должной духовной казни у нас будут во епископах царствовать все беззакония? О, крайнего безумия479 Да вонмет бесчувственный сию самую вину от 3-й книги Арменополя у Луки патриарха под 5-м знамением, от какой причины на сей предмет составилось правило, яко суд 12 епископов извергает епископа. Некогда Кипрский архиепископ извергнул своего епископа, подвел по его выбору только 11 епископов, а не при всем соборе Кипрские церкви, где было большее число епископов, которые в том вовсе не участвовали: а потому и положено на оное извержение патриаршим собором замечание, яко не твердо быти извержение, сиречь требовалось повторение. Нынешний же изверженный Спиридоний не ищет от большего собора праведного пересуждения, но просить только запрещению разрешения, якобы еще и судим и извержен не был „О, крайнего бесчувствия!“

„Впрочем, если бы он поистине восчувствовал, что наш соборный суд произнесен на него неправедно, по одним пристрастным изобличениям (чего Боже нас сохрани!), то по некоим правилам простительно бы ему было еще нас утруждать о выдаче ему копии с решения для апелляции480 и потом смиренно просить прочих заграничных архиереев, дабы на наибольший собор собрались вновь преследовать все его дело и обревизовать суд митрополита. Хотя это изверженному чинить есть дерзостно, якоже в Номоканоне на л. 63 явствует,– допускается только запрещенному, а не изверженному, и Карфагенский собор (в пр. 2 спреди) отказал Римскому папе пересуживать дело собором изверженных лиц, обаче мы тому быти и по извержения Спиридонию не возбранили бы, поскольку твердо надеемся, яко суд наш достойно и праведно на него нанесен и все известные (?) нам заграничные о Христе братия, боголюбивые архиереи по чистой совести снидутся во едину волю с нами...“.

Далее доказывается, что „реченный Спиридоний отрезает все к нему снисхождении и уже никуда никакой еще подавать апелляции не достоин. Словом, как мертвому до скончания века не заставать, так я его, изверженного Спиридона, епископским, ниже каким малым причетническим именем отнюдь никому не называть, кроме как только, согласно со борному решению, иноком простым”.

После сделанных потом упоминаний о бесчиниях, какие дозволял себе Спиридоний, живя в Мануиловском монастыре, в „дополнении“ к прежнему суду о нем постановлено:

„Потребовать, чтобы он прибыл в митрополию на лицо, да по силе 65-го правила Карфагенского собора, если он не чувствует на себе соборного извержения, то подтвердить ему (оное) чувствительнее, то-есть за его безстудство остричь ему главу кругом, да не кичится впредь, яко еще не расстрижен, но и прерасстрижен, и потом послать его паки на покаяние в пустынный Предотечев (Тисский) монастырь под строгий надзор его преподобию священноигумену Иоасафу, а притом сообщить (т. е. Иоасафу) и копию с решения, с таким подтверждением, дабы он никуда ни на какие посылки и труды из монастыря выпускаем никогда не был, но под присмотром“.

В некоторое утешение Спиридонию дозволялось ему только принять схиму и именоваться схимником.

Это дополнительное решение по делу Спиридония состоялось и подписано Кириллом 4 января 1854 года. Дошло ли оно до Спиридония и как им принято, остается неизвестным. Судя по тому, каким он показал себя в изложенном деле, явившись истым порождением раскола, надобно полагать, что и к этому суровому решению лже-иерархического белокриницкого суда он отнесся бы с полным пренебрежением и еще не мало причинил бы позора новоучрежденной иерархии, равно как скорби ее учредителю, если бы внезапно последовавшая смерть не пресекла его дальнейшей деятельности: он умер спустя всего неделю после того, как состоялось „дополнение к его извержению“, – именно 12 числа того же января481.

Так кончилось это прискорбное и позорное для Белокриницкой иерархии дело, причинившее Павлу великие огорчения, ибо он не мог не видеть в нем столь скоро наступившего проявления фальшивости и непрочности того дела, которое считал великим подвигом своей жизни, на которое употребил столько труда, лукавства, лжи и обмана, сознательно допущенных якобы во славу и на пользу древлеправославной церкви. Скорбь, причиненная ему делом Спиридония, была тем чувствительнее, что тогда же началось другое, еще более опасное для иерархии и действительно в конец ее опозорившее всякими нестроениями и раздорами, дело Софрония, по характеру своему много похожее на Спиридониево.

Но прежде нежели будем излагать Софрониевы деяния и порожденные ими беспорядки и раздоры в Белокриницкой иерархии, нужно сказать о некоторых других событиях за время от приезда Антония в митрополию.

Глава 15
Расходы по митрополии. Открытие монастырей: женского в Белой-Кринице и Тисского.– Решение недоуменных брачных вопросов.

Получая от московских и от других российских благотворителей-старообрядцев вполне достаточные, даже изобильные денежные средства, инок Павел мог с полным удобством удовлетворять ими нужды и потребности митрополии482. Один из главных расходов составляла ежегодная уплата Амвросию 500 червонцев. После описанной поездки в 1850 г. сам Павел уже не ездил в Цилли и больше не видался с Амвросием. Добившись главного признания за Кириллом митрополичьего сана, он не на ходил уже особенной надобности в личном свидании с злополучным греческим митрополитом, которого столькими обманами и соблазнами увлек в раскол и довел чрез то до печальной участи ссыльного; притом же эти свидания причиняли ему одно огорчение, так как приходилось убеждаться, что Амвросий не только не имел никакого расположения к мнимому древлеправославию, но и открыто выражал свое презрение к липованству, начав сношения с греками и даже окрестив у них свою внуку. В следующие годы при жизни Павла неприятную обязанность доставлять деньги Амвросию он поручал уже другими. Так в 1851 году ездил в Цилли с этою целию инок Алимпий, а в 1852 наместник Онуфрий в сопровождении инока Игнатия483. Расход на жалованье и подарки Амвросию, при других расходах на нужды монастыря и на потребности вновь поставляемых архиереев и попов, и тогда, конечно, считался нежелательным и обременительным. Другой подобного рода расход пришлось сделать в 1853 году. Австрийское правительство требовало от Белокриницкой митрополии дать какую-либо сумму на сооружение в вене памятника по случаю спасения императора Франца-Иосифа от угрожавшей ему смерти. Сумма требовалась небольшая; но дать ее было весьма нежелательно, ибо назначение ее по понятиям верноподданных липован было не богоугодное, греховное, и Павел всячески уклонялся от подписки. Наконец однако, после „многократных предложений от начальства“, решено было пожертвовать на памятник его апостолическому величеству 200 левов серебром. Нарочитые послы, казначей инок Дорофей и депутат инок Алимпий, отправились с этой суммой в Черновцы и вручили ее г-ну буковинскому начальнику Шмаку484.

Из средств митрополии, употреблявшихся главным образом на монастырские потребности, Павел охотно делал вспоможения на дела, служившие к упрочению и распространению учрежденной им иерархии, – на устроение церквей и монастырей, на снабжение поставленных в митрополии епископов и попов церковными принадлежностями.

Так в 1852 году, при материальном вспомоществовании от митрополии, в образовавшемся при Белокриницком монастыре женском скиту окончена постройкою деревянная на каменном фундаменте церковь, с прилегавшими к ней помещениями для жительства призреваемых в скиту и для хозяйственных потребностей485. 8 июня церковь освящена была Кириллом в честь праздника Успения Пресвятые Богородицы. С устроением церкви скит обращен был в монастырь и первою игумениею для этого монастыря поставлена, вскоре по освящении церкви, инокиня-схимница Александра, ушедшая за границу из Москвы, с Рогожского Кладбища, где она имела свою „обитель“ с подземными тайниками, и подобно знаменитой матери Пульхерии пользовалась известностью и уважением у московских раскольниц.

В следующем 1853 г. также не без помощи от митрополии, в Молдавии, бывшим мануиловским игуменом Иоасафом, положено было, к немалой радости Павла, основание нового липованского монастыря на урочище Тиси. В марте месяце Иоасаф купил это урочище у помещика Служера и, сделавши первоначальные необходимые постройки, в конце апреля переселился туда с пятью человеками братии, о чем 8 мая и послал известие в митрополию486. Немедленно по получении донесения, Кирилл отправил к Иоасафу „благословенную грамоту“ на открытие монастыря487, который с того времени и существует под именем Предтечева Тисского монастыря. Через два года, именно в ноябре 1855 года, в нем освящена была церковь во имя Иоанна Предтечи, построению которой много способствовал своими средствами ясский протопоп Никифор Панкратьев488.

Не оставляя без внимания и хозяйственные, или экономические распоряжения по митрополии, инок Павел однако предоставлял их в ближайшее ведение казначею иноку Дорофею, который пользовался полным его доверием, а сам занимался более церковными, или иерархическими делами. В рассматриваемое время пришлось ему между прочим заняться решением некоторых, довольно любопытных, брачных дел, и он рассмотрел их с особенным вниманием и свойственным ему знанием церковных канонов, желая, очевидно, оставить липованскому духовенству на будущее время образец, или пример для решения подобных дел.

17 марта 1850 г. один прихожанин браиловского попа Егора, некий Дорофей Кузьмин, как видно, вдовец, послал в митрополию письмо, коим спрашивал, может ли он жениться на второй жене, которая имела мужа, но жила с ним врознь, вынужденная к тому разными, прописанными в письме, винами его, о которых свидетельствовал и поп Егор. Поп Егор Масляев, оказавшийся, как увидим, одним из позорнейших раскольнических попов, был свидетель весьма сомнительного достоинства; однако Павел без всяких справок, полагаясь именно на свидетельство этого попа, признал вины первого мужа невесты действительными и, на основании подведенных им правил, вполне достаточными, чтобы признать ее свободною и имеющею право на вступление во второй брак. Это решение свое он изложил в четырех пунктах489. Он признавал „сию вторую жену свободною отлучиться от первого ее мужа“ 1) потому, что „не она мужа своего оставила, но муж ее оставил без вины доказательной“, и это дает ей свободу „по писанному в книге Матфея Правильника, состава 3-го в главе 13-й“; 2) потому, что „первый муж с нею мучительски обращался и много крат отгонял, и хотел ю смерти предать“; а за сие „новые заповеди царя Иустиниана дают разрешение на разлучение брачного союза жены от своего мужа“. Особенную важность представлял 3-й пункт: „Кольми паче, когда, по свидетельству священника Георгия, что первый муж ее, наперед сам отлучившись от первой жены своей, взял другую и обвенчался у полкового внешнего попа; следовательно отступил и своей веры, жил в хохлацком селе, и ездили за ним, и просили, чтобы он ехал к первой своей жене, но он не поехал: то уже по 72-му правилу 6-го вселенского собора и по толкованию Матфея Правильника, состава 3-го во главе 12-й, под страхом отлучения не подобает несмесная смешати, ниже со овчатем волка соплетати и Христовой части грешных жребий сочетати“. Наконец, в 4-м пункте указано, опять на основании „свидетельства священника Георгия“, что оный первый мужу, оставив и вторую жену, женился на третьей и ктому уже за него и слуху нет, жив, или нет“.

Здесь решение дела было не трудно, и для Павла достаточно было бы только изложенного в третьем пункте обстоятельства, чтобы дать разрешение на брак, хотя бы следовало проверить, справедливо ли сообщены ему, как это, так и другие обстоятельства, не полагаясь на одно свидетельство попа Егора Масляева. Важнее и труднее для решения было другое подобное же брачное дело, поступившее на рассмотрение митрополита в 1853 году также из Браилова. Старообрядец этого города Иван Филипов писал в митрополию ха имя Кирилла и Онуфрия: „Желаем разрешения насчет нашей дщери Варвары, которая жила в скиту с матерью, можно ли ей выдти замуж, или нет, – и муж ее пущал добровольно, ибо у ней остался в России муж, но только внешний, а она исправилась здесь, в вашей митрополии если можно, то пишите письмо нашему священнику Георгию в Браилов, ибо он без вашего благословения таковый брак не может сочетать“490. В этих словах браиловского письма содержались все данные для решения дела, и не видно, чтобы Павел, не довольствуясь ими, собирал в дополнение к ним какие-либо новые сведения. Вероятно, он не находил этого и нужным, потому что лицо, о котором шла речь, было известно ему, Варвара, принадлежавшая к православной церкви, уйдя от православного мужа за границу, была „исправлена“, т. е. принята в раскол чрез миропомазание, в Белокриницком монастыре. Решению подлежал таким образом вопрос собственно „о браке верного лица с неверным“, – когда, при каких обстоятельствах, верная половина может разлучиться от неверной для вступления в брак с другим, верным, лицом и дозволительно ли это в данном случае. Решение этого вопроса имело общее значение для белокриницкого духовенства, которому нередко могла встретиться нужда в его применении на практике. Поэтому инок Павел занялся им с особенным тщанием, придав делу видь формального процесса, состоящего: а) из „справки“, б) „соображения“ и в) „заключения“.

В „Справке“491 приведено только одно толкование Матфея Правильника (гл. 12, сост. 3) на 72-е правило шестого вселенского собора, где снисходительно дозволяется, в том случае, если „верная часть не хочет жить с неверною, без сумнения брак разрешать“. Об этом толковании Матфея Правильника и сделано далее „соображение“. В нем Павел раскрывал, что хотя толкователем правила и разрешается в указанном случае брак, но у него „не прояснено, дозволяется ли (разрешенному от брака верному лицу) с другим лицом вновь сочетаться вторым браком“. Павел, с своей стороны; полагал, что если и дозволяется, то „не иначе, как учинил реченный (в толковании Матфея Правильника) присковичар царский“, которому „не абие, но по многом (с его стороны) молении и убеждении жены“, дабы прияла благочестие, когда она при всем том не покорися мужеви“, дано было от патриарха Феодотия „на распущение писание“. „А кольми паче, – прибавлял Павел, – не подобает вскоре разрешити брак, если кто пришел из другого государства и односторонно, без свидетелей, объявляет, хотя бы и на духу исповедывал, яко имеет жену неправославну, и она не хочет послушать его, согласиться поступить в православную веру“. На основании этого Соображения“ Павел делал „Заключение“, что 1) „потребно навести достоверную справку и истинную узнать причину, точно ли одно только препятствие за веру разлучает верную часть от неверного, и нет ли иных каких вин, неблагословных, за которые отнюдь не прощается разрушати брак; или 2) по крайней мере достаточное время ожидать, сиречь пятигодичного срока, по примеру пленных и неизвестных живы, или нет, и тогда, смотря по жительству и постоянству лица, просящего другого бракосочетания, если не подозрительно в других качествах, то позволить вступить в брак с свободным лицом“. В таком смысле и было потом составлено Павлом на имя попа Егора ответное письмо по поводу просьбы Ивана Филипова о дозволении его дочери вступить во второй брак при жизни первого мужа. Положив в основание 9-е правило св. Василия Великого и толкование св. Златоуста на 137-е зачало 1-го послания Ап. Павла к Коринфянам, он извещал попа Егора от имени Кирилла, что дочь Ивана Филипова Варвара, по разлучении от мужа, хотя бы и за вину его неверия, должна пребывать в целомудрии, не вступая в брак. „А кольми паче,– писал он далее, – когда реченная Варвара, будучи здесь в Белокринице, сама некоторым объяснялась, что она развелась с мужем своим по согласию и с позволения его сюда отправилась. Если это действительно, то уже конечно, по всему святому писанию, лишается всякого права, яко пущеница от мужа, на поступление во второй брак: не только жена, но даже и сам муж не может уже жениться на другой, понеже первую свою жену отпустил, кроме как только обоим указано жить в чистоте, или вольны обе половины, которая когда соизволит, поступить во иночество беспрепятственно“. Далее однако прибавлялось, что „потребно навести достоверную справку о истинной причине“ разлучения Варвары от мужа, – из-за различия ли только в вере она оставила мужа, или и по другим благословным винам, какие „означены в новой заповеди царя Иустиниана, в 13 грани (Кормчая л. 360–363), где также означено, каким образом и удостоверение должно иметь, то-есть: предлежащу, рече, святому Евангелию, а свидетели заклинающийся и на хартии да подпишутся“. „По возможно ли все это ныне, будучи за границей, – говорилось в виде вопроса попу Егору в заключении письма, чтобы посторонними и достоверными свидетелями, да и под присягой, дело исследовать? А если точно таким образом дело исследовать вам возможно, тогда и второй выше упоминаемый брак сочетать можно без всяких еще ко мне доносов и о позволений спросов“492.

Итак Павел отнесся гораздо строже к делу о браке дочери Ивана Филипова, нежели к подобному же деду о супружестве Дорофея Кузьмина со второю женою, также оставившей первого мужа. Там, но требуя достоверных справок и допроса свидетелей, основавшись только на свидетельстве попа Егора о существовании благословных вин к расторжению первого брака, он дал дозволение невесте Дорофея вступить во второй брак; здесь же не нашел возможным дать такое дозволение без справок и свидетелей, формально, под присягою, подтверждающих существование иных, кроме различия в вере, благословных вин к расторжению первого брака, – требовал, напротив, чтобы Варвара, разлучившись от первого мужа, оставалась уже безбрачною и жила в целомудрии, или, если желает, приняла иночество. К такому решению дела расположило Павла, быть может, и то обстоятельство, что Варвара, уйдя от мужа за границу и „исправившись“ в Белокриницком монастыре, некоторое время жила здесь в женском скиту и тем как бы обрекала себя на иночество, после чего хлопоты о дозволении вступить во второй брак представлялись уже неблаговидными. Вообще же заметно, что Павел и в решении брачных дел подбирал и толковал церковные правила по своему усмотрению.

Был еще важный для Белокриницкого священства вопрос, решением которого неоднократно в это именно время приходилось заниматься иноку Павлу, – вопрос: как судить о браках, совершенных прежними, беглыми попами, особенно теми из них, за которыми оказались тяжкие вины, и как принимать венчанных ими в австрийское согласие, – вновь ли перевенчивать, или оставлять с прежним венчанием?

Такой именно вопрос прислан был на решение в митрополию все тем же браиловским попом Егором Масляевым, – он спрашивал, как ему принимать венчанных бывшим у некрасовцев беглым попом Яковом, которого называл „растригою“. Ему было отвечено: „О попе Иякове добре надо испытать, настояще ли он был расстрижен своим архиереем. Если воистину извержен, то его действие ни во что, подобает и тех людей перевенчивать“; а если имеется в виду только его распутство, „или что он, может, подписался не священствовать, то в России принимали действие от таковых... Соображаться должно и с мимошедшим временем“493, т. е. с тем, как делалось у поповцев до учреждения иерархии.

Затем вскоре возник и еще подобного же рода вопрос, но более сложный и важный494. Понадобилось поставить попа в Тульчу. Избрали некоего иконописца Федора Семенова, который венчан был беглым попом Стефаном. Тогда, известный лаврентьевский выходец, книгчий Евфросин, пришел к Алипию Тульчинскому и потребовал, прежде чем поставлять Федора, „вторительно повенчать его, потому что Стефан был подписан (т. е. дал подписку не служить у раскольников) и присоединен к российской церкви, ктому же чародей“. Алипий обратился за советом и решением к Аркадию, архиепископу Славскому, и тот отвечал: „если Федора перевенчивать, то и прочих многих нужно перевенчивать и перекрещивать, потому что Стефан много в здешних слободах действовал“. Собрали на совет соборных старцев; послали и за Евфросином. Тот затворился и не пришел, потому что имел „некую скорбь“, на архиепископа. Настоятель Славского скита – Макарий предложил на собрании вопрос другому знаменитому лаврентьевскому книгчию – Аркадию: перевенчивали ли в России приходящих от ереси великороссов и малороссиян? Аркадий ответил, что и не видывал и не слыхивал, чтобы где перевенчивали. Макарий прибавил: если венчанных Стефаном начнем перевенчивать и перекрещивать, то не малое смущение и крамолу сотворим в народе, – начнут говорить, что новую веру заводам. „Ктому же рассуждали и о прежних попах (беглых), что иные были из козлов (?), а иные наложниц явно возили, и все в действие принято и было за свято“. Привели в свидетельство и письмо Онуфрия к Егору Масляеву о попе Иякове. В заключение решили – не перевенчивая, произвести Федора в священный сан. Но как только поставили ого в дьяконы, „крамола начала возрастать“. Евфросин и еще четверо из славских жителей, очевидно, под влиянием Евфросина, „начали возражать, что распопом венчанного возвели в причет, и начали требовать, чтобы перевенчать уже и поставленного в дьяконы, а перевенчавши, чтобы в больший степень не возводить,– а хотя и в попы поставить, но только чтобы прежде перевенчать“. Тогда, и именно 24 июня 1852 года, в славском скиту составился уже собор, „на коем были все священники и прочие от мирян депутаты“: единогласно решили не перевенчивать венчанных Стефаном. Евфросин, „видя всех, крепко несогласных на его мнение, начал говорить, чтобы хотя одного диякона перевенчать и быть ему в своем степени“. Но за это многие даже оскорбились на него, – говорили, что он требует „над одним человеком сотворить поругание, а прочих так оставить!“ Указали и на то, что двое из сторонников Евфросина сами были венчаны беглым попом Васильем, который, когда привели к нему двух обливанцев крестить, произнес такие речи: „эти обливанцы во сто раз лучше вас крещены! – и не стал крестить“; он ж „Димитрия Ростовского уподоблял св. Николе Чудотворцу и наложницу явно имел при себе“. Оба они, говорили, и Стефан и Василий, одинаково подлежат извержению: Стефан, подписанный, по 62-му апостольскому правилу, а Василий по 46-му, гласящему сице: „пресвитер, аще не похулит, ни ругается еретическому крещению, да извержется“. И паки: „священник аще единою соблудит, то по божественным правилам извержен“: а в здешнем месте много попов явно наложниц имели и священнодействовали, – ими зде без числа крещенных и венчанных“. Значит, „если Стефаново действо отринут, то и прочих священнодейство ничимже лучше, понеже по святым правилам равно осуждены извержению“. Скольких же придется перевенчивать и перекрещивать? Однако Евфросин „крепился“, – говорил, что „нужно соблюдать правила св. отец“, что „в мимошедшее время была нужда, а ныне нужды нет“. Он остался при таком мнении: „раздору делать не буду, и если дьякон Федор будет служить с попом, то в церковь буду ходить без сумления; а ежели будет поставлен попом не перевенчавшись, то под руку не пойду и святыни от него не приму“. С простолюдинами, венчанными Стефаном, он предоставлял поступать, как хотят; „а на священство возводимых, от Стефана венчанных, требовал непременно перевенчивать“.

Инок Евфросин был лицо слишком видное и влиятельное в старообрядчестве, чтобы пренебречь его мнением: поэтому соборне решено было перенести дело на высший суд в митрополию, и какое там дадут решение так и поступить. По поручению обоих задунайских владык Аркадия и Алипия, от их имени, лаврентьевский Аркадий сочинил пространное письмо к Кириллу и Онуфрию с подробным изложением всех обстоятельств дела, на которое, согласно определению Славского собора, просил от них разрешения. 10 июля письмо это было подписано Аркадием и Алимпием и отправлено в Белую-Криницу, где получено было 26 числа495.

Павел немедленно занялся сочинением ответа на послание Аркадия и 30 июля он был уже подписан Кириллом и отправлен по принадлежности496. Признавая изложенное в письме Аркадия „соборное мнение касательно новопоставленного диякона Феодора Семенова достойным и праведным“, Павел объявлял от имени Кирилла, что Аркадий „может возвести его и во священники без всякого сумнения“. Как бы в дополнение к представленным на Славском соборе, Павел приводил и свои доказательства, почему не следует снова венчать Феодора, венчанного попом Стефаном, „подозреваемым в подписке отвержения и еще обличенным после в чародействе“. Он писал: „Якоже и за порок родителей добрый сын не осуждается, тако и за порок жития священнического, иже кто с верою приемлет тайны, совершителя Духа Святого не лишается“; „чтобы таких перевенчивать, на то не предвидится примера ни в древних веках, ни в ваших последующих“. Вслед за Аркадием лаврентьевским он подтверждал, что „в целой почти России, в продолжение стольких лет, старообрядцы вступали для принятия брака даже в самую господствующую российскую церковь, от которой обращающиеся приемлются по 2-му чину, и их отнюдь нигде не перевенчивали“. Далее он сослался даже на авторитет м. Амвросия, который „отнюдь не позволил перевенчивать“ черными попами венчанных, когда о том поступила к нему просьба от балтовских старообрядцев. А против требования Евфросина, „чтобы одного диякона Феодора перевенчать, прочих же, подобно ему от Стефана венчанных, с первым венчанием неволнуемых оставлять и за свято полагать“, Павел писал, что тому „примера ни в каком писании, ни в соборных, ниже в частных святых отец, обрести не возможно, кроме одной посмеятельности от внешних, якоже никонияны и беспоповцы подобный сему случай уже в ересь нам приписали, то-есть якобы негде в нашей религии принимали приходящих простых под миропомазание, а священных иначе, по третиему только чину“. Не оставил инок Павел без замечания и то возражение Евфросина, что прежде старообрядцы венчались у беглых, и даже не у беглых, т. е. не принятых в раскол, великороссийских попов „по нужде“, и потому заслуживали снисхождения, а ныне несть нужды“497, – Павел именно доказывал, что так как Феодор венчался у Стефана, находясь в сумнении“ о белокриницком священстве и „не имея единоверных ему“ священников, то венчался также „по нужде“, подобно прежним старообрядцам, жившим до учреждения Белокриницкой иерархии; а сомнение, или раздор его с бывший иерархией поставлять ему в ересь нельзя, и довлеет ему только прощение. В заключение Павел нашел нужным дать от имени Кирилла и следующее общее постановление относительно совершённых беглым попом Стефаном действий у старообрядцев: „где он священнодействовал, доколь еще не был за свое чародейство сужден и из общества изгнан, то до изгнания в каждом обществе действуемые им тайны принимать, не взирая на то, что в одном обществе прежде, а в другом после обличен и изгнан, но в каждом, доколь только действовал не изгнан, признавать священнодейство без сумнения за свято“. По суду Павла выходило таким образом, что действия изверженного священника, совершённые в обществе, не знавшем о его извержении, должны быть признаваемы действительными, – „без сумнения за свято“, и никаких соборных и святоотеческих правил в подтверждение такого странного, но для старообрядцев благоприятного постановления, он конечно не привел.

В Славской архиепископии дело о Федоре Семенове было решено согласно этому, присланному из митрополии определению: он был поставлен в попы для тульчинских старообрядцев и вскоре разделил печальную участь своих владык – Аркадия и Алипия.