Корневая дата

     «Бюро потерянных дней» занимало уходящий на несколько ярусов под землю подвал старого кирпичного здания. Чтобы спуститься сюда, приходилось преодолеть три пролёта крутой каменной лестницы, ступени которой за долгие годы были выщерблены тысячами подошв. Здесь вечно стоял один и тот же въевшийся в кирпичную кладку запах. Удушливая смесь подмокшей штукатурки мешалась с застоявшейся подвальной плесенью и едким душком кофе из автомата, который чашка за чашкой заглатывали глухие к чужому горю сотрудники.

     Вдоль длинного серого коридора тянулась вечная очередь. Люди перед окошками стояли часами, хотя процесс назывался «автоматизированным» и для приёма заявлений было аж четыре окошка. Просители почти не разговаривали между собой, только иногда кто-нибудь что-то бурчал себе под нос, ронял ручку, шуршал бланками заявлений, шаркал ногами по грязному полу или глухо шмыгал носом. А иные, совсем рассупонившиеся, тихо плакали, нервно терзая в руках носовые платки вперемешку со старыми письмами. Все они пришли сюда торговаться за избавление от «чёрных дней», желая вырезать их из памяти и изменить жизнь раз и навсегда.

     Мужчина лет сорока с небольшим вошёл недавно и переминался с ноги на ногу, подпирая холодную каменную стену. По сравнению с другими собравшимися, он выглядел спокойным, что казалось здесь чужеродным. На бледном, осунувшемся лице с резко очерченными скулами и залёгшими у переносицы и под глазами тенями не было ни капли той суеты, что так волновала остальных. Густые тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад, в потухшем взгляде глаз неопределённого цвета застыло равнодушие человека, который давно ни на что не надеется. Выцветшая штормовка защитного цвета с жёсткими заломами на сгибах рукавов и глубокими карманами была небрежно распахнута, открывая плотный синеватый свитер из грубой шерсти. Обтрепавшиеся нити вязки складывались в поблёкшую вышивку — орнамент в виде ломаных волн, якорей, розы ветров, какую обычно выбирают люди, привыкшие подолгу пропадать на солёных ветрах дальних промыслов. Грубые высокие ботинки были покрыты подсохшей уличной грязью.

     Посетителю нечего было вырезать или склеивать. Обычные клиенты Бюро хотели подправить прошлое ради комфортного настоящего. Он же пришёл свою жизнь удалить окончательно и бесповоротно. В кармане он мял вырванное из газеты рекламное объявление этого странного учреждения, текст которого гласил: «Избавьте свою память от лишнего груза. Отсечём нежелательные воспоминания, удалим последствия роковых ошибок, глупых ссор и тяжёлых травм. Верните себе право на лёгкое настоящее и светлое будущее. Приём строго по бумажным бланкам установленного образца».

     Толпа в коридоре распределялась неравномерно. Основная масса просителей штурмовала первые три окна, буквально прижимаясь друг к другу и устраивая толкотню. Перед окошком номер четыре, над которым тускнела чеканка «Безвыходные положения», стояли лишь два человека. Они держались на пугающем расстоянии, словно стыдились своего присутствия.

     Наконец, мужчина в штормовке оторвался от каменной стены, присел за освободившийся стол и начал заполнять листы бланков, отпечатанные на серой шершавой бумаге. Он выводил предложения размеренно и обдуманно. Шариковая ручка на секунду застыла над одной из граф, выдавая секундную заминку, но затем человек уверенно заполнил бланки до конца.
     Тяжёлые ботинки глухо стукнули по цементному полу, когда мужчина встал и подошёл именно к окошку №4. Очередь перед ним продвинулась быстро, ждать пришлось недолго. Посетитель молча протянул свой паспорт. Не выкладывая больше ни прочих документов, ни фотографий, ни писем, он пододвинул работнику удостоверение личности вместе с бланками заявления. В графе «Дата для удаления» твёрдым почерком было вписано: «Николай Сергеевич Перекат. 13 декабря 1986 г. Время появления на свет 13 часов 13 минут. Полное аннулирование».

     Служащий лет двадцати с пирсингом в виде католического крестика в левой ноздре и круглой серьгой в мочке уха пролистал паспорт, даже не взглянув на лицо клиента, и на автомате потянулся за тяжёлым штампом. Но стоило ему вчитаться в заполненные параграфы, как рука с отяжелёнными готическими перстнями пальцами застыла в воздухе. Работник на несколько секунд завис, пытаясь врубиться в прочитанное, а затем вскинул свои подведённые тёмными тенями веки на стоявшего перед окошком человека.
     — Слышь, Коля ибн Сергей, — неформал выдал нервный, удивлённый смешок, стукнув по бумаге ладонью. — Что за дичь ты мне тут накатал? Я тебя спрашиваю. Графу попутал, или реально читать не умеешь? Здесь пишется конкретное число. День, который ты хочешь вырезать из памяти. А у тебя тут что за бредятина?
     Для зумера этот расклеившийся сорокалетний дядька был кем-то вроде старика Хоттабыча.

     Мужчина даже не моргнул. Стоял у стойки, глубоко засунув мозолистые руки в карманы штормовки, будто ему было невыносимо холодно. Только пальцы судорожно смяли газетный обрывок, выдавая секундную, глубоко спрятанную дрожь.
     — Я ничего не перепутал. Там стоит дата. Давайте добро, — голос прозвучал сухо и твёрдо в наступившей тишине подвала.
     Парень шумно вздохнул, потеребил крестик в ноздре и снова прочитал заявление, пододвинув листок к тусклой настольной лампе.
     — Добро?! — чуть не поперхнулся чистокровный зумер. — Да ладно, чувак, ты угорел. Тут стоит твоя дата рождения. Ты мне реально предлагаешь стереть день, когда ты появился на свет?
     — Именно это я требую, а не предлагаю, — посетитель упрямо вскинул подбородок, хотя в серых глазах на миг отразился застарелый, мучительный страх. — Да. Я хочу удалить окончательно и бесповоротно день и час, когда я родился.
     Тяжёлый металлический штамп с глухим стуком лёг на край стола, далеко от бланка. Парень демонстративно убрал от него руку, давая понять, что работать с этой сумасшедшей бумагой не будет. Звук вышел весомым, эхо покатилось по коридору, и очередь позади мгновенно затихла, словно испугавшись этой резкой точки. Скрестив руки на груди, хозяин окошка откинулся на спинку стула, звякнув цепями на гуди, и пристально посмотрел на стоявшего перед ним человека сквозь мутное стекло.

     — Это нереально, — отрезал парень, мотнув головой. Он бросил быстрый взгляд на раскрытый паспорт, словно надеясь найти там ошибку, но латинские буквы и сухая печать упрямо подтверждали фамилию. Неформал сглотнул, и его голос вдруг потерял былую дерзость, скатившись с шутливого тона на серьёзное, испуганное «вы». — Инструкция категорически запрещает аннулировать корневую дату, Николай Сергеевич. Наша контора является Бюро правок, а не похоронным агентством на максималках. Вы просите уничтожить целую ветку реальности. Вы вообще въезжаете, как работает система? Это вам не ластик. Вы не можете просто вычеркнуть сорок лет жизни, как неудачный черновик, потому что вам сегодня перекатилось встать не с той ноги и взгрустнулось.
     Случайный каламбур попал точно в цель, но Николай Сергеевич даже не шевельнулся. Фамилия Перекат, вписанная в паспорт, будто застыла в отсыревшем подвальном воздухе. Мужчина слегка наклонился к самому окошку, так что неформал смог вплотную разглядеть абсолютно пустые, выжженные одиночеством серые глаза.
     — Если бы мне взгрустнулось, я бы мог напиться, — тихо, но отчётливо произнёс мужчина. Эти слова буквально резали тишину подвала. — А я вот перекатился и прикатился в вашу недоконтору. Раз вы правите, так и исправляйте. На вашу систему мне, собственно говоря, плевать с высокой кормы. Делайте свою работу. Я вам деньги плачу! Забирайте этот день целиком. И всё, что было после него тоже к чертям на дно.

     Молодой работник сердито хмыкнул, качнул головой и начал нервно крутить массивный перстень на указательном пальце, черня бланк начавшим слезать лаком. Парень злился от такого упрямства, но в его блёклых глазах сквозь напускной молодёжный цинизм уже проглядывала настоящая человеческая тревога.
     — Плевать им, поглядите на это старшее поколение, — зумер раздражённо махнул рукой. — Николай Сергеевич, включите оба полушария верхнего мозга. Мир устроен как сеть. Вы не можете выдернуть первый узел, не порвав всё полотно. Подумайте о тех, кто останется жить в вашей нынешней реальности после вашего необдуманного стирания. О людях подумайте. У вас есть родители? Друзья? Женщина, которая вас ждёт? Вы же перечеркнёте их жизни тоже. Они проснутся в новом дне, где вас никогда не существовало. Это же треш и жесть.

     Перекат продолжал смотреть на парня в упор. Ни одно воспоминание о близких не отразилось на лице, потому что этих близких давно не было в жизни этого человека, или как буто бы не было. На обветренных искусанных губах появилась едва заметная, горькая усмешка.
     — На моем месте останутся неприватизированная халупа и пустой стул, — чеканя каждое слово, произнёс мужчина. — Больше ничего. Никто не заметит. А рыбы, которых я так и не поймал, будут очень благодарны.

      В этот момент за одной из закрытых дверей служебных кабинетов кто-то включил громче радиоприёмник. Сквозь фанерную перегородку в коридор ворвался бодрый, издевательски весёлый мотив, и хриплый голос запел на весь подвал: «А я — рыба, я — рыба! Не плачу, не смеюсь, не говорю: "Спасибо!" А я — рыба, я — рыба! Не хожу на работу, не получаю прибыль!»
      Во вмиг притихшей очереди кто-то нервно хохотнул, но тут же испуганно осёкся под тяжёлым взглядом принципиального посетителя, оккупировавшего окно №4.
     — Да ладно вам заливать, — сердито буркнул работник, хотя его взгляд на секунду метнулся в сторону поющей перегородки. — Все вы так говорите, когда до ручки дойдёте. Идите домой, не морочьте мне голову. Сюда люди стоят с реальными проблемами.
     Зумер раздражённо повёл плечами и придвинул бланк обратно к краю стойки, пытаясь вернуть его подателю. Затем демонстративно скрестил руки на груди, показывая всем своим видом, что разговор окончен.

     Николай Сергеевич не прикоснулся к бумаге. Упёрся ладонями в исцарапанное дерево стойки, сильно сжав пальцами край. Голос оставался леденящим и ровным, заставляя парня снова податься вперёд к окошку.
     — Насчёт людей… так, вскользь. — Перекат слегка наклонился над стойкой. — Не делайте вид, будто эта вонючая контора заботится о людях. За те тридцать девять со свиным хвостом лет, что я топчу эту землю, никто ни разу не повернул головы, когда мне было по-настоящему хреново. Никто не протянул руки, когда я падал. Никто не пришёл, когда я замерзал. Ни одна… — он замялся, не желая уточнять, кто именно, — не поинтересовалась, жив я вообще или нет. Ваша система работает только в одну сторону — собирать чужую гниль и зарабатывать на страхе перед наступлением на те же самые грабли. Так что избавьте меня от ваших лекций и делайте свою работу.

     В подвале воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. Было слышно только, как под низким потолком монотонно и жалобно трещит неисправная лампочка. Парень очень долго смотрел в лицо взрослого мужчины, пытаясь отыскать хоть тень сомнения или страха. Подростковая маска безразличия окончательно сползла с лица юного служащего, он горько, понимающе улыбнулся и тихо опустил голову, перестав играть в мрачную эстетику.
     — Значит, остался один? — тихо спросил зумер, и его голос вдруг потерял весь свой дерзкий сленг и напускную строгость. — Совсем один на всём свете?
     — Как-то так…
     Молодой медленно взял в руки металлический штамп, но не поднял его для удара, а просто держал в ладони, словно согревая холодный кусок железа своими окольцованными пальцами. Парень смотрел на посетителя уже без вызова, а с глубоким, внезапно повзрослевшим сочувствием.
     — И вы думаете, если я запущу процесс, шлёпнув печать, вам станет легче? Полагаете, что пустота — это спасение?
     Николай Сергеевич на секунду выпятил нижнюю челюсть вперёд, возвращая себе прежнее ледяное спокойствие.
     — Я не думаю. Я знаю. Мне нужен покой.
     Парень качнул головой со вздохом. Голос его стал опустился до тихого, почти неразличимого шёпота, но проник прямо под кожу Переката.
     — Всё так. В этой пустоте вас никто не достанет. И некому будет разделить с вами этот груз. Но ответьте на один вопрос, отец. Не мне, а себе самому. Если вас в новом мире, который после моей печати, уже нет, если вы весь до капли выпиты… то кто тогда сейчас так яростно злится здесь, перед моим окошком? Чьё сердце сейчас готово разорваться от непонимания и обиды?
     «Пошёл просто в "Бюро потерянных дней". А попал на приём к мозгоправу», — вдруг с усмешкой про себя подумал Перекат.

     Реальность затуманилась. Взгляд сместился. Блёклый свет из-за стекла окошка №4 стал слишком ярким, режущим глаза. Шум очереди за спиной начал отдаляться, превращаясь в ровный, глубокий гул, похожий на нарастающий рокот волн. Подвальный запашок истончался. Вместо него в грудь ударил огромный, чистый, пронзительно-солёный поток воздуха.
     Николай Сергеевич резко открыл глаза и глубоко вздохнул. Вся душная контора оказалась лишь призраком, тяжёлым эхом в собственной голове, последней глухой стеной, в которую человек упёрся на самом дне своего одиночества.

     Бывший посетитель странного ведомства стоял на самом краю крутого, монументального скалистого берега, высоко над бескрайней водой. Под ногами неподвижно лежали вековые камни, покрытые сухим мхом. Далеко внизу, лениво разбиваясь о подножие скал, перекатывался прибой. Перед глазами, сколько хватало взгляда, расстилалось море. Воды дышали аквамариновым покоем. Ровным, величественным, всеохватывающим маревом зарождался рассвет. Это был тот самый абсолютный покой, за которым проситель шёл в Бюро, но здесь он не казался мёртвым. Этот мир был живым, грандиозным и вечным.

     Ветер трепал полы старой штормовки. Рука опустилась в карман и нащупала паспорт, подмокший по краям. Пальцы скользнули дальше, наткнувшись на измятый клочок бумаги, на котором всё ещё угадывались напечатанные строки из вечерней газеты. Николай Сергеевич медленно разорвал серый листок на мелкие клочья и пустил их по ветру прямо в водную ширь, глядя, как море навсегда забирает остатки фальшивых чаяний.

     На самом дне кармана обнаружилось что-то ещё. Оно было прохладным, вытянутым, с помятыми металлическими боками. Рука нащупала эту старую, завалявшуюся бог весть с каких времён штуковину и вытащила её на свет. Перекат растерянно замер, разглядывая находку. На раскрытой ладони лежал тюбик ультрамариновой масляной краски. Сердце в груди забилось тяжело, упрямо, но прежняя удушающая боль наконец отступила.

     Прошлое никуда не делось. Всё вокруг не стало в одночасье иным. Но мысль о том, чтобы стереть себя, больше не имела над человеком власти. Уничтожить свою корневую дату теперь казалось жалкой капитуляцией перед серостью, которую удалось оставить позади. Если прежнее окружение было равнодушно, если никто не пришёл, чтобы помочь и показать красоту, значит, пришло время новой вехи, когда человек, наконец, прикатился на то место, где и должен быть. Время для самостоятельного принесения в мир красоты назло пустоте.
     Взор скользнул по покою воды, устремился в бездонное утреннее небо и замер на чистом просторе, лежащем впереди как огромный холст. На бледных губах впервые за много лет проступила несмелая улыбка. Сделав ещё один жадный вдох, Николай Сергеевич поднял воротник, защищаясь от резкого порыва ветра, повернулся и зашагал прочь от обрыва внутренних иллюзий.

     Перекат со временем обязательно вернётся с мольбертом, художественными кистями, красками всевозможных цветов и чистым холстом.
     В голове проступила явственная мысль: «А нарисую-ка я море. Так, чтобы его увидели».