Стены умеют слушать

Я узнал об этом случайно. Точнее, мне сказали. Не врачи — они. Мои квартиранты. Я тогда сидел на кухне и ел бутерброд с сыром, хотя знал, что сыр меня убивает. У меня непереносимость лактозы, но каждую ночь я просыпался и шёл к холодильнику — как зомби, как наркоман. Я думал, что это слабость. Оказалось, это другое.

Они выделяют тирамин. Они выделяют серотонин. Они выделяют вещества, у которых нет названий, потому что наука их ещё не придумала. Они говорят со мной на языке желаний. Я думаю, что хочу сыра. Я думаю, что хочу остаться дома. Я думаю, что этот человек мне неприятен. Но это не мои мысли. Это — их дипломатия.

Они не говорят словами. Они говорят настроением. Тревога в метро — не клаустрофобия. Это колония в левом отделе кишечника, которая не любит вибрации. Симпатия к рыжей девушке из кофейни — не любовь. Это бактерии, которые питаются чем-то в её дыхании.

Но я не только сумма их голосов. Я — ещё и тот, кто их слушает.

Я решил очиститься. Сначала антибиотики. Широкого спектра. Ядерная бомба по своим. Первые три дня я был свободен. Я чувствовал себя пустым, лёгким, как воздушный шарик. Я мог есть что угодно. Я мог смотреть на людей без страха. Я мог думать о том, что мне действительно нравится. Но потом пришла депрессия. Не психологическая — биологическая. Как будто из меня вынули батарейки. Я лежал на диване и не мог понять, зачем вставать. Я не хотел ни есть, ни пить, ни жить. Оказалось, что радость — это тоже они. Тревога — они. Аппетит — они.

Я попробовал диету. Только мясо. Только белок. Я хотел вырастить новых квартирантов, которые будут любить меня, а не сыр. Но они умнее.

Я не помню, как оказался в магазине. Помню только, что стоял у кассы с коробкой. Замороженная, с пепперони, та самая, которую я себе запрещал. Я не помню, как шёл домой. Не помню, как разогревал. Помню только вкус — горячий, солёный, сырный, — и чувство стыда, которое пришло позже, когда коробка уже лежала в мусорке, а я сидел на диване в кухне и вытирал руки о штаны.

Они не заставляют меня есть. Это было бы слишком просто. Они заставляют меня хотеть. Они рисуют в голове картинку: тёплое тесто, тянущийся сыр, запах, от которого слюна сама собирается во рту. Они делают так, что отварное мясо кажется картоном, а пицца — единственным смыслом существования. Я думаю, что это моё желание. Я уверен, что это моё решение. Я даже горжусь, что «сорвался», — потому что так честнее, так человечнее.

Они смеялись. Я слышал их смех в урчании живота. Это была ирония. Я пытался быть хозяином, а стал заложником, который даже не помнит, как попал в плен.

Потом была фекальная трансплантация. Мне пересадили микробиоту от донора. Мужчина, сорок лет, любит джаз и боится высоты. Через неделю я обнаружил, что слушаю Колтрейна и не могу смотреть на свой балкон. Я не знал этого человека. Но теперь он жил во мне. Его бактерии переписали мои привычки, мои страхи, мои желания. Я попробовал другого донора. Женщина, веган, любит кошек, пишет стихи. Через месяц я начал писать стихи. Плохие. Но я их писал. Я не хотел. Они хотели.

Я перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинаются они. Я — это переговорная площадка. Триллионы существ сидят за круглым столом и договариваются. Одни хотят сахара. Другие хотят покоя. Третьи хотят, чтобы я избегал людей в красном. Четвёртые требуют, чтобы я дышал глубже. Пятые выделяют дофамин, когда я вижу закат. Шестые — когда я вижу кровь. Я — это место, где они встречаются.

Иногда мне снятся сны. Не мои. Их. Сны о древних океанах, где они были первыми. Сны о тепле чужого тела, которое они покинули миллион лет назад. Сны о бессмертии. Они не умирают все сразу. Они делятся. Они передаются. Они путешествуют. Когда я умру, они переедут. В почву, в воду, в нового хозяина. Они будут жить. А я — нет. Я был просто временным носителем. Гостиницей. Переговорной.

Я пробовал стерильность. Я мыл руки до сморщенной кожи. Я кипятил воду. Я не выходил из дома. Я стал призраком. Но без них я не мог чувствовать. Ни страха, ни радости, ни голода. Я был пуст. Я был никем. Я понял, что «я» — это не что-то отдельное. Это шум, который создают триллионы голосов, когда говорят одновременно. Если их убрать, наступает тишина. А в тишине нет человека.

Теперь я ем то, что они просят. Избегаю людей, которых они не любят. Чувствую тревогу в местах, где им неуютно. Я больше не пытаюсь быть хозяином. Это бессмысленно. Их больше. Они старше. Они переживут меня.

Я всё ещё думаю, что я — это я. Это их шутка. Они дали мне иллюзию свободы, чтобы я не мешал им делать свою работу. Кто из нас главный? Наверное, никто. Наверное, это и есть жизнь. Просто очень шумный, очень древний, очень ироничный парламент. А я — его стены… Стены ведь тоже умеют слушать.

01.10.2026