Верещага-11. Погоня

Лута вёл Дину лесом, нарочно выбирая неудобные направления: то нырял в густой ельник, где ветви хлестали по лицу и цеплялись за одежду, то сворачивал к сырым низинам, где мох пружинил под ногами, а земля норовила уйти из-под ступней. Он держался параллельно дороге, но не выходил к ней — шёл вдоль, прячась в тени деревьев, петляя так, чтобы ни один след не лёг прямо и ясно.

Дина старалась не отставать, шагала за ним, стискивая зубы и не жалуясь, но к середине ночи силы начали таять. Сначала она спотыкалась о корни, потом стала чаще останавливаться, чтобы перевести дух, а к концу пути уже едва переставляла ноги. Лута это видел, но не торопил — только замедлял шаг, давая ей время, и всё чаще оглядывался, проверяя, держится ли она.

Наконец Дина споткнулась и упала на колени, не в силах подняться. Лута тут же оказался рядом, присел, заглянул ей в лицо, увидел, как дрожат от усталости ресницы, и молча поднял её на руки. Он не произнёс ни слова — не хотел тратить дыхание на лишние фразы.

Дальше он шёл через ночные пустоши — по местам, где лес редел, уступая место открытым полянам, продуваемым ветром, и где каждый звук разносился далеко, благо луна светила ярко. Дина обняла его за шею, уткнулась в плечо, не пытаясь говорить: сил хватало только на то, чтобы держаться. Лута шагал ровно, не сбиваясь с ритма, хотя дыхание становилось тяжелее, а мышцы наливались свинцовой усталостью. Он бывал в этих пустошах, помнил, что тут много поваленных гнилых стволов, поэтому шёл аккуратнее. Наконец, когда ночь стала особенно густой, а силы — совсем на исходе, он решил остановиться на привал. Выбрал укромное место — неглубокую ложбину, прикрытую с одной стороны валуном, а с другой — нагромождением старых, поваленных бурей деревьев. Здесь ветер почти не гулял, а земля была сухой.

Лута осторожно опустил Дину на мох, сам опустился рядом, тяжело дыша, и только тогда позволил себе на мгновение закрыть глаза. Потом, не давая себе расслабиться, принялся за дело. Из своей небольшой сумки он достал то, что было: сушёное мясо, пару лепёшек, моток верёвки, кремень и трут, маленький котелок и жестяную кружку. Быстро, без суеты, развёл небольшой, почти невидимый огонь — так, чтобы дым уходил вверх между ветвями, а не стелился по земле. На огне он разогрел воду, бросил туда щепотку сухих трав, добавил немного мяса, чтобы получился простой, но сытный отвар.

Завтрак вышел скромным, но тёплым. Дина ела медленно, почти не чувствуя вкуса, но тепло понемногу возвращало силы. Лута ел чуть быстрее, но без жадности — он знал цену каждому глотку, каждой крошке.

После еды они прилегли. Сон навалился сразу, тяжёлый и вязкий. Дине удалось уснуть почти мгновенно, а Лута спал тревожным, чутким сном — не закрывал глаза до конца, прислушивался к каждому шороху, к каждому вздоху ветра. Его рука лежала рядом с ножом, пальцы едва касались рукояти.

Три-четыре часа им удалось поспать. А потом Лута резко открыл глаза — он услышал отдалённый лай. Тихий, едва уловимый, будто доносился с другого конца мира. Но он знал этот звук: это были лайки. И шли они не просто так.

Старик приподнялся на локте, вгляделся в темноту, прислушался. Лай повторился, и теперь было слышно, что он стал на чуточку ближе.

— Похоже, лайки по нашу душу, — тихо, сквозь зубы, пробормотал Лута, не повышая голоса, но в этом ворчании слышалась холодная, собранная злость. Он осторожно потряс Дину за плечо. — Просыпайся. Тихо. Не шуми.

Дина открыла глаза, ещё сонные, но сразу поняла по его лицу: нельзя медлить. Она села, подтянула к себе плащ, сжала пальцы, прогоняя остатки сна.

— Они близко? — прошептала она; голос чуть дрогнул, но она удержала его, не дала превратиться в всхлип.

— Пока нет, — так же тихо ответил Лута. — Но будут. Надо уходить. Сейчас.

Он быстро затушил угли, присыпал их землёй, собрал сумку, проверил, ничего ли не оставил. Движения были резкими, но точными — никакой суеты, только скорость и расчёт.

— Держись за мной, — сказал он, вставая и оглядывая ложбину, будто хотел запомнить её такой, какой она была до того, как сюда пришли беды. — И не отставай. Ни на шаг.

И они снова двинулись в путь — теперь уже не просто по лесу, а сквозь него, продираясь через кусты, огибая валуны, ступая туда, где земля была твёрдой и не оставляла следов. Впереди ждала новая дорога, а за спиной раздавался неумолимый лай.

Они снова шли, чуть сбавив скорость, чтобы беречь силы. Двигались вдоль дороги, через просыпающийся и уже шумящий птичьим разноголосьем лес. Снова двигались, чтобы оставаться в тени, не выходя на тянущуюся параллельно их пути хорошую накатанную дорогу. Старик держал направление, которое, по его расчётам, уводило их прочь от преследователей.

Дина шла, опустив голову, и вдруг тихо спросила:

— Почему мы бежим? Думаешь, они смогли бы меня узнать, то, что я Верещага?

Лута не ответил сразу. Он на миг замер, прислушиваясь к чему-то только ему слышному — то ли к лаю, который теперь доносился откуда-то сбоку и чуть дальше, то ли к собственному внутреннему голосу, решавшему, сколько правды можно сейчас открыть. Потом медленно кивнул, будто соглашаясь с самим собой, и сказал:

— Понимаешь, тут долгая история. Ты довольно сильно привлекла внимание тайной канцелярии своим голосом и силой. Вся беда с дядей твоего отца, Викентием, а ныне князем, как раз и заключалась в том, что он — пустоцвет. По крови ему дар не достался. Ни капли.

Он помолчал, подбирая слова, чтобы не напугать Дину.

— Он пытался научиться ему. Сам, своими силами. И пошёл к Голендухе — твоей бабке. Думал, она научит. А она отказала. Прямо, без церемоний. Сказала, что дар нельзя вызубрить и что пытаться насильно пробудить то, чего нет — значит ломать себя и других.

Дина нахмурилась, будто пыталась представить эту сцену: гордую, резкую бабушку и князя, привыкшего, что ему не отказывают.

— Там был конфликт, — продолжил Лута, голос его стал суше, будто слова царапали горло. — С битьём посуды, с криками. Голендуха тогда такого шороху навела, что половина людей князя разбежалась, кто-то слег с сильнейшими хворями, а те, что остались, ещё долго оглядывались, будто ждали, что из угла выскочит буря. После этого она ушла в леса — не пряталась, а просто вернулась туда, где ей было по сердцу.

— А князь? — тихо спросила Дина.

— Князь не простил. И чтобы оправдать свой позор, начал распускать слухи о её сумасшествии. Мол, она не мудрая, а безумная, не сильная, а опасная. А потом пошли и другие слухи — ещё страшнее. Доходили до меня вести, что у него появился чародей-иноземец. Якобы тот умеет забирать дар у носителя и передавать его другому.

Дина остановилась, и Лута тут же сделал знак рукой: не стой на месте, двигайся, даже если просто переминайся с ноги на ногу. Она послушно шагнула вперёд, но взгляд её был напряжённым.

— И что, он может? — спросила она, понизив голос до шёпота.

Лута чуть скривил губы — не в усмешке, а в горькой гримасе.

— Хммм… Я лично сомневаюсь в этом. Ни разу не видел, чтобы дар так просто перекладывали, как монету из одного кошелька в другой. Но князь в это верит. Или делает вид, что верит, — а это порой опаснее.

Он снова прислушался, потом кивнул в сторону: им нужно было свернуть чуть глубже в лес, туда, где тропа ныряла в овражек и терялась среди камней.

— С тех пор идёт охота, — тихо, но твёрдо сказал он. — На всех, кто хоть чем-то проявляет себя. На тех, у кого голос чуть громче обычного, на тех, кто видит лишнее, на тех, чьи глаза будто знают больше, чем положено. Благо таких почти нет. Слишком многие научились прятать свою силу ещё до того, как она успела прорасти.

Дина кусала губу, переваривая услышанное.

— Значит, они ищут не просто меня… — проговорила она, и голос её дрогнул, но не от страха, а от тяжести понимания. — Они ищут дар.

— Да, — коротко ответил Лута. — А ты — его носитель. И ты — родня Степана, а значит, для князя ты не просто девочка. Ты — напоминание о том, чего он никогда не сможет получить. О том, что сила выбирает не корону, а кровь.

Они спустились в овражек, где земля была сырой, а камни — скользкими. Лута шёл первым, проверяя каждый шаг, Дина — сразу за ним, стараясь не отставать.

— Не думай сейчас об этом слишком много, — сказал он, не оборачиваясь, но так, чтобы она точно услышала. — Думай о дороге. О том, как дышать ровно, чтобы сердце не стучало, как барабан. Остальное — потом.

Дина кивнула, хотя он и не видел этого. Она сжала кулаки, прогоняя дрожь, и снова сосредоточилась на шагах. Теперь она понимала: бежать — не значит быть слабой. Бежать — значит беречь то, что нельзя отдать. То, что принадлежит не князю, не чародею, а ей самой. И она шла, стараясь ступать так же бесшумно, как Лута, сливаясь с тенью, с шорохом листвы, с тишиной, которую так боялись те, кто хотел владеть чужой силой.

— А куда ты вообще ведёшь меня? От князя не просто спрятаться, все это знают. И от собак не уйти…

Лута остановился, чуть развернулся, чтобы видеть её лицо, и посмотрел внимательно — не свысока, а так, будто в её глазах искал, хватит ли ей сил дослушать и принять.

— Спрятаться можно, — спокойно сказал он. — Мы пойдём в Тёмный Перелесок. Там последние годы обитает твоя бабка. Отдохнём, тебя подучим. Туда они вряд ли сунутся. Места глухие, дикие, а для князя — бесполезные.

Дина нахмурилась, переваривая слова.

— Далеко? — спросила она.

— Примерно седмица пути на лошадях, — ответил Лута. — Там глушь, приграничье. Почти сто вёрст до Тобольска. Но нам не на лошадях.

— А как мы оторвёмся от преследования? От собак-то… — она невольно оглянулась, будто ждала, что из-за деревьев вот-вот выскочат лайки.

Лута чуть улыбнулся — не весело, а с той уверенностью, которая приходит от долгих лет, когда ты столько раз уходил от погони, что уже знаешь, где она споткнётся.

— Скоро покажу, — сказал он и подмигнул — так коротко и незаметно, что, если бы Дина моргнула, она бы этого не заметила.

Они шли ещё несколько часов. Ноги гудели, воздух стал густым и тёплым, будто сам лес прижимался к ним, укрывая от чужих глаз. Лута всё время держал направление, но не торопил Дину, давал ей дышать. Наконец Лута резко замер, поднял руку, призывая к тишине, и чуть наклонил голову, прислушиваясь. Потом кивнул куда-то вперёд и вбок.

— Вон, — тихо прошептал он. — Позади, на дороге, плетётся повозка. Медленно, неспешно. Как раз то, что нам нужно.

Дина прищурилась и разглядела вдали тёмный силуэт телеги, а над ним — сухую фигурку старичка, правившего гнедой кобылой.

— Впереди дорога изгибается, как подкова, огибая лесок с оврагом, — быстро, но не сбиваясь, проговорил Лута. — Побежали!

Они рванули вперёд, не по дороге, а рядом, по краю леса, чтобы не оставлять чётких следов на твёрдой земле. Добежали до нужного места — туда, где тропа ныряла в овраг, а потом снова поднималась, огибая густой подлесок. И тут Лута не стал прятаться. Наоборот, он вывел их на мягкую, влажную землю у края дороги — туда, где земля охотно принимала отпечатки.

— Теперь дважды заложим большой круг, — шепнул он Дине. — Много изгибов, много следов.

Они побежали, петляя, спускаясь в овражек, поднимаясь по склону, снова ныряя в тень деревьев, и каждый раз выходили к дороге ровно там, где земля была рыхлой и влажной. Лута специально выбирал такие места, чтобы следы были чёткими, заметными, будто двое путников метались в панике, не зная, куда бежать.

Когда они закончили, Лута кивнул на дорогу: повозка уже приблизилась. Сухонький старичок правил телегой, в которую была впряжена гнедая кобыла; на телеге лежали мешки с мукой, пахло зерном и пылью.

Лута вышел на дорогу, поднял руку.

— Отец, подвези! — громко, но без надрыва позвал он. — Уж больно устали мы с внуком. Ноги не держат.

Старичок натянул вожжи, кобыла фыркнула и остановилась. Он прищурился, разглядывая путников, потом кивнул.

— А вы куды? — спросил он; голос у него был скрипучий, но не злой.

— Я в Ельцовку, тут почитай вёрст пятнадцать...

— И мы туда, — ответил Лута, чуть наклонив голову.

Старичок помолчал, будто взвешивал, стоит ли связываться с чужими бедами, потом махнул рукой:

— Садитесь. Мешки не мягкие, зато не пешком.

Лута помог Дине забраться на телегу, усадил её на мешки, сам сел рядом, спиной к дороге, будто ему нечего было бояться. Когда телега тронулась, он чуть наклонился к Дине и шепнул на ухо:

— Пусть побегают по нашим следам по кругу, — и снова подмигнул. — Пусть думают, что мы метались. А мы поедем прямо. Тихо, спокойно, не оставляя следов...