Часть 2. Глава 1. Мечты сбываются

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 2. Глава 1. Мечты сбываются…

Признаться честно, после окончания техникума Олеся мечтала хоть немного отдохнуть, потому что последние месяцы учёбы измотали её полностью, - и морально, и физически. Тем более, что она немного знала законы и была в курсе того, что имеет право две недели пока не устраиваться на работу, - при этом всё равно сохраняется непрерывный стаж. А следует помнить, что тогда, в девяностых годах прошлого века, это всё ещё имело значение.

Но жизнь распорядилась совсем по-другому.

Как раз в один из самых последних мартовских дней, когда Олеся в дикой спешке заканчивала диплом и мечтала лишь о том, чтобы хоть раз отоспаться по-человечески, в её судьбу, наконец-то, вмешались какие-то высшие силы. Её уже несколько месяцев ждало место контролёра в цехе, - мама давно уже договорилась об этом со своим бывшим начальником, поскольку сама в своё время именно там и работала. Олеся прекрасно знала об этом, и у неё, как уже неоднократно упоминалось, подобные радужные перспективы особого восторга не вызывали. Но это, похоже, были только её проблемы. Никого другого, - а тем более, маму, - это не интересовало. Она была просто счастлива, что при нынешней грозящей всем безработице сумела отыскать своей дочери не слишком тяжёлую работу в не самом грязном цехе и искренне не понимала, почему Олеся воспринимает всё это без должного энтузиазма.

Ни о каком энтузиазме, разумеется, даже и речи быть не могло. Но, в целом, Олеся давно уже смирилась с неизбежным и относилась к ожидающим её перспективам достаточно спокойно. Другой работы она сама так и не смогла пока найти, а продолжать сидеть на шее у родителей, частенько любящих попрекнуть её куском хлеба, она больше не собиралась, тем более, что в их семье сейчас, в связи с задержкой выплаты зарплаты по всей стране, началась очень остро ощущаться нехватка денег.

А потом, признаться честно, ей было сейчас уже просто всё равно. Учёба в техникуме на тот момент полностью вымотала её. О чём-то ещё мечтать и на что-то ещё надеяться у Олеси просто не оставалось сил. Она действительно нуждалась сейчас хотя бы в небольшой передышке. И ей казалось, что работа, пусть и совершенно не такая, о какой она всегда мечтала, сулит ей эту передышку.

Но кто бы мог знать, что всё сложится совершенно иначе?..

Итак, в один из последних мартовских дней Олесина мама возвращалась с работы на трамвае, поскольку отец по каким-то своим причинам не смог за ней заехать, и случайно села рядом с корреспондентом маленькой газетёнки, выпускавшейся на заводе, под названием «Заводская жизнь». Женщины, которые, в принципе, почти не знали друг друга, - так, только здоровались при встрече в коридоре, - вдруг, от нечего делать, разговорились. Корреспондентка начала жаловаться случайной собеседнице на то, что у редакции, располагающейся сейчас прямо в заводоуправлении, отбирают помещение, - для того, кстати, чтобы отдать его тому самому отделу, в котором работала мама, - а их самих переселяют на другой конец завода.

Мама вдруг заинтересовалась и попыталась расспросить корреспондентку о том, как они вообще работают. И при этом очень кстати вспомнила об Олесином увлечении и стала задавать вопросы, чтобы иметь возможность потом обо всём рассказать дочери.

Корреспондентка очень удивилась, узнав о заканчивающей со дня на день техникум девочке, с пелёнок мечтающей о журналистике и уже пытавшейся печататься в других, - причём, гораздо более крупных, - газетах. Она расспросила Олесину маму о дальнейших планах дочери, и, узнав о том, что она собирается устраивать её на завод в цех, очень изумилась. И стала уговаривать Олесину маму, чтобы она, вместо этого, переговорила с редактором их газеты. Она заявила, что у них как раз есть сейчас одно вакантное место, и, если он возьмёт на него Олесю, то все остальные сотрудницы будут очень рады, поскольку сейчас они работают втроём и с трудом справляются с возложенной на них задачей.

Подобные перспективы поначалу не слишком вдохновили Олесину маму, поскольку она была уверена, что редактор газеты никогда не возьмёт на работу восемнадцатилетнюю девочку, без соответствующего опыта и должного образования. Но сотрудница «Заводской жизни» заверила её, что всё это не существенно, поскольку они как раз недавно уволили девушку, имеющую и высшее гуманитарное образование, и непомерные амбиции, но совершенно не способную при этом даже двух слов связать без их помощи. И она была на все сто процентов уверена в том, что, если Олеся действительно может и хочет работать в газете, то у неё всё получится.

Дома мама рассказала обо всём дочери, и та воспрянула духом. Для неё это действительно было шансом. Случайно выпавшим на долю шансом начать новую жизнь, о которой она всегда мечтала. Возможность, подобная которой может никогда больше не повториться.

И Олеся решилась. Тем более, что терять-то ей, в сущности, было уже совершенно нечего.

На следующий же день мама сходила к редактору газеты и рассказала ему о своей дочери и о её мечтах. И он согласился встретиться с Олесей, переговорить с ней и определить, на что она действительно способна.

Мама заранее предупредила её, что этот редактор – человек, мягко говоря, несколько странный. На первый взгляд, вроде как, маме показалось, что он неплохой, но как бы не слишком хорошо соображает, - если можно так выразиться. Мама долго рассказывала ему об Олесе, о том, что она пишет с детства, и уже печаталась в других газетах, а теперь хотела бы попробовать поработать серьёзно. Она показала ему Олесины старые статьи, надеясь, что это поможет убедить его. Но сам редактор во время этого рассказа ограничился лишь парой коротких реплик, типа: «Может быть, и получится… Возможно, и стоит попробовать…» Большую часть времени он просто молчал, и по отсутствующему выражению его лица невозможно было понять, слышит ли он вообще то, что ему говорят…

Так что Олеся заранее была предупреждена о некоторых странностях своего возможного будущего начальника. А предупреждён, - значит, вооружён. И ей казалось на тот момент, что она готова к любым испытаниям. Лишь бы только не идти работать в цех…

Не без некоторой дрожи в коленках вошла Олеся на следующий день в приёмную. Там находились несколько женщин, но Олеся была настолько взволнована предстоящей встречей со своим возможным будущим начальником, что даже и не попыталась разглядеть их. Правда, она сумела скрыть от них своё состояние, поздоровалась и спросила, можно ли пройти к редактору. Ей указали на дверь с соответствующей табличкой.

Олеся постучалась и вошла, пытаясь придать себе как можно более независимый вид. Её взору предстал маленький захламлённый кабинетик. Среди кучи нагромождённых друг на друга вещей она даже не сразу разглядела большой письменный стол, явно, предназначенный для того, чтобы во время каких-либо совещаний за ним могло разместиться немало народу. Но сейчас за ним сидел только один мужчина. И он, как показалось Олесе, удивлённо уставился на неё из-под огромных очков, чуть ли не полностью закрывавших его лицо, словно и не ожидал её визита в это, кстати, чётко оговоренное время.

- Здравствуйте! – произнесла Олеся, изо всех сил стараясь, чтобы её голос не дрожал. Она лишь надеялась, что выглядит гораздо более решительно и уверенно, чем чувствует себя при этом. – Меня зовут Олеся Комарова. Моя мама разговаривала с вами обо мне.

- Да, да… - словно только что припомнил редактор, разглядывая Олесю с каким-то странным, совершенно не понятным выражением на лице, которому она едва ли решилась бы подобрать название. – Я помню. Проходите, садитесь.

Олеся присела на стул, показавшийся ей, как и всё остальное в этом кабинете, запылённым и захламлённым, закинула ногу на ногу и тоже смело уставилась на своего нового – теперь она уже нисколько в этом не сомневалась – начальника. Он же по-прежнему смотрел на неё с таким странным выражением на лице, словно увидел перед собой нечто удивительное. Похоже, он попросту не ожидал, что Олеся окажется такой, какая она была. При этом не совсем понятно было, что уж такого необычного он перед собой увидел, - но этот человек, тоже, кстати, в прошлом журналист, похоже, настолько растерялся, что не мог даже найти слов, чтобы начать разговор.

Впрочем, Олеся тоже не могла потом припомнить, о чём именно они с ним говорили. Правда, по другой причине. Она была очень взволнована, отчаянно хотела понравиться этому человеку и безумно мечтала получить эту работу. При этом подсознательно она чувствовала, что сумела с первого же взгляда произвести должное впечатление на редактора, и что эта работа у неё уже практически в кармане. Олеся всегда интуитивно ощущала, как именно относятся к ней окружающие. Она даже сумела уловить некоторую атмосферу враждебности, витающую в приёмной. Правда, не поняла тогда ещё её смысла.

А впрочем, на самом деле ей просто всё это было совершенно безразлично. Гораздо важнее для неё было понравиться самому редактору газеты. И это ей, похоже, удалось без малейшего труда. Да и сам он ей тоже понравился. На первый взгляд. Уже потом Олеся узнала, что сейчас ему шестьдесят два года, и в молодости он, похоже, был очень даже симпатичным. Говорил он действительно как-то странно медленно, словно с трудом, - и, похоже, соображал примерно с такой же скоростью. Олесе даже показалось удивительным, как такой туго соображающий человек вообще когда-то мог заниматься журналистикой. Но общее впечатление он производил неплохое.

Редактор предложил Олесе написать пробную статью, поскольку те материалы, которые показала ему её мама, совсем не подходили для данной газеты. С темой для статьи ей, естественно, тоже помогла мама. Пользуясь своим немалым влиянием, она позвонила в принадлежащий заводу Дворец Культуры и попросила его директора что-нибудь подыскать для газеты. Олеся встретилась и с ним самим, и с несколькими его заместителями, которые рассказали ей о работе Дворца и о кружках, которые в нём организованы. Для первого раза этого было вполне достаточно.

В общем, своё первое задание Олеся выполнила, кажется, без особых проблем. Конечно, если бы не мама, они обязательно возникли бы. И потом, в течение всего года, что Олеся проработала в этой газетке, именно мама договаривалась об интервью с интересующими её людьми, потому что она работала на путёвках, и её знал и уважал практически весь завод. Но писала Олеся всегда сама, без чьей-либо посторонней помощи, - что бы там потом ни говорили её «доброжелатели». Это было единственное, что она действительно могла и умела делать.

Да, несмотря ни на что, журналистика на всю жизнь останется для Олеси единственным занятием, которое её привлекало. Именно в такие моменты, встречаясь с людьми, согласившимися дать ей интервью, она в полной мере осознавала, что красива. И это очень помогало ей в работе. Олеся чувствовала себя всесильной и способной практически на всё, - и ей нравилось это чувство. Видимо, эта внутренняя уверенность в себе как-то по особому отражалась на её внешности, потому что окружающие люди, особенно мужчины, глаз не могли от неё отвести. Да и сама Олеся, постоянно находясь в таком возбуждённо-приподнятом настроение, ощущала себя совсем по-другому. Она переставала бояться людей, начинала замечать внимание со стороны мужчин и не стеснялась пользоваться этим, улыбаясь и почти невинно строя глазки, как делала бы и любая нормальная красивая женщина на её месте.

В общем, из гадкого утёнка, который боится лишний раз слово сказать, чтобы не привлечь к себе особого внимания, Олеся начала потихоньку превращаться в прекрасного лебедя.

Через пару дней, когда у Олеси в техникуме выдался выходной перед выдачей диплома, мама попросила своего бывшего начальника, Виктора, с которым у неё до сих пор сохранились хорошие отношения, показать ей завод. Просто для того, чтобы Олеся хотя бы теоретически представляла себе, что это такое. Мама, опять же, заранее предупредила её, что Виктор – человек немного странный, зацикленный на образовании и совершенно не умеющий ладить с людьми, - зато он был прекрасным специалистом, знающим всё производство досконально, в буквальном смысле слова, до последнего винтика. И в последующие месяцы, прежде, чем написать какую-либо серьёзную статью на производственную тему, Олеся частенько обращалась к нему, и он подробно, практически на пальцах, объяснял ей, что к чему. Причём, рассказывал он об этом настолько доступно, что, благодаря ему, у Олеси никогда не возникало проблем с пониманием материала, и производственные статьи скоро стали её коньком, - к вящей радости редактора газеты и к чёрной зависти всех остальных сотрудников, совершенно не разбирающихся в двигателестроение.

Виктор оказался немного не таким, каким Олеся его себе представляла. Странно, но, несмотря на все его особенности и странности, он ей тоже понравился. Видимо, у неё просто началась какая-то светлая полоса, но ей действительно были симпатичны все люди, с которыми судьба сводила её в последние дни.

На внешность, правда, Виктор был совсем не в её вкусе, - высокий ростом, худой, долговязый и уже начинающий лысеть. Но было в нём нечто такое, что впоследствии всегда заставляло Олесю вспоминать о нём с теплотой. И она даже не смогла бы конкретно объяснить, что именно. Просто он показался ей действительно неплохим человеком, по-настоящему влюблённым в свою работу и в свой завод, ставший для него за долгие годы родным. Он досконально знал всё производство и умел довольно интересно о нём рассказывать. А самое главное, - он способен был увидеть красоту там, где любой другой, - та же Олеся, например, - увидел бы лишь сложную, утомительную и нудную работу. И рассказывал об этом с таким энтузиазмом и вдохновением, что слушатель на мгновение мог бы даже позавидовать тем, кто работает, например, в литейке или в кузнице. Оказывается, это тоже могло быть очень даже интересно и увлекательно. Нужно было только подойти к этому с должной стороны.

Мама рассказывала Олесе, что он абсолютно не обращает внимания на женщин. В свои тридцать шесть он всё ещё не женат, и вряд ли ему это когда-нибудь грозит. Мужчина, не замечающий женщин, - это всегда было загадкой для Олеси, - по крайней мере, с тех пор, как она начала осознавать разницу между полами. Теоретически она просто не верила в то, что такое вообще возможно, потому что это было бы попросту противоестественно. И поэтому, даже ещё не зная Виктора, она решила, что изо всех сил попытается ему понравиться.

Вряд ли Олеся могла считать себя особенно искушённой в любовных делах, но всё-таки она была уже в достаточной степени женщиной, чтобы осознавать, что её симпатичное выразительное личико, трогательно улыбчивые губки и восхищённо горящие глазки редко, какого мужчину могут оставить совершенно равнодушным. А уж если прибавить ко всему этому её внешнюю детскую открытость и беззащитность, о которой ей частенько говорили, без сомнения, заставляющую любого самого ничтожного и ничем особым не выделяющегося мужчину ощущать себя бесстрашным и всесильным суперменом, немного ума, чтобы схватывать всё на лету, сообразительность, хорошую память, чуточку остроумия и, самое главное, умение очень внимательно слушать собеседника и поддакивать ему в нужном месте… Получается, что греха таить, просто идеал женщины… Ну, кто тут сможет устоять?..

М-да… Закомплексованный подросток на самом деле отличался просто потрясающим самомнением…

А самое главное заключалось в том, что всё это не было игрой или, тем более, рисовкой. Олеся действительно на самом деле была именно такая. В душе. К сожалению, обычно она, особенно, в присутствии незнакомых людей, терялась и смущалась, и они, вместо очаровательной и восхитительной молодой женщины, действительно могли увидеть перед собой лишь скованного угловатого подростка. Но в последнее время ей, к счастью, удавалось неплохо бороться со всеми этими своими жуткими комплексами. К тому же, с мужчинами ей всегда было легче общаться, чем с женщинами. А тем более, со взрослыми мужчинами, с которыми, даже чисто теоретически, у неё не могло возникнуть никаких романтических отношений, и поэтому ей не нужно было особенно переживать из-за того, сумеет ли она произвести на них должное впечатление.

Кстати, именно таким мужчинам она всегда очень нравилась.

Виктор не стал исключением из этого правила. И, если поначалу Олеся ещё и ощущала какое-то неудобство и смущение перед незнакомым человеком, то через пару минут от него и следа не осталось. Слушать его было очень интересно. А кроме того, Олеся никогда не страдала недостатком наблюдательности, и поэтому она довольно быстро сообразила, что Виктор и сам взволнован встречей с ней и чувствует себя при этом довольно скованно. И это её слегка развеселило, - потому что в её глазах он был уже почти пожилым человеком, - и придало ещё больше уверенности в себе и в своих силах.

Как ни смешно Олесе было всё это осознавать, но именно в тот день она окончательно поняла, что вовсе не так уж и безразлична к мужскому полу, как ей, возможно, хотелось бы. На самом деле ей необходимо было внимание мужчин; она испытывала жуткую потребность в том, чтобы ею восхищались. Ей было приятно даже, когда мужчина просто называл её по имени. В его устах это слово всегда звучало как-то не так, как тогда, когда его произносила женщина. Олесе доставляли огромное удовольствие даже случайные знаки внимания, и она ничего не могла с собой поделать.

А Виктор, к тому же, ей действительно очень понравился. Нет, она не смогла бы, пожалуй, влюбиться в него по-настоящему, но слегка увлечься – запросто. И может быть, конечно, она просто выдавала желаемое за действительное, но ей показалось, что она тоже смогла произвести на него кое-какое впечатление. И это были не совсем безосновательные выводы.

Сначала, похоже, просто повинуясь просьбе Олесиной мамы, навязавшей ему глупую девчонку, Виктор, явно, хотел побыстрее от неё отделаться. Олесе приходилось буквально бежать за ним, чтобы не отставать, а он словно и не замечал этого. Но в один прекрасный момент, когда она, по наивности, чуть было не облокотилась на грязные перила, он буквально оттащил её от них в самую последнюю секунду. И Олеся ещё долго не могла сдержать улыбки, вспоминая об этом.

Некоторое время спустя Виктор перестал нестись вперёд, как сумасшедший, и пошёл рядом с ней. А под конец уже сама Олеся оказалась впереди, и он изредка, очень-очень легко и ненавязчиво, касался её руки или талии, чтобы направить её в нужную сторону.

Олеся старалась пошире распахивать свои наивные невинные глаза, чтобы скрыть усмешку. Бедный Виктор!.. Она прекрасно понимала, что он, разумеется, делал всё это безо всякого злого умысла, и, наверное, даже и не догадывался о том, что эта глупенькая маленькая девочка на самом деле прекрасно всё чувствует и замечает. Ведь она была для него всего лишь красивым ребёнком, которого нужно было в целости и сохранности вернуть обратно маме…

В душе Олесе было очень жаль его. Любой хороший мужчина заслуживает достойной его женщины, которая смогла бы понять и поддержать его. И Олеся интуитивно понимала, что все его проблемы во взаимоотношениях с другими людьми, о которых рассказывала ей мама, тоже не от хорошей жизни. Очень редко, какой человек может получать удовольствие от одиночества. И Олеся прекрасно видела, что Виктор – не из их числа. Насколько она могла судить, жизнь должна была казаться ему серой и беспросветной. В ней существовала только одна лишь радость – любимая работа. Поэтому он так принципиален и придирчив, легко идёт на конфликт, - просто это единственный выход для скопившихся внутри чувств и эмоций. И полпачки сигарет за три часа, - как заметила Олеся, - были выкурены тоже, явно, не от переизбытка счастья. И ей было очень жаль, что такой умный мужчина сознательно губит себя. Только потому, что он так и не сумел найти достойной себя женщины. Право, очень жаль…

Под конец экскурсии, продемонстрировав Олесе практически весь завод, Виктор хотел поначалу просто показать ей вход в заводоуправление. Но в самый последний момент он вдруг почему-то передумал и решил проводить её до самого маминого кабинета, сославшись на то, что ему, якобы, тоже нужно забежать к какому-то начальнику, сидящему в том же здании.

С мамой они столкнулись в коридоре, - она куда-то выходила с какими-то документами. Пока она благодарила Виктора и прощалась с ним, в том же самом коридоре показался редактор. И Олеся, к стыду своему, поначалу просто не узнала его. Во-первых, у неё вообще была очень плохая память на лица, а во-вторых, единственный раз в жизни Олеся видела его сидящим за столом и просто не смогла сразу же сориентироваться и сообразить, что это – тот же самый человек. Просто она услышала, что мама с кем-то поздоровалась, и оглянулась. Человек, остановившийся в паре метров от неё, показался ей смутно знакомым. Но лишь несколько секунд спустя Олеся сообразила, кто это, и догадалась поспешно поздороваться.

Не обращая, казалось бы, никакого внимания на окружающих их людей, редактор знаком подозвал Олесю к себе. Она подошла, - ужасно смущаясь и на негнущихся ногах, - но при этом изо всех сил старясь не показывать своего состояния. Он зачем-то схватил Олесю за руку, чем привёл её в ещё большее недоумение, и спросил, как у неё дела. При этом он говорил так невнятно, что она с трудом улавливала смысл его слов. Олеся объяснила ему, что уже собрала весь необходимый материал, и за выходные, - а в этот день была пятница, - всё, как следует, обдумает и напишет статью.

Дальше начало происходить что-то, не совсем понятное, истинный смысл чего Олеся сможет уловить лишь несколько месяцев спустя. Пока она объясняла ему всё это, редактор просто смотрел на неё, улыбался, не разжимая тонких губ, - какой-то странной улыбкой, которая, признаться честно, смутила её ещё больше, - и молчал. Олеся даже не поняла в тот миг толком, слышал ли он вообще то, о чём она ему рассказывала. Забеспокоившись по этому поводу, она снова начала что-то говорить, потом замолчала, поскольку добавить к уже сказанному было почти что нечего. Олеся ожидала хоть какой-то реакции на свои слова. Но редактор по-прежнему лишь улыбался и молчал, крепко сжимая её руку. И Олеся, попросту не зная, как вообще вести себя в такой дурацкой ситуации, тоже растянула губы в улыбке и замолчала. Пауза затягивалась… Некоторое время спустя Олеся почувствовала, что губы у неё онемели и начали дрожать, и заподозрила, что её лучезарная улыбка может стать от этого не слишком естественной. Тогда она снова начала что-то говорить, - просто для того, чтобы прекратить это странное слишком затянувшееся молчание. Но редактор по-прежнему улыбался, держал её за руку и безмолвствовал. И она совсем было растерялась.

В принципе, их разговор давно уже был закончен. И полностью зашёл в тупик. Пора уже было ему сказать нечто, вроде: «Ну, ладно, всего хорошего, до понедельника!..» Но он продолжал молчать, словно воды в рот набрал, крепко сжимая при этом Олесину руку, а её словарный запас, как выяснилось, тоже имел свои пределы. В общем, Олеся окончательно впала в ступор и уже начала мечтать о том, чтобы попросту провалиться сквозь землю.

К счастью, ситуацию спасла мама. Почувствовав, видимо, что происходит нечто странное, она подошла к ним и помогла Олесе, с горем пополам, распрощаться с её вероятным будущим начальником. Олеся сделала это с явным облегчением и поспешно юркнула в мамин кабинет, который, к счастью, находился практически рядом.

Эта вторая встреча оставила в её душе странное впечатление. Но всё-таки, несмотря ни на что, редактор ей понравился, хотя она даже и сама себе не смогла бы объяснить толком, чем именно. Олеся вообще не понимала, что происходит с ней в последние дни, и почему все люди, с которыми сталкивает её судьба, вызывают у неё теперь одни только положительные эмоции. Просто, видимо, в её жизни действительно началась светлая полоса.

А самое главное при этом было то, что она больше не плакала. Она хотела жить и была переполнена самыми радужными планами на будущее.

К счастью для самой себя, она тогда ещё даже и не догадывалась о том, что ждёт её впереди.

* * *

В понедельник, девятого апреля, Олеся принесла редактору, - она, наконец-то, узнала, то его фамилия Родионов, - готовую статью. Он прочитал её; после этого он очень долго и непонятно что-то ей объяснял, и Олеся, сидевшая всё это время, как на иголках, так и не поняла, понравилось ему или же нет. В конце концов, он велел ей писать заявление о приёме на работу. Судя по этому, Олеся осмелилась предположить, что статья ему всё-таки понравилась. По крайней мере, заявление он подписал и отправил её оформляться в отдел кадров.

Как Олеся узнала уже позже, после её ухода Родионов побежал с её статьёй к самой опытной сотруднице редакции Татьяне Викторовне Хмаро. Видимо, для того, чтобы посоветоваться, сможет ли девушка, подготовившая такой материал, работать в их коллективе. Татьяна Викторовна, к которой обычно прикрепляли всех новичков с целью их обучения и помощи в акклиматизации на новом месте, вынесла свой вердикт, поведав, что эта девушка пишет гораздо лучше той, которая работала у них до неё. Успокоенный её словами, Родионов вернулся в свой кабинет и стал ждать прихода новой сотрудницы.

Вообще, как Олеся узнала уже гораздо позже, её появление в редакции вызвало самый настоящий фурор. В первую очередь, потому, что все её сотрудники давно и хорошо знали Олесину маму, но никто и никогда не слышал о наличии у неё дочери, да ещё и обладающей определёнными способностями. Кроме делопроизводителя Натальи Александровны, у которой тоже была девочка примерно такого же возраста, доставлявшая ей немало хлопот своими выходками, и поэтому Наталья всегда удивлялась тому, что Олесина мама не ведает никаких особых проблем со своей тоже уже почти совсем взрослой дочерью.

Она была единственная, с кем мама поделилась кое-какой информацией и рассказала, зачем именно заходила в редакцию несколько дней назад. Поведала она также и о том, что натолкнул её на эту более чем странную мысль разговор с корреспонденткой Разживиной, с которой они как-то случайно встретились в транспорте. Поэтому, когда не слишком умная и лицемерная Разживина после Олесиного ухода громче всех начала удивляться и спрашивать, кто же это такая, и зачем она сюда приходила, Наталья Александровна всё-таки не выдержала и во всеуслышание заявила Людмиле Ивановне, чтобы она перестала лицемерить, поскольку это именно она посоветовала Олесиной маме привести её сюда. После этого бедная Разживина прикусила язык.

Олеся была очень наивна и лишь гораздо позже узнала о том, что лицемерие и двуличие было у этих милых людей в крови, так что на самом деле странное поведение Людмилы Ивановны никого не удивило и уж, тем более, не шокировало. Более того, никто и не ожидал от неё ничего другого. А вот странная и непонятная откровенность Натальи Александровны, напротив, всех неприятно удивила и поразила.

Впрочем, Наталья Александровна была в этой редакции кем-то вроде белой вороны, так что об этом инциденте на самом деле очень быстро забыли, как о чём-то совершенно несущественном и не стоящем особого внимания.

В отделе кадров Олесю ожидал неприятный сюрприз. Его начальник, прочитав Олесино заявление, попросту отказался его подписывать. Он сказал, что на эту должность можно взять только человека с высшим образованием, а у неё его нет. И напрасно другие сотрудники отдела кадров, - так же, разумеется, прекрасно знающие Олесину маму, - пытались напомнить ему о том, что у большинства сотрудников этой редакции поначалу вообще не было никакого образования. Они попадали в редакцию прямо из цеха, - что называется, от станка. И лишь уже потом, в процессе работы, понимая, что их жизнь, по всей видимости, отныне будет связана с журналистикой, заканчивали институты. Но начальник был неумолим. Он просто упёрся рогом в землю и не желал сдаваться.

Как Олеся поняла уже позже, его поведение на самом деле было чистым идиотизмом и просто стремлением немного поиздеваться и поиграть на нервах. Ему, как никому другому, было прекрасно известно, что высшее образование действительно вовсе не является необходимым условием для приёма на эту работу. И, если редактор газеты берёт человека, у которого оно отсутствует, значит, он имеет для этого достаточно веские основания. И он, как начальник отдела кадров, был просто обязан подписать заявление. Но почему бы слегка не покуражиться, раз выпала такая прекрасная возможность?..

Но тогда Олеся ещё ни о чём подобном не догадывалась. Донельзя расстроенная и обескураженная, она вернулась обратно в кабинет Родионова и обо всём ему рассказала. И тут – в первый и в последний, кстати, раз за всё время их знакомства – Родионов повёл себя именно так, как должен был вести себя надёжный и властный начальник, способный постоять за своих людей. Он велел ей оставаться в редакции, а сам отправился в отдел кадров. Там он, по свидетельству очевидцев, стукнул кулаком по столу и заявил начальнику, что тот однажды уже сумел подсунуть ему девушку с высшим образованием, не умеющую даже ручку в руках держать, от которой им с превеликим трудом удалось избавиться. Больше им в газете таких чудес не надо. Они нашли новую девушку, - пусть и без образования, но зато умеющую и желающую писать, - и возьмут её, даже если ему придётся ради этого дойти до самого директора завода. Родионов заявил ошарашенному и напуганному таким пространным монологом начальнику отдела кадров, что он уже подписал заявление, дал человеку слово, что возьмёт его на работу, и забирать его назад не собирается.

Вся эта тирада была более, чем странной в устах редактора, которого, как уже позже узнает Олеся и даже сумеет убедиться в этом на собственном опыте, все на заводе знали, как человека совершенно бессловесного, безобидного и абсолютно безвольного. И тем большее впечатление она произвела на начальника отдела кадров, который тут же велел своим сотрудникам связаться с Олесей и вызвать её к нему. А когда она появилась, он просто молча и без комментариев подписал её заявление и отправил её оформляться. Но на этот раз Родионов больше не пустил это дело на самотёк и, к великому удивлению всех, кто его знал, лично обошёл с Олесей все необходимые кабинеты.

И это лишний раз подтверждало, как он хотел, чтобы эта новая сотрудница появилась в их коллективе…

В общем, почти весь первый день ушёл на оформление. А на следующее утро Олесе, рвущейся в бой и желающей поскорее заслужить давно мерещившиеся лавры, дали старые подшивки и велели полистать их, чтобы вообще хотя бы быть в курсе того, о чём пишут в этой газете. Олеся честно пыталась заниматься этим почти целый день, хотя уже через полчаса ей захотелось буквально завыть от тоски. Конечно же, она понимала, - разумом, - что никто не пошлёт её сразу же на передовую и не потребует репортажа с баррикад. Да и сама газета, в которую попала Олеся, была совсем другого типа. Но всё-таки ей хотелось чего-то большего, чем чтение пожелтевших от времени листков. А она пока просто не знала, с чего начать.

На самом деле это была необычайно скучная газетёнка, что греха таить, но Олеся всё равно была безумно счастлива, что ей удалось сюда попасть. И она надеялась многому научиться здесь, почерпнуть необходимого опыта и двинуться дальше.

В целом, все сотрудники редакции приняли её очень доброжелательно. Даже слишком доброжелательно. Лишь много месяцев спустя Олеся поймёт, что скрывалось за их сахарными улыбками и елейными словечками. А пока они все просто делали вид, будто приняли её в свой тесный коллектив с распростёртыми объятиями. Просто потому, что они все, без сомнения, обратили внимание на странный и даже подозрительный энтузиазм своего непосредственного начальника и решили подождать, пока новая сотрудница сама совершит какую-нибудь непоправимую ошибку, после которой от неё можно будет тихо и без особого шума избавиться.

Всё дело было в том, что дружный коллектив газеты «Заводская жизнь» практически целиком и полностью состоял из евреев. Исключений было немного: делопроизводитель Наталья Александровна, которая, в общем-то, никому не мешала, поскольку все считали её существом, находящимся гораздо ниже их по положению, да ещё один молодой сотрудник по имени Георг. Олеся пока видела его лишь мельком, поскольку сейчас он был занят тем, что писал книгу об истории завода, и в редакции почти не появлялся. Да ещё и сам редактор. Но Родионов, несмотря на всё своё внешнее кажущееся бессилие, всё-таки был фигурой, от которой так просто не избавишься, а Гера, вопреки тому, что по паспорту был русским, имел настолько типично еврейскую внешность, что все остальные, видимо, попросту принимали его за своего. К тому же, пожилые сотрудницы редакции давно и хорошо знали его маму, - тоже русскую по паспорту и, вне всякого сомнения, еврейку по внешности и по натуре, хотя она и отрицала это с пеной у рта, - и дружили с нею. У них был хороший сплочённый коллектив, в который Олеся, увы, явно, совершенно не вписывалась. И не только потому, что она была другой национальности. Всё, увы, было гораздо проще. На заводе вскоре ожидалось большое сокращение, и пожилые сотрудницы, неумолимо приближающиеся к пенсионному возрасту или даже уже давно перешагнувшие через него, прекрасно понимали, какая им грозит опасность. А Олеся была прекрасным кандидатом на вылет в случае необходимости. Не станет её, - и можно будет просто сократить свободную ставку, не увольняя никого из основных сотрудников. И никого из их дружного коллектива это тогда никоим образом не заденет.

Вот только нужно было выждать время, когда глупая девчонка сама совершит какую-нибудь непоправимую ошибку, с помощью которой можно будет настроить редактора против неё. И они были на все сто процентов уверены, что, рано или поздно, это обязательно произойдёт.

Они не ошиблись в своих предположениях.

Кстати, как это ни странно, но редактор не поручил Татьяне Викторовне Хмаро шефство над Олесей, как это бывало обычно. Вместо этого он объявил, что будет учить её сам, и самолично подготовит из неё хорошего специалиста. Всех это очень удивило, а Олесю, не особенно пока ещё вникшую в смысл происходящего, несказанно обрадовало. Татьяна Викторовна вполне соответствовала своей довольно-таки странной фамилии, и Олеся вовсе не горела желанием попасть под её опеку.

Что же касается самого Родионова, то, чем больше Олеся имела с ним дело, тем сильнее он ей нравился. Хотя не надо было обладать потрясающей интуицией, чтобы понять, что здесь, в редакции, его не особенно любили. Самой же Олесе он показался неплохим человеком, хотя его ещё нужно было понять. Но ей, в силу её просто уникальной наивности, казалось, что за пару дней знакомства она поняла его лучше, чем все остальные за много лет общения.

У Родионова была настолько своеобразная манера вести разговор с людьми, что они просто терялись в его присутствии и не знали, как быть. Примерно то же самое происходило поначалу и с Олесей. Но она довольно быстро приспособилась к этому и даже стала находить его интересным, главным образом, потому, что он не был злым и вредным и хорошо к ней относился.

Делопроизводитель Наталья Александровна, на которую здесь никто особенно не обращал внимания, - а ей очень хотелось бы, чтобы хоть кто-то уважал её и ценил её мнение, - с самого начала попыталась сделать Олесю поверенной своих тайн. О Родионове она отзывалась очень плохо, и Олесе было не слишком приятно это слышать, но она пока ни во что не вмешивалась, - просто наблюдала за всем со стороны, слушала и наматывала на ус. Наталья Александровна говорила Олесе, что Родионов на самом деле – круглый идиот, не знающий даже, о чём вообще в газете пишут, и уверяла, что все остальные сотрудники его ни в грош не ставят. Но, насколько Олеся смогла убедиться за первые же пару дней, это было не совсем верно. Тихий, спокойный, со своими не совсем безобидными странностями, - Родионов, никогда и ни на кого не повысивший голос, тем не менее, всё держал в своих руках. Он действительно практически никогда ни во что не вмешивался, но последнее слово всегда оставалось за ним, и все это знали. Именно поэтому в первое время остальные сотрудники не обижали Олесю и изо всех сил делали вид, будто она им очень нравится, - хотя сама Олеся, по наивности, тогда ещё об этом не догадывалась. Но интуитивно она чувствовала, что всё будет именно так, как он скажет, и поэтому, как начальник, он показался ей довольно-таки надёжным. А кроме того, он был просто интересен ей, как человек.

Разговаривая с ним, никогда нельзя было понять, шутит он или говорит серьёзно. Но, если внимательно присмотреться к его лицу, можно было уловить едва заметную улыбку, смысл которой всегда оставался тайной для окружающих. И глаза у него, по крайней мере, были добрые, - разве что чуть насмешливые. К тому же, Олесе не потребовалось много времени, чтобы сделать одно интересное открытие: у редактора были просто потрясающие для шестидесятилетнего человека ресницы. Чёрные, длинные, густые и пушистые, - любая девчонка умерла бы от зависти. В общем, если учитывать, что Олеся всегда старалась заглянуть в самую душу человека и разглядеть его сущность, то Родионов являлся для неё довольно интересным объектом для исследования.

И Олеся уже сейчас, предвосхищая события, со страхом думала о том, что будет, если у неё ничего не получится. Ведь тогда она попросту безумно разочарует его. Точно так же она, глупая, уже жалела его, - на тот случай, если у неё всё сложится удачно. Ведь тогда она полагала, что, рано или поздно, уйдёт в другую газету, и он будет очень расстроен…

К несчастью для Олеси, люди, относившиеся к ней по-доброму, очень редко встречались на её пути, и поэтому, когда подобное всё-таки происходило, она была готова отдать им всю свою душу. И она уже чувствовала, что скоро будет смотреть на редактора влюблёнными глазами и ловить каждое его слово. А впрочем, ей уже и сейчас приходилось ловить каждое его слово. У Родионова был один очень серьёзный недостаток, возможно, являющийся уже следствием его достаточно преклонного возраста: он очень медленно соображал, и ему необходимо было дать время на то, чтобы переварить полученную информацию. Всех остальных сотрудников, особенно, Наталью Александровну, это ужасно раздражало. А Олесю, наоборот, забавляло. Когда человек, с которым ей приходилось иметь дело, соображал быстро, а она сама, например, сильно волновалась, ей приходилось напрягаться, чтобы поспевать за ним и не выглядеть при этом круглой идиоткой. В результате чего она довольно быстро уставала: и морально, и физически. А тут, пока он всё обдумает, Олеся успевала полностью расслабиться и даже отдохнуть. К тому же, на самом деле Родионов был далеко не глуп, вопреки всем завереньям его подчинённых, и Олеся сразу же сумела это понять.

На второй день, устав листать подшивки старых газет, Олеся вошла в кабинет Родионова и прямо потребовала дать ей какое-нибудь задание. Он немного подумал и сказал, что в одном из цехов работает художником-оформителем его старинный приятель, очень интересный человек, о котором давно уже следовало бы написать.

Олеся обрадовано кинулась исполнять это задание. Но, увы, здесь её ждал полнейший облом. Несмотря на то, что её мама предварительно переговорила с председателем цехового комитета, попросила познакомить её с этим художником и уговорить его дать интервью, этот человек наотрез отказался беседовать с корреспондентом. И не помогла ни её молодость, ни красота, ни короткая юбка, ни просьбы и уговоры. Упрямый художник не желал даже слышать об интервью, хотя хорошо отзывался о газете в целом и даже назвал Родионова своим лучшим другом. На него никоим образом не повлияло даже требование предцехкома.

Рассказывая, - вкратце, естественно, чтобы не показать всю степень своего унижения, - об этом редактору, Олеся едва сдерживала слёзы. Но тот был возмущён до глубины души, - и вовсе не неудачей своей юной сотрудницы, а тем, что этот художник отказался разговаривать с ней. И заявил, что Олеся ни в коем случае никогда и никого не должна просить об одолжении. Мол, это они сами должны мечтать о том, чтобы попасть на страницы газеты, и умолять взять у них интервью, а никак не корреспонденты должны унижаться перед ними.

К сожалению, Олеся уже тогда поняла, что Родионов не совсем реально представляет себе сложившуюся на заводе ситуацию. Ни один человек – начиная от начальников и заканчивая последними разнорабочими – не желал по доброй воле светиться на страницах этой газеты. Об интервью с любым из них приходилось не просто просить, - требовалось пускать в ход все связи, которые имелись. Благо, что Олесину маму знал весь завод, и только благодаря этому ей удавалось добывать материалы, над которыми потом охали и ахали сотрудники редакции во главе с Родионовым. Но, если бы не мамины связи, если бы не помощь её знакомых, - листать бы ей, несчастной, подшивки до второго пришествия!..

После такого неудачного начала Олеся, естественно, впала в полнейшую панику. В голове появились жуткие мысли. Какой-то противный внутренний голосок постоянно нашёптывал ей: «Господи, дурочка, что же ты делаешь?.. Ты – скромная, стеснительная, робкая, замкнутая!.. Ну, какая из тебя выйдет журналистка?! Ты только посмотри на своих коллег, - какие они наглые, крикливые, смелые!.. Так какого же чёрта ты взялась за дело, которое тебе, явно, не по плечу?.. Тебе, что, делать нечего?.. Всё равно ничего у тебя не выйдет!.. Всё равно через два месяца, - а оформлена она была пока временно, с испытательным сроком, на два месяца, - ты или сама уйдёшь, потому что не выдержишь такого напряжения, или же тебе просто придётся это сделать, поскольку все поймут, что ты здесь не на своём месте!.. Так зачем же тебе мучиться эти два месяца и трепать себе нервы, если по истечении этого срока тебе всё равно одна прямая дорога – в цех?..»

Но уже на следующий день, - благодаря помощи кого-то из маминых знакомых, разумеется, - Олесе удалось подготовить прекрасный производственный материал об экспериментальном цехе. Когда она сдала его, в редакции все просто рты пооткрывали, поскольку не ожидали от неё такой прыти. Родионов был в немом восторге. Теперь он даже и не сомневался в том, что его новую сотрудницу ждёт прекрасное и великое будущее, о чём сразу же во всеуслышание и заявил в присутствии всех остальных. Олеся была польщена и просто до безобразия счастлива. И никогда больше не оглядывалась назад.

Все её сомнения оказались просто ерундой. Она была прирождённой журналисткой. Ей нравилось писать, и это было смыслом её жизни. Впервые за свои почти девятнадцать лет, она чувствовала, что живёт, а не просто существует; она знала, что выполняет важное и нужное дело, а не просто коптит небо. Олеся нашла, наконец-то, своё признание. И она была до безумия счастлива, даже и не подозревая о том, какие тучи сгущаются над её несчастной головой.

Помимо работы непосредственно в газете, Олеся очень много писала для себя. Она даже начала вести дневник, в котором описывала все свои чувства и ощущения; она пыталась переделать несколько своих детских романов на взрослый лад. Поскольку на работе у неё оставалось довольно много свободного времени, она перетащила на свой стол старую механическую печатную машинку, уже много лет валявшуюся где-то в углу, и, чтобы не загружать не слишком грамотных машинисток работой, печатала все свои статьи сама. А также умудрялась, пока этого никто не видит, перепечатывать и свои личные записи. Правда, тут она совершила глупейшую ошибку, которую действительно можно было допустить только в восемнадцать лет. По простоте душевной, она почему-то свято верила в то, что никто не посмеет без её разрешения залезть в её стол, и поэтому оставляла свои записи прямо в нём. Именно это, в конце концов, её и погубило.

Но всё это будет гораздо позже. Хотя всего лишь одна страничка её дневника может наглядно показать, какой наивной и глупой девочкой она была.

«Интересная штука – человеческая память, - писала Олеся. – Когда я впервые увидела Виктора, он, не скрою, произвёл на меня некоторое впечатление, и пару дней после этого я не могла о нём не думать. А потом всё как-то позабылось. Правда, мне хотелось его увидеть, - совсем чуть-чуть, но всё-таки хотелось. Меня очень интересует, что он думает обо мне, и чувствует ли он хоть немного то же самое, что ощущаю я? Точнее говоря, видит ли он во мне женщину, или же я для него просто дочка одной из бывших его работниц? Наверное, это нелепо, но меня любой мужчина интересует только с одной точки зрения: насколько он мне подходит, и насколько мне удалось произвести на него благоприятное впечатление?

Эх, Виктор, Виктор!.. Приходит ли тебе в голову, что ты ещё очень даже ничего, и ещё способен понравиться самовлюблённой восемнадцатилетней девчонке, которая многое отдала бы за то, чтобы узнать, что творится в твоей голове? И всё это даже несмотря на то, что она не имеет в отношении тебя никаких серьёзных намерений. Эта глупая эгоистичная девочка просто искренне желает, чтобы мужчины штабелями падали на её пути, и не угомонится, пока не достигнет своего. А ты, вдобавок ко всему, имел несчастье ей понравиться. Эх, Виктор, Виктор!..

Мне каждую ночь снятся эротические сны. С одной стороны, занимаясь во сне любовью, я испытываю, наверное, все те же самые ощущения, что и любая нормальная женщина наяву. Конечно, мне этого ужасно мало, но, по крайней мере, я получаю хоть какую-то элементарную разрядку. Оргазм – самое потрясающее ощущение на свете. Без этого я, наверное, уже не смогла бы жить. Считается, что мужчина всегда хочет, но не всегда может, а женщина всегда может, но не всегда хочет. Я этого не могу понять. В идеале, я мечтаю вообще не вылезать из постели, - и мне кажется, что мне всё равно будет мало. Я просто мечтаю о любви. Хорошо это или нет для женщины, - иметь такую вот обострённую чувственность, - или же предпочтительно, чтобы она была фригидной?.. Мне трудно пока судить об этом. Я думаю, что всё зависит от мужчины. Если он достаточно умён, он сумеет это оценить. Но у меня создаётся впечатление, что большинство мужчин – попросту ослы, искренне уверенные в том, что надёжность женщины прямо противоположна её темпераменту. Если холодная, - значит, будет верной до гроба. А если не стесняется признаться, что испытывает определённые желания, - значит, шлюха, от которой следует держаться подальше. Вот так.

Виктор, ты думаешь обо мне? Доставь мне такое удовольствие!..»

Могла ли Олеся только догадываться тогда о том, что эти глупые и, в общем-то, совершенно невинные, с точки зрения любого нормального человека, строчки сломают ей жизнь?.. Рассуждения наивной восемнадцатилетней девочки о сексе… Всего лишь повествование о своих снах… Всего лишь детские мечты… Так могла ли ей тогда хотя бы прийти в голову мысль о том, что взрослые и не слишком порядочные люди, прочитав эти строчки, сделают безапелляционный вывод о её полнейшей испорченности и развращённости, разрушат её судьбу, лишат её не просто работы, а смысла жизни, попытаются отнять любимого человека, - якобы, потому, что она, такая грязная и испорченная, просто не достойна его, такого светлого и чистого?..

Олеся тогда всего лишь грезила о любви, признаваясь в своих самых тайных мечтах и желаниях одной лишь себе. И, каким бы смешным это ни казалось со стороны, но кто же мог предположить, что эти глупые неосторожные признания обойдутся ей так дорого?..

Но всё это произойдёт гораздо позже. А пока у неё всё было просто замечательно. Слишком уж замечательно, - настолько, что она иногда даже со страхом признавала: это не к добру! Олеся работала в редакции уже недели две. И у неё теперь практически всегда было хорошее настроение, потому что она получала просто физическое удовольствие от того, чем она сейчас занималась. Да, с непривычки она порой очень сильно уставала, - но это была приятная усталость. Как ни странно, но все окружающие относились к ней прекрасно. Олеся сама была без ума от Родионова, несмотря на все его странности. Она была почти влюблена в Виктора, невзирая на то, что он был совершенно не в её вкусе. Всё было просто расчудесно. И ей казалось, что впереди её ждут только самые радужные перспективы…

И ей ещё никогда не было в душе на самом деле так страшно…

Олеся слишком хорошо помнила о том, что до сих пор ей в жизни как-то не слишком везло. То, о чём она мечтала, никогда не сбывалось. И она просто не могла поверить в то, что на этот раз всё складывается совсем иначе. Поэтому ей и было страшно. По-настоящему страшно. Потому что Олеся чувствовала, что, если и на этот раз всё разрушится, как очередной карточный домик, то она этого просто не перенесёт.

К тому же, к сожалению, даже в этой бочке мёда была своя ложка дёгтя. Олесе казалось, - и не совсем без оснований, - что мама почему-то не слишком рада её успехам. Конечно, ей, без сомнения, льстило, что её дочь со всех сторон расхваливают, но никто всерьёз, похоже, не верил, что Олеся пишет свои статьи сама, без посторонней помощи. Знакомые постоянно приставали к маме, пытаясь вынудить её признаться, что это она помогает ей. Мама всегда рассказывала об этом со смехом, но Олеся чувствовала, что на самом деле всё это почему-то очень сильно её раздражает.

А ведь ей по-прежнему так хотелось, чтобы мама ею восхищалась!.. Тем более, что сейчас у неё, вроде как, был вполне реальный повод для этого! Но, увы!.. Это навсегда так и останется для неё несбыточной мечтой!..

И в один из этих таких радужных для Олеси дней она очень серьёзно поссорилась с мамой. Хотя она даже и сама не поняла тогда толком, из-за чего. Ну, хоть убей, не поняла!.. Просто день – выходной день – с самого утра как-то не заладился. Мама, по всей видимости, проснулась в плохом настроении, что в последнее время было для неё вовсе не редкостью. И с самого утра безо всякой видимой на то причины начала орать на дочь, в результате чего у самой Олеси тоже с самого утра испортилось настроение. Но она тогда даже и не догадывалась, что это были ещё цветочки!..

Мама вообще почему-то всегда считала себя вправе вымещать свои проблемы именно на Олесе, а та до поры до времени воспринимала это как должное, и ей как-то даже и в голову не приходило, что она имеет право поставить её на место.

Они обе дулись друг на друга до самого обеда. А потом, вроде как, поотошли и вместе отправились гулять с Тишкой. И во время этой прогулки опять разругались вдрызг. Да ещё из-за такой ерунды, о которой и упоминать-то не стоило!..

Обычно мама заходила в магазин, а Олеся с Тишкой ждали её рядом. И такого порядка они придерживались уже даже не месяцы, - годы!.. Но в тот день маме почему-то вдруг пришло в голову, - уж не известно, в шутку или всерьёз, - заявить, что отныне в магазин будет ходить Олеся. А та посмела воспротивиться, сказав, что попросту не знает, что покупать…

Больше всего при этом маму взбесило то, что Олеся, как ей показалось, не испытывает по этому поводу ни малейшего стыда. И это действительно было так!.. Она ходила в магазины в детстве, - и очень даже часто, начиная, кстати, с шести лет, - после рождения брата. Тогда это была её непосредственная обязанность. И в глубине души всегда очень не любила это. Олеся побаивалась грубых продавщиц, которым, казалось, просто доставляло удовольствие издеваться над покупателями, особенно, если они – беззащитные и безответные дети… Не слишком жаловала она и вульгарных размалёванных кассирш, заставляющих часами ждать сдачи, пока, наконец, кто-нибудь из взрослых не соизволит заступиться… До сих пор эти воспоминания чудесного безоблачного детства были так свежи в Олесиной памяти, что магазины она не слишком любила, несмотря на то, что времена изменились, и в самих магазинах всё уже было теперь совсем иначе. Да и отношение к покупателям было теперь совсем другим. Но детские комплексы – это самые страшные комплексы; они частенько остаются на всю жизнь…

А кроме того, Олеся просто действительно не поняла, что за муха укусила сегодня её маму? С какого перепугу она вдруг пошла на принцип, - совершенно, кстати, не нужный в данной ситуации, - и потребовала, чтобы в магазин отправилась Олеся, если обычно, согласно уже сложившемуся многолетнему ритуалу, это всегда делала она сама?.. Похоже, она просто зачем-то решила поиздеваться над дочерью, по обыкновению выплеснув на неё весь скопившийся негатив и своё плохое настроение. По крайней мере, именно такая мысль и пришла Олесе в голову в тот момент, но облегчения ей это, увы, естественно, не принесло…

А мама, словно совсем потеряв голову, вдруг начала орать на всю улицу, что Олеся вообще её в последнее время раздражает, потому что она совершенно безобразно себя ведёт, и ей, то есть, маме, не понятно, чего она вообще добивается таким образом?.. Олеся от несправедливой обиды просто лишилась дара речи. Как раз в последнее время у неё всё шло просто замечательно, и она не замечала каких-то особых изменений в своём поведении, тем более, в худшую сторону. Скорее, напротив, - у неё всегда было теперь хорошее настроение; она больше не плакала в подушку, а улыбалась и искренне радовалась жизни. И она совершенно не понимала, что конкретно имеет в виду её мама, и в чём она в очередной раз перед ней провинилась?..

Тем более, что это её нелепое требование сходить в магазин поначалу выглядело просто как не совсем удачная шутка, и Олеся даже не восприняла его всерьёз. Да она, к тому же, и не знала толком, что им сегодня нужно было купить!.. Если бы она только могла предположить, во что всё это может вылиться в конечном итоге, она, конечно же, не стала бы отказываться и выполнила бы мамину просьбу. Или приказ?.. Или же просто нелепую прихоть, вызванную стремлением зачем-то поставить на место слишком уж опьянённую удачей и счастьем дочь, наглядно показав ей, как мало она на самом деле значит в этом мире…

Олесю всегда связывали с мамой очень странные отношения. С одной стороны, у неё никогда не было никого, ближе мамы, и она безумно её любила. И мама, вне всякого сомнения, тоже очень любила её. Но, то ли она просто не слишком умела показывать свои чувства, то ли просто самой Олесе, в некоторой степени, обделённой и обиженной судьбой, требовалось нечто большее, но она всегда чувствовала себя одинокой и заброшенной. Мама исправно предоставляла ей кров и пищу; она всегда хорошо одевала её, - например, золотые украшения, которые в те времена достать было совсем не просто, появились у Олеси ещё лет в четырнадцать. Но при этом мама всегда была безмерно строга с ней и не прощала ей ни малейшего промаха.

Саша, Олесин брат, воспитывался совершенно иначе. С самого его рождения мама смотрела на него сияющими от умиления глазами, и любой его поступок, - даже очевидная низость и подлость, - почему-то неизменно казался ей верхом совершенства. Она не только никогда не наказывала его, - она никогда даже и не одёргивала его и не повышала на него голос, что бы он ни натворил. Тогда как Олесе влетало по полной программе за один только взгляд, случайно перехваченный мамой и показавшийся ей не слишком ласковым.

Но самым главным разочарованием для Олеси было то, что мама никогда не интересовалась её увлечениями. И даже то, что ребёнок чуть ли не с колыбели что-то писал, не заставляло её ни задуматься над этим, ни заинтересоваться, ни попросить, в конце концов, прочитать что-нибудь из написанного. Более того, Олесе всегда казалось, что маму это по-настоящему раздражает. Да она, в принципе, и не скрывала этого и постоянно открытым текстом заявляла дочери, что она валяет дурака вместо того, чтобы заняться более важными, - с маминой точки зрения, разумеется, - делами. Например, приборкой квартиры или приготовлением обеда. И потребовалось не так уж много времени, чтобы Олеся, будучи очень впечатлительной, действительно начала стесняться и стыдиться своего занятия. Она не могла заставить себя бросить писать, как ни старалась, потому что это было у неё в крови, и в её голове постоянно теснились какие-то неясные мысли и образы. Но она даже сама привыкла считать своё увлечение чем-то несерьёзным и даже постыдным. Она начала тщательно прятать все свои тетрадки, - чтобы, не дай Бог, кто-нибудь случайно не нашёл их и не прочитал, - а на вопрос мамы о том, чем она занимается, смущённо отвечала: «Да так, дурака валяю…»

Олесе было, наверное, лет десять, когда произошёл один просто жуткий случай. Поскольку мама была буквально помешана на чистоте и идеальном порядке, то однажды она вдруг начала требовать, чтобы Олеся разобралась в своём письменном столе и выбросила из него весь лишний хлам. А та, по какой-то причине, не бросилась сразу же выполнять мамино приказание, а пообещала сделать это чуть попозже. Тогда мама подскочила к её столу и с дикими воплями начала всё из него вышвыривать. Олеся присела на свою кровать, со страхом ожидая, чем же всё это закончится…

На то, чтобы вытряхнуть из стола всё его содержимое и потом сложить его обратно, у мамы не ушло и десяти минут, - на самом деле, порядок в нём был практически идеальный, и если что-то и требовалось сделать, то лишь уложить всё это чуть поровнее. Через десять минут мама закончила. Особого лишнего хлама, который можно было бы выбросить, в столе не оказалось… Но маме под руку попались пяток тонких тетрадок, - тех самых, в которых Олеся писала свои «романы». Почти новенькие, чистенькие, даже не измятые ещё тетрадки, в которых она часами выводила свои «каракули», над которыми тряслась, как курица над своим яйцом, и которые, от греха подальше, имела обыкновение прятать под стопку учебников. Именно они и оказались тем самым лишним хламом, который мама посчитала необходимым тут же выкинуть…

Поняв, что собирается сделать её любимая мама, Олеся, попросту не отдавая себе отчёта о том, что творит, вцепилась в эти свои несчастные тетрадки, пытаясь вырвать их у мамы из рук. Она не слышала вопли мамы, обвиняющей её во всех смертных грехах и кроющей матом, - она лишь понимала, что умрёт, но не позволит ей выбросить то, что было для неё в этой жизни самым дорогим. В этих злосчастных, не известно, чем помешавших маме тетрадках заключалась её жизнь; и она прекрасно понимала, что если лишится их сейчас, то ей останется тогда просто лечь и умереть…

Мама орала, - в переводе на русский язык, потому что большая часть её слов цензурными не являлись, - что непременно выбросит этот хлам; что её обсеря-дочь сама виновата в том, что произошло, потому что она не пожелала сама прибраться в своих вещах, и это пришлось делать ей… И теперь она выбросит всё, что посчитает нужным, - и винить в этом Олесе стоит только лишь себя… Олеся молча, сжав зубы, вцепилась обеими руками в тетрадки, не обращая внимания на то, что они мнутся… Но мама, устав орать и требовать, чтобы она разжала руки, просто с силой отшвырнула от себя десятилетнего ребёнка, отлетевшего в сторону и упавшего на кровать, унесла тетрадки на кухню и сделала вид, что выбросила в помойное ведро.

Олеся начала выть, - в голос, обречённо, как смертельно раненный зверь; она чуть ли не билась головой о стену, прекрасно осознавая, что жить ей всё равно больше не для чего… Влетевшая в комнату мама отвесила ей пару пощечин, чтобы она пришла в себя. Но Олеся, вскочив с кровати, с ненавистью бросила в лицо любимой матери, что та выбросила то, что ей было дороже всего на свете, и она никогда ей этого не простит… Но мама отшвырнула её обратно на кровать, грубо велев заткнуться, если она не хочет ещё получить по морде… Олеся рухнула в полнейшем изнеможении, продолжая рыдать в голос и не обращая внимания на не прекращающиеся крики матери… Она потеряла всё, и больше терять ей было нечего…

Мать сходила на кухню, забрала злосчастные теперь уже измятые и изорванные тетрадки, вернулась в комнату и швырнула их в лицо дочери. Какое Олеся испытала при этом облегчение, – словами было просто не описать… Она ещё много-много часов пролежала на кровати, продолжая плакать и поливая горькими слёзами свои записи, а потом, на протяжении многих-многих лет, прятала их так далеко, чтобы даже мама, случайно затеявшая ещё какую-нибудь грандиозную приборку, случайно не отыскала их…

Тот жуткий случай остался в далёком прошлом. Олеся даже почти забыла о нём… Но подсознательно всегда знала, что мама ненавидит её записи и только и ждёт повода, чтобы от них избавиться…

К сожалению, приходится признать, что, если бы мама не была так равнодушна и бесчувственна к увлечениям и способностям дочери, проявившимся у неё чуть ли не с пелёнок, Олесе в дальнейшем было бы гораздо легче жить… Но жизнь сложилась именно так, а не иначе. И тут уж ничего нельзя было поделать…

Отчасти благодаря собственной маме, Олеся росла замкнутой, стеснительной и совершенно не уверенной в себе и в своих силах. Привыкнув прятать свои записи и стесняясь хоть кому-либо их показывать, она впоследствии всегда испытывала мучительный страх, даже когда нужно было просто отдать сочинение на проверку учителю русского языка, - не говоря уже ни о чём другом. Нет, вне всякого сомнения, мама, конечно же, любила её, - по крайней мере, несмотря ни на что, Олеся всегда продолжала надеяться на это, - просто её не слишком устраивал тот факт, что дочь уродилась такой вот странной. И, вместо того, чтобы воспринять это, как должное, помочь ей освоиться в этом мире и поддержать её, она, напротив, постоянно одёргивала Олесю и всегда старалась подчеркнуть все её немыслимые недостатки, благодаря чему она и выросла такой зашуганной, шарахающейся от людей и искренне уверенной в своей собственной неполноценности.

Итак, в большинстве случаев мама попросту никогда не интересовалась тем, что пишет её дочь. Но время от времени, - к счастью, не чаще одного - двух раз в год, - она вдруг заявляла, что желает проверить её школьное сочинение. Это превращалось для Олеси в самый настоящий кошмар, которого она любыми способами пыталась избежать. Олеся просто панически боялась что-либо ей показывать. Потому что её любимая мама обладала просто уникальной способностью найти в любом самом крохотном простеньком сочинении уйму просчётов и недостатков и считала своим святым долгом в слишком откровенной форме, ни капли не желая щадить её и без того довольно потрёпанную психику, указать ей на них. И тогда Олесе вообще хотелось умереть…

А потом у её брата появились в школе проблемы с русским языком. У него, к сожалению, - в отличие от старшей сестры, - не было к этому предмету ни малейших способностей. Мальчик, не прочитавший в своей жизни ни единой книги, рос совершенно безграмотным, и связать пару слов для него было настоящей проблемой. И мама, которую Олеся буквально боготворила, нашла превосходный выход из сложившейся ситуации. Всё чаще дочь слышала от неё такие слова: «Помоги Саше написать сочинение, иначе я не буду с тобой разговаривать!» Это был не просто шантаж; это было какое-то откровенное изощрённое издевательство. Самый близкий человек, прекрасно знающий, что, кроме него, у Олеси в целом мире никого нет, запросто ставил её перед таким выбором, ни на миг не задумываясь о её чувствах. А «не буду с тобой разговаривать», в понятии мамы, заключалось в том, что она неделями не говорила своей дочери ни слова, а любые попытки той обратиться к ней по какому-либо вопросу натыкались на вопли, оскорбления и обзывательства…

И чем дальше, тем было всё хуже…

Когда брат учился в старших классах, домашние задания становились всё труднее, и мама попросту безапелляционно требовала, чтобы Олеся делала их за него. Она заставляла её писать все сочинения, заданные её сыну на дом, мотивируя это тем, что Саша писать не умеет, а для самой Олеси это – пару пустяков. Если же она осмеливалась отказаться от выпавшей на её долю чести, мама устраивала ужасные жуткие истерики, орала на неё и называла её бессовестной и неблагодарной. Олеся жила в постоянном ужасе перед этими регулярными скандалами, но покорно согласиться каждый раз делать за брата домашнее задание просто не могла. И дело тут было даже не в её собственной лени или эгоизме, - она не могла делать это чисто физически. Её мама, наблюдая за тем, как дочь систематически «марает бумагу», полагала, что для неё это элементарно. Но на самом деле для того, чтобы хоть что-то написать, Олесе необходимо было пропустить всё это через себя, прочувствовать, пережить. Её дорогая мама даже и не представляла себе, насколько это на самом деле тяжело. Особенно, если заранее осознавать, как тщательно твоё сочинение будет разобрано потом самой мамой, как безжалостно будут раскритикованы все его недостатки, и как много будет высказано различных советов и «добрых» пожеланий…

Словно её сынишке удалось бы написать лучше!..

Но самая главная проблема заключалась в том, что у Олеси были очень плохие отношения с братом. Он рос самым настоящим идиотом, постоянно издевающимся над ней за надёжной маминой спиной, и у Олеси, естественно, просто душа к нему не поворачивалась. Саша вёл себя с ней по-свински, разговаривал по-хамски, и, в принципе, вообще относился к ней так, словно она была полнейшим ничтожеством, - даром, что Олеся была почти на шесть лет старше него!.. Никто и никогда не смел вести себя с нею так, как это делал её родной брат. Да она попросту убила бы любого другого человека, если бы он только попробовал разговаривать с ней в таком тоне!.. А Саше всё сходило с рук. Он творил, что хотел, пользуясь при этом безоговорочной поддержкой матери, которая, ошибочно всё ещё считая его маленьким и глупеньким, смотрела на все его выходки сквозь пальцы. Скорее, наоборот, они почему-то всегда умиляли её и приводили в восторг, словно подчёркивая уникальность и исключительность её любимого сына. Ей всегда казалось, что в нём есть нечто необыкновенное, что отличает его от всех остальных детей. Дурной характер своего младшего сына их мама почему-то воспринимала как нечто донельзя забавное, вполне естественное и само собой разумеющееся. Его постоянные неконтролируемые вспышки ярости вызывали блаженную улыбку на её устах, а вопли и истерики – чуть ли не слёзы умиления таким чудесным славным малышом. И она никак, - ну, хоть убей!.. – не могла понять, почему злобная, вредная и ненавистная старшая дочь смеет обижаться и сердиться на её милого крошечного мальчика, - такого доброго, такого ласкового, - в отличие от самой Олеси, разумеется, - никому ещё в своей жизни не причинившего никакого вреда…

Вот уж, воистину, - материнская любовь порою бывает попросту слепа и безумна. Не обращая ни малейшего внимания на нешуточные страдания старшей дочери, мама старалась обеспечить своему долгожданному и желанному маленькому принцу сказочную жизнь без забот и проблем. Потом, спустя много лет, она на словах будет раскаиваться в этом. Но сейчас ей даже и в голову не могло прийти, что её нежный покладистый мальчик однажды может послать её очень – очень далеко, тогда как неуступчивая и грубая старшая дочь окажется надёжной опорой…

Правда, наверное, никакая самая прочная опора не способна выдерживать бесконечную нагрузку. Рано или поздно она всё же надломится. Так произошло однажды и у них. Но всё это случится ещё только лет через пятнадцать, так что пока говорить об этом было попросту рано…

Последние годы, не в силах хоть как-то изменить ситуацию и просто молча страдая, Олеся старалась поменьше иметь дело со своим младшим братцем. Но даже это было невозможно, потому что мама, под угрозой очередной ссоры с непокорной дочерью, буквально требовала от неё, чтобы она наглядно демонстрировала свою любовь к Александру. Но это было просто невозможно! Олеся не выносила его! Чего, например, стоила одна только его фраза, сказанная им однажды после того, как мамочка всё-таки силой заставила Олесю писать за него очередное сочинение!.. Он заявил: «Ну, ты тут пиши, а я пойду пока смотреть «Маски-шоу»!» На Олесино вполне справедливое, на её взгляд, требование остаться и помочь ей, он закатил жуткую истерику, топал ногами и вопил, что ему здесь нечего делать, что это она должна писать за него, а он тут вообще ни при чём!..

И, угадайте, кто оказался виноватым во всей этой ситуации?.. Разумеется, Олеся, - подлая, неблагодарная, ненавистная, сумевшая довести своего маленького братика до такого состояния… Истерика мамы по этому поводу была ещё более громкой и жуткой; оставалось только посочувствовать соседям, которые, наверняка, были её невольными свидетелями… Олесе стало так тошно, что впору просто удавиться… В ней всё просто закипело, и она, как ни старалась, не могла придумать ни одной строчки… Саша преспокойно отправился смотреть телевизор, а у неё над душой стояла мама и орала, орала, орала… И обвиняла свою отвратительную дочь в подлости и чёрной неблагодарности… И грозилась, что, если она непременно не родит очередной шедевр, то просто перестанет существовать для своей любимой мамочки…

Почему-то ей всегда казалось, что, если Олеся целыми днями что-то пишет, то сочинить по заказу нечто выдающееся для неё – пара пустяков. Но на самом деле это было не так. Олеся могла писать только тогда, когда у неё было соответствующее настроение, и о том, что ей было близко по духу и интересно. И поэтому, когда мама смотрела на неё строго и сурово и требовала немедленно рожать шедевры на строго заданную тему, Олеся просто лишалась дара речи и не могла вымолвить ни слова. Но мама никогда в таких случаях не считалась с чувствами старшей дочери, - ведь речь шла о помощи её ненаглядному сокровищу. Она просто безапелляционно требовала, чтобы Олеся села и написала. А в самой Олесе был настолько силён страх перед мамой, перед её постоянной критикой и осуждением, что она просто вообще ни на что в таких случаях была не способна…

Года полтора назад Саше дали в школе задание на дом: сочинить стихотворение на любую тему. И мама сразу же обрадовано заявила, что это сделает Олеся, - ведь для неё это – пара пустяков!.. Она предупредила свою старшую дочь об этом за несколько дней. И эти несколько дней стали для Олеси одним сплошным кошмаром. Мама напоминала ей о своём требовании чуть ли не ежечасно, каждый раз скрупулезно высчитывая, сколько времени у неё ещё осталось на творчество… Олеся ревела ночами напролёт, но, хоть убей, в голове у неё не было ни одной разумной мысли… И ничего из своего, написанного ранее, она тоже не могла им дать. Не известно, какие именно шедевры представляла себе любящая мама,- но Олеся писала тогда исключительно о своих чувствах, о любви и о мечтах об этой прекрасной и сказочной любви, - а это вряд ли могло подойти десятилетнему мальчику…

Мама искренне полагала, что это очень легко: сесть и сочинить!.. Право, какая ерунда!.. Это же для неё элементарно!.. И больше всего Олесю при этом бесило только одно: если это так просто, то почему же тогда она сама не может ничего написать?.. И её дорогую маму совершенно не интересовало при этом, чего самой Олесе стоит каждое написанное стихотворение!.. И уж, тем более, ей, похоже, даже и в голову не приходило, насколько трудно и болезненно было для дочери дать ей почитать свои стихи… Она об этом и не догадывалась. Она просто шла напролом, как танк, сметая со своего пути всех неугодных…

В конце концов, после того, как в последний день мама несколько часов, не выбирая выражений, орала на свою подлую неблагодарную дочь, принципиально не желающую помочь младшему братику, Олеся была попросту вынуждена подобрать ей одно из стихотворений… Никто не знал, чего ей это стоило… И уж, тем более, никакими словами не объяснить, что пришлось пережить Олесе несколько минут спустя, когда её мама, после краткой благодарственной речи, тут же начала критиковать некоторые рифмы, уверяя, что они совершенно не правильные, и их срочно нужно как-нибудь изменить… Ничего страшнее этого для Олеси даже и быть не могло…

И так продолжалось год за годом. И буквально с каждым днём становилось всё хуже и хуже. Порой Олеся просто чувствовала себя загнанной в угол, и совершенно не представляла, как изменить эту жуткую ситуацию…

Это было её самой главное ошибкой, - то, что она на протяжении многих-многих лет терпела подобное отношение к себе со стороны мамы. Ей давно нужно было как-то воспротивиться этому, возразить, устроить истерику, в конце концов, уйти из дома после очередного скандала и не возвращаться, пока её не найдут с милицией… Надо было сделать хоть что-то… А не рыдать часами от беспомощности, давая тем самым дополнительный повод издеваться над собой. А это действительно было самое настоящее издевательство. Но Олеся даже и не пыталась сопротивляться. Она была настолько задавлена маминым авторитетом, что ей даже и в голову не приходило поставить её на место. Всё это она осознает лишь много лет спустя. Повзрослев, оценив всю эту ситуацию с точки зрения взрослого самостоятельного человека, она даже сама будет в ужасе от своей покорности и забитости. Но будет уже слишком поздно.

Ей было на тот момент уже восемнадцать с половиной лет. И у неё была любимая работа. Её статьями восхищался весь завод. А её мама почему-то не радовалась успехам дочери, а с каждым днём всё больше раздражалась и ополчалась на неё. Но Олеся, вместо того, чтобы раз и навсегда поставить её на место и запретить вмешиваться в свою жизнь, лишь по-прежнему мечтала только о том, чтобы мама хоть немного начала гордиться своей дочерью… Но, увы, несмотря на все усилия, ей так и не удавалось этого добиться…

https://rutube.ru/video/d3ee12e7ffce6c66690ef6bee06d59d6/