Часть 2. Глава 2. Господь Бог развлекается

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 2. Глава 2. Господь Бог развлекается…

В один из последних апрельских дней Олеся снова увиделась с Виктором. Мама уже пару недель просила его начертить ей план завода, чтобы ей легче было ориентироваться на таком огромном предприятии, а он, вредный, никак не соглашался. Возможно, он просто побаивался новой встречи с Олесей. Виктор упорно повторял маме, что это запрещено законом, и, если он действительно начертит такой план, и об этом вдруг узнают в охране, то, мол, им всем будет плохо… А потом вдруг сам позвонил маме и сказал, чтобы Олеся пришла к нему и начертила этот план своей рукой с его слов.

Олесе всегда было интересно, о чём думают нормальные женщины при встрече с мужчиной? О том, что зарплату не платят уже полгода? О том, что дома нечего есть? Или о том, что вечером ненавистный муж опять придёт с работы пьяный? Есть ли ещё такие, как она, которые, глядя на мужчину, разговаривая с ним на совершенно посторонние, вроде бы, темы, способны думать только о том, нравится ли им этом человек, переживают, сумели ли они сами произвести на него хорошее впечатление, гадают, какие у него скрытые достоинства и недостатки?.. Задают ли они себе мысленно вопросы о том, есть ли у этого мужчины постоянная подруга, и если есть, то какие их связывают отношения?.. И как конкретно он к этой своей подруге относится?.. Любит ли он её?.. А как он относится к самой Олесе?.. Что он чувствует, находясь рядом с ней? Что он ощущает, случайно дотрагиваясь до неё? Что он вообще испытывает при этом?..

Ведь должен же он хоть что-то чувствовать!.. Не железный же он, в конце концов!..

Олеся не знала, есть ли ещё на этом белом свете женщины, подобные ей? Или же такие странные мысли являются признаком ненормальности и испорченности? Может быть, нормальная порядочная женщина действительно не должна испытывать никаких желаний, чувств и эмоций и обязана быть лишь верной женой и заботливой матерью?.. Иногда все эти размышления просто сводили её с ума. На самом деле Олеся была ещё слишком наивна и чересчур невинна, чтобы разобраться в них, и поэтому совершенно не представляла, как ей следует относиться к своим просыпающимся и требующим выхода желаниям и потребностям.

Мама воспитывала её в этом плане очень строго. В Олесину голову с раннего детства было вбито понятие того, что у порядочной девушки муж должен быть первым и единственным, - другие варианты вообще даже исключаются. И сама Олеся, под маминым влиянием, всё-таки была настроена рано или поздно завести семью с этим любимым и единственным мужем и жить с ним долго и счастливо. Наличие любовников – тем более, до счастливого замужества – напрочь отрицалось. Но в восемнадцать лет в голове уже бушуют самые что ни на есть неприличные мысли и желания, и Олеся, толком ещё и не целовавшаяся ни с кем в своей жизни, не знавшая мужских объятий и прикосновений, в последнее время просто не могла думать ни о чём другом…

Она, признаться, даже и на Родионова смотрела с той же точки зрения, хотя он, вроде бы, по всем меркам, был уже глубоким стариком. А Олесе хотелось видеть в нём мужчину, - хоть и очень пожилого, но всё ещё достаточно интересного. Она чувствовала, что нравится ему, и начинала постигать некоторые прописные истины. Она понемногу осознавала, что женщине, которая нравится, многое прощается и позволяется. А мужчину, который к тебе неравнодушен, всегда можно заставить поступить по-своему. Даже если ему уже шестьдесят два года, и в глазах окружающих он – ветхий старик. Олеся начинала понемногу постигать смысл жизни. В свои неполные девятнадцать она вдруг ощутила себя женщиной и ничего не могла с этим поделать.

Олесе так хотелось помелькать перед Виктором в своём любимом суперкоротком платье, чтобы он сумел по достоинству оценить её красивые ножки, но в тот день, как назло, сильно похолодало, и ей пришлось опять надеть брюки. Но она не стала пока особенно расстраиваться по этому поводу, не сомневаясь в том, что у неё всё ещё впереди, и Виктору ещё непременно посчастливится увидеть её в юбке.

На участке, которым он руководил, его очень сильно не любили. Олеся давно уже знала об этом, но в тот день ощутила это особенно ясно. Когда они проходили мимо его работниц, они провожали его такими взглядами, что ей даже не по себе становилось, - несмотря на то, что эти взгляды предназначались вовсе и не ей. И Олеся невольно подумала о том, что он зря так ведёт себя с людьми, даже и не пытаясь, похоже, хоть как-то наладить отношения со своими подчинёнными. Она ведь по себе знала, как плохо бывает человеку, который не чувствует по отношению к себе совершенно ничего положительного. Только сейчас, устроившись на работу, о которой она всю жизнь мечтала, и почувствовав, что окружающие относятся к ней более или менее доброжелательно, Олеся ощутила себя нормальным человеком и пришла к выводу, что на этом белом свете, возможно, даже стоит жить. А когда тебе уже почти сорок, и ты всю свою жизнь ощущаешь по отношению к себе одну только всеобщую ненависть, это, должно быть, очень тяжело…

Олесе было искренне жаль Виктора. На её взгляд, он был очень интересным человеком. Одним из самых интересных людей, которых она когда-либо встречала. И ей очень хотелось бы помочь ему. Но только вот как?..

Признаться честно, с момента устройства на эту работу Олесино отношение к людям претерпело весьма серьёзные изменения. И, если раньше она искренне полагала, что ненавидит их всех без разбора, - за то, что они, как ей казалось, тоже относятся к ней с ненавистью, - то теперь, когда её повсюду окружали дружелюбные улыбающиеся лица, она готова была полюбить их всех. Уже за одно только то, что они все так хорошо к ней относятся.

С Олесиной точки зрения люди, в общем-то, мало, чем отличались друг от друга. И практически ко всем из них, какими бы они ни были, она всегда относилась одинаково ровно. Очень редко кто-то из них становился для неё чуть более близким, чем все остальные. Иногда – это случалось даже ещё реже – она испытывала к кому-то ненависть. Но всё это были более, чем исключительные случаи. В основном она со всеми держалась одинаково вежливо, сдержанно, не проявляя ни особых привязанностей, ни каких-либо антипатий. Но, не зависимо от того, в каких отношениях она находилась с тем или иным человеком, на «ты» обращалась к нему или на «вы», называла вслух просто по имени или по имени-отчеству, - про себя она каждого из них называла как-то по-своему, вкладывая в это прозвище различные чувства и эмоции, - в зависимости от того, какие ощущения вызывал у неё этот человек.

Например, думая о Викторе, несмотря на то, что вслух она обращалась к нему, естественно, на «вы» и по имени-отчеству, про себя Олеся называла его просто Виктором. Он вызывал у неё приятные ассоциации, несмотря на некоторые свои странности, и действительно нравился ей. И ей тоже очень хотелось бы хоть немного понравиться ему.

Корреспондент Татьяна Викторовна и делопроизводитель Наталья Александровна для неё соответственно были просто Таня и Наташа. Они обе, похоже, относились к ней нормально, и Олеся, в свою очередь, старалась отвечать им тем же самым. И поэтому их имена звучали в её сознании с лёгким оттенком уважения.

А вот к машинистке Соне – в быту Софье Алексеевне – Олеся испытывала жалость, и поэтому её имя звучало в её голове именно с таким выражением. Эта женщина одна воспитывала двоих детей-близнецов. У неё не было ни мужа, ни родственников, ни денег. Поэтому все в редакции её жалели и изо всех сил старались ей помочь, хотя бы добрым словом. И Олеся тоже испытывала к ней искреннюю жалость и сочувствие.

Алексей Ефимович – ответственный секретарь – тоже был для неё просто Алексеем, но это имя звучало в ней вообще безо всякого оттенка. Он, возможно, был умница, хороший парень и всё такое прочее, но как мужчина был Олесе совершенно неинтересен. Кроме того, она знала, что он женат, а значит, даже чисто теоретически не могла видеть в нём потенциальный объект для флирта. К тому же, у него здесь работала мать, - та самая Таня Хмаро, - и он почему-то с самого начала жутко стеснялся Олесю и изо всех сил старался показать ей, что она его нисколько не интересует, как женщина. И делал он это настолько демонстративно, что это могло вызвать у Олеси, прекрасно понимающей, в чём дело, лишь раздражение. Мог бы и не стараться… Он был совершенно не в её вкусе…

Примерно так же вёл себя и Гера – Георг Александрович. Это был ещё один корреспондент, но в редакции он появлялся очень редко, и, честно говоря, Олеся ещё не успела составить о нём определённого мнения. Несомненным было только одно: он ей очень сильно не нравился, потому что обращался к ней свысока и с явным пренебрежением. Пройдёт совсем немного времени, и она вообще переименует его в Герашку. Но всё это будет гораздо позже…

Родионова Олеся даже про себя всегда называла только по фамилии. Хотя здесь, в редакции, между собой все звали его просто «Стасик», вкладывая в эту форму его имени изрядную долю презрения. Но Олеся относилась к нему несколько иначе, чем все остальные, поэтому для неё он был «Родионов». Почему так?.. Она даже и сама толком не знала этого и уж, конечно же, не смогла бы внятно объяснить. Просто ей нравилось, как звучит эта фамилия. И ещё ей нравилось, как редактор, разговаривая с кем-либо по телефону, представлялся: «Родионов». Спокойно, безо всякого выражения и как бы между прочим. Не «Станислав Аркадьевич» и не «Это Родионов», а просто «Родионов». И ничего больше говорить было не надо. Все и так сразу же понимали, с кем имеют дело. И этим всё было сказано.

Корреспондента Разживину Олеся тоже называла по фамилии. Но тоже – с совершенно другим оттенком. К Разживиной она чувствовала лёгкое презрение. Эта женщина была полнейшей бездарностью, и это охотно подтверждали за глаза все остальные. Так, как писала она, отработав в газете уже двадцать лет, мог написать любой школьник. Кроме того, она негласно захватила себе все лёгкие объекты и тряслась над ними в жутком страхе, как бы кто-нибудь их не перехватил, потому что ни о чём более серьёзном она просто не способна была написать.

Самая большая проблема могла заключаться в том, что сама Олеся, не имея пока ни опыта, ни особого умения, тоже не слишком могла пока писать на сложные производственные темы. Следовательно, существовала вполне реальная опасность того, что рано или поздно их интересы могут пересечься. Пока Олеся вела себя очень скромно, но, в силу отсутствия необходимых знаний, она тоже вынуждена была писать о тех же самых объектах, на которые давно и прочно положила глаз Разживина. И она всерьёз опасалась, что однажды они могут из-за этого столкнуться, и тогда дело закончится весьма и весьма плачевно.

Самым лучшим и талантливым корреспондентом в этой газете была Любовь Мееровна Кузьмина. Олеся про себя называла её просто «Минеровна». И всегда очень боялась так исковеркать её отчество вслух. Минеровне было уже далеко за шестьдесят, но выглядела она довольно неплохо для своего возраста. И это легко можно было объяснить тем, что она была замужем за мужчиной, младше её лет на пятнадцать, - так что, видимо, ей невольно приходилось поддерживать форму. Минеровна была высокой и чересчур энергичной, а кроме того, что греха таить, именно она тащила на себе всю газету. К ней Олеся не могла не испытывать чувства, весьма похожего на уважение, поэтому она и называла её по отчеству, как бы отдавая, тем самым, должное её несомненному таланту и трудолюбию. Ну, а поскольку, произнося её отчество, можно было язык сломать, то она его чуть-чуть упростила.

Редактора заводского радио Фёдорову Олеся тоже называла по фамилии. Она была вся такая большая, солидная, интеллигентная, что по-другому просто не получалось. Таких людей можно звать только по фамилии.

И ей было бы очень интересно узнать, какие ассоциации вызывает она сама у других людей, и как им хочется называть её?.. Обычно вслух её всегда называли полным именем – Олеся. И ей нравилось, как оно звучит. Ей казалось, что оно ей подходит.

Впрочем, вскоре в её жизни появится человек, который будет считать её имя совершенно ужасным и, что греха таить, попросту дурацким. Но это всё было ещё впереди…

* * *

Олеся устроилась на работу в не совсем подходящее время. По всей стране предприятия останавливались и закрывались. Зарплату людям не выплачивали годами. К слову сказать, свою первую зарплату она тоже получила лишь поздней осенью. Проработав честно весь апрель и едва-едва войдя во вкус, Олеся вынуждена была притормозить: в мае завод встал на целый месяц, и, естественно, газета в эти дни тоже не выпускалась. Для Олеси это было, конечно же, огромным разочарованием. Но она решила не унывать и обратила этот временный простой себе на пользу.

Проработав в газете целый месяц, Олеся вынуждена была признать, что, если ей хочется добиться чего-то большего, то ей, в первую очередь, необходимо было получить высшее образование. Конечно, здесь она вполне спокойно могла бы проработать всю свою жизнь, даже и не имея его, но она была слишком амбициозной и тщеславной, и поэтому не собиралась застревать в этой крохотной газетёнке больше, чем на пару лет. И ей следовало всерьёз подумать о том, как наиболее быстро и не теряя времени получить необходимое образование.

Журфака в Ярославле в те времена ещё не было. Зато в Педагогическом Университете существовал филологический факультет, и Олеся быстро вычислила, что большинство известных ей корреспондентов, - в том числе, и те, кто работал в их газете, - заканчивали в своё время именно его. И Олеся тоже решила попытать счастья, не откладывая этого важного дела на потом.

Если бы ещё несколько месяцев назад кто-то сказал ей, что она будет изо всех сил стараться поступить в педагогический, и станет безумно переживать из-за неудачи, Олеся просто не поверила бы. Между собой её сверстники всегда считали этот университет самым отстойным в городе, и, естественно, совершенно не престижным. Сама Олеся искренне полагала, что туда поступают лишь полнейшие неудачники, - те, кто больше уже ни на что не способен. Ну, скажите, кто в здравом уме захочет в наше время быть учителем, - а тем более, учителем русского языка и литературы?.. Да ей казалось, что ничего глупее этого и придумать-то нельзя!..

Но, тем не менее…

Всё с самого начала было просто ужасно нелепо. Олесины разочарования и опасения начались в тот же самый день, когда она заявилась в приёмную комиссию подавать документы. В коридоре висел график, показывающий, сколько заявлений принимается каждый день. И дано было сравнение с прошлым годом. Олеся посмотрела на этот график, и ей чуть было плохо не стало.

В прошлом году на факультет филологии и культуры – так правильно он назывался – было подано восемьдесят два заявления. В этом году пока на одно меньше, - но ведь ещё не вечер!.. Группа – всего двадцать пять человек; при этом пятнадцать человек поступают по договору, то есть, фактически проходят вне конкурса. Получается – более восьми человек на одно реальное место. Это, пожалуй, не меньше, чем в престижном юридическом… Олеся посмотрела на всё это безобразие и поняла, что у неё нет никаких реальных шансов. И чуть было не уехала обратно.

У Олеси оставалась ещё только одна слабенькая надежда. Её отец сказал, что какой-то его знакомый предложил помощь. Якобы, он сам его спросил: «У тебя девочка не собирается поступать в педагогический? А то я мог бы поспособствовать!»

Естественно, мама попросила его переговорить с этим товарищем серьёзно, и тот, вроде бы, пообещал, что никаких проблем не будет.

На подготовку к экзаменам у Олеси был всего месяц. Слава Богу, что она как раз пока не работала. Естественно, заново перелопатить весь школьный курс за это время было попросту невозможно, но она всё-таки основательно постаралась.

А за несколько дней до сдачи экзаменов случилось непредвиденное. Однажды вечером отец пришёл домой и заявил со свойственным ему очень странным юмором:

- Иди делай уроки! Готовься, как следует! Ничего не выйдет!

Оказалось, что этот знакомый целый месяц водил его за нос, уверяя, что поступить в институт по блату – пара пустяков. А потом, чуть ли не в самый последний день, вдруг сказал, что это невозможно, поскольку на данном факультете у него вообще нет никаких связей.

Правда, оставалась ещё одна крохотная надежда. Директор лагеря «Дружба» Анна Федоровна Драчук тоже как-то невзначай упомянула, что декан этого факультета – её хороший друг, и, если Олесе не хватит баллов для поступления, то она сможет переговорить с ним и помочь. Но, когда Олесина мама действительно попросила её об этом, она отнеслась к её просьбе без особого энтузиазма. Заявила, что пусть, мол, девочка пока честно сдаёт экзамены, а там видно будет!..

На экзамен по литературе Олеся шла довольная и весёлая. Конечно, в душе она слегка побаивалась, но она действительно знала почти всё. А кроме того, ей вообще всегда везло на экзаменах, и она нисколько не сомневалась, что и на этот раз удача не отвернётся от неё.

Олеся смело вошла в числе первых же пяти человек. Потянула билет и вытащила как раз то, чего она вообще не знала. Олеся испугалась до полусмерти, но, пока никто не видел, сумела очень аккуратно подменить билет. На этот раз ей действительно повезло. Первый вопрос: «Композиция романа А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Характеристика главных героев» - Олеся знала прекрасно. По второму вопросу: «Литература писателей русского зарубежья» - у неё была шпаргалка. В общем, удачное начало, казалось, предвещает такой же удачный конец…

Но не тут-то было…

Экзамены принимали двое: совсем древняя старуха, из которой разве что ещё песок только не сыпался, и девица лет двадцати пяти. Олесе «повезло» попасть именно к ней. Олесе она сразу же не понравилась, и, похоже, это чувство оказалось взаимным. Она прочитала первый вопрос и только-только открыла было рот, чтобы начать отвечать, как экзаменаторша перегнулась через стол и громко стала разговаривать с кем-то за её спиной. Олеся терпеливо подождала, пока она закончит. Снова попыталась было начать отвечать. Но девица демонстративно отвернулась в сторону и начала обсуждать с другой экзаменаторшей какой-то, видимо, очень интересный и необычайно важный для них вопрос. Олеся снова замолчала, смущённая и донельзя растерянная таким отношением.

- Продолжайте, продолжайте!.. – милостиво позволила ей экзаменаторша.

Но как тут было продолжать?..

Рассказывать ей что-то было совершенно невозможно. Она вообще не слушала Олесю, но, как выяснилось позже, прекрасно при этом всё слышала. Изредка, в перерывах между своими, очевидно, необычайно важными разговорами, она поворачивалась к Олесе и смотрела на неё такими странными глазами, что та просто лишалась дара речи. На лице экзаменаторши ясно было написано: «Господи, да закончит она сегодня или нет?..» И это её выражение полностью сбивало Олесю с мысли…

А кроме того, по лицу этой девицы совершенно невозможно было понять, правильно она отвечает или же нет. На нём было лишь написано, что она смертельно надоела ей со своими жалкими попытками охарактеризовать героев романа «Евгений Онегин». В результате Олеся полностью растерялась и постаралась закончить как можно быстрее.

Когда же она, наконец, замолчала, экзаменаторша с необычайно умным видом начала объяснять ей, что она неправильно поняла суть вопроса и отвечала совершенно не по теме. Мол, необходимо было просто сравнить Ольгу с Татьяной и Онегина с Ленским, а она вместо этого говорила об Ольге и Ленском и о Татьяне и Онегине. Олесино робкое возражение о том, что в вопросе этого не было указано, и не всё ли равно, если она всё же рассказала обо всех четырёх героях, пусть и не совсем в той последовательности, как это было нужно, экзаменаторша отмела с ходу. Настаивать Олеся больше не решилась, вконец растерялась и попросту приступила к другому вопросу.

Накануне, на консультации, им именно его и объясняли. Сказали, что в качестве примера можно использовать любого писателя-эмигранта, - хоть того же Солженицына. Но лучше всё-таки раскрыть эту тему при помощи Бунина или Куприна, - причём, предпочтительнее Куприн, так как в плане творчества он более интересен. Нужно немного рассказать о нём, о его судьбе и о его произведениях. И Олеся честно попыталась это сделать.

Экзаменаторша уже обсудила все свои необычайно важные вопросы и теперь внимательно её слушала. Но на её лице была написана такая скука и тоска, что Олеся просто не знала, куда деваться. Причём, для неё совершенно очевиден был тот факт, что это вовсе даже и не она была причиной этой смертельной скуки, и не её рассказ навевал её на экзаменаторшу. Она просто раздражала девицу самим фактом своего существования, - видимо, потому, что её просто не было в списке тех, кого «надо слушать».

Когда Олеся начала говорить о рассказе «Алле», экзаменаторша резко её перебила:

- «Алле»?..

- Да, - неуверенно кивнула Олеся, не зная, что и подумать. Возможно, она просто неправильно произнесла название рассказа?.. Оно было написано не по-русски, а в иностранных языках она, к сожалению, была не слишком сильна…

- «Алле» было написано в России, - пояснила экзаменаторша. – А вы должны рассказать о произведениях, написанных в эмиграции!

- В эмиграции?.. – недоумённо и ошарашено переспросила Олеся. – А я так поняла, что нужно вообще рассказать о творчестве Куприна!

- Нет, имеются в виду именно те произведения, которые были написаны в эмиграции. - Она произнесла несколько названий, которых Олеся, прочитавшая все книги в местном филиале библиотеки имени Крылова, никогда не слышала. – Вы можете что-нибудь рассказать о них?

Олесе чуть было не стало смешно, - ну, прямо до слёз!..

- Нет, именно об этом я ничего рассказать не могу, - спокойно покачала она головой и кивнула на свой исписанный листок. – Могу только об этом!

- Очень жаль! – весело констатировала экзаменаторша, даже и не пытаясь скрыть свою радость. – Тогда только четыре балла!

- Насколько это плохо? – поинтересовалась Олеся со свойственным ей фатализмом.

- Плоховато. Из десяти возможных! – радостно сообщила ей экзаменаторша.

Олеся мучительно попыталась перевести свою оценку в пятибалльную систему, чтобы хотя бы примерно понять, что ей поставили. Десять разделить на пять. Один балл равен двум. Так что же у неё, двойка, что ли?.. Так получается?..

Олеся тут же вспомнила, что, пока она сидела и готовилась к экзамену, краем уха слышала ответы других абитуриентов. И всё время удивлялась тому, что девочки, отвечавшие перед ней, - и отвечавшие, надо заметить, довольно неплохо и уверенно, - получали при этом странно низкие оценки. Экзаменаторы, выслушав их, вновь и вновь говорили им о том, что они неправильно поняли суть вопроса и рассказывают совсем не то, что надо. А Олеся всё удивлялась этому. «Боже мой!.. – наивно думала она. – Неужели они все такие бестолковые?.. Ведь сразу же заметно, что они хорошо знают тему, - так неужели же нельзя было хотя бы внимательно прочитать вопрос?..» И только теперь она поняла, что это специально так задумано. Вопросы нарочно составлены таким образом, чтобы их всегда можно было интерпретировать по-разному. Если расскажешь об одном, - окажется, что нужно было упомянуть совсем о другом. Если вовремя вспомнишь о другом, - придерутся к третьему. Литература – это настолько сложный и объёмный предмет, что всегда и во всём можно найти нечто недосказанное и прицепиться к этому. Это тебе не точная наука, вроде математики или физики: решил правильно уравнение, и ничего другого не придумаешь!.. А тут – совсем другое дело!.. В любых словах всегда можно найти какую-нибудь неточность. Особенно, когда конкурс такой огромный, и на одно место претендуют чуть ли не десять человек!..

Девчонки за дверью потом сказали, что у неё твёрдая «тройка». Но самой Олесе показалось, что «тройкой» здесь и не пахнет…

Не удержавшись, она даже спросила свою экзаменаторшу:

- Так мне, что, можно забирать документы?

Та только пожала плечами:

- Ну, я не знаю. Может быть, вы сочинение напишете на десять баллов!

Олеся тоже пожала плечами и ушла. Да и что она могла ещё прибавить к уже сказанному?..

На сочинение Олеся пошла без особого энтузиазма. Правда, надежда, естественно, умирает последней. На консультации перед экзаменом им говорили, что одна из тем всегда бывает свободной. Именно на неё Олеся в душе и рассчитывала.

А кроме того, их заверили, что сочинения проверяются совсем не так, как другие экзамены. Они сдаются как бы инкогнито, чтобы проверяющие не знали, чьё именно сочинение они сейчас читают, и поэтому оценки ставятся объективно. Якобы, такое правило существует во всех высших учебных заведениях и позволяет, тем самым, избежать возможных подкупов и несправедливых оценок.

Но Олесе опять не повезло. Во-первых, темы попались просто ужасные. «Женские образы в комедии Грибоедова «Горе от ума». Очаровательно!.. Олеся помнила, что в комедии действительно присутствуют какие-то женщины, но, хоть убей, не могла сказать о них ни слова.

«Сатира в прозе Булгакова». Боже мой!.. Булгакова Олеся так и не смогла осилить и знала его лишь по фильму «Собачье сердце».

Третья тема: «Всему начало здесь, в краю моём родном (Н.А.Некрасов)» - показалась Олесе более или менее приемлемой. Именно эту тему она и выбрала, потому что ничего другого ей просто не оставалось.

Свободная тема была такой прекрасной, что о ней даже и упоминать-то не хотелось. «Мой современник в литературе (на примере одного - двух произведений)». Олеся растерялась и попросту не смогла никого вспомнить.

Преисполненная всяческих тревожных предчувствий, Олеся начала писать о Некрасове. Сначала дело продвигалось довольно-таки туговато, со скрипом, но потом всё как-то получилось само собой. В общем, сочинение вышло совсем не плохим, даже на Олесин собственный строгий и придирчивый взгляд. Она даже и сама удивилась тому, насколько хорошо у неё всё получилось. Оказалось, что писать о Некрасове очень легко, и Олеся, к своему собственному изумлению, обнаружила, что знает о нём немало. Четыре часа она честно писала обо всём, что сумела вспомнить. Наконец, она почувствовала, что дело сделано. Олеся перечитала ещё раз свои собственные записи и сама за себя порадовалась. После этого она с чувством выполненного долга сдала сочинение.

Каково же было Олесино изумление, когда его – из рук в руки – взяла у неё та самая девица, которая принимала у неё экзамен по литературе, и тут же, прямо при ней, начала его проверять…

Олеся, признаться честно, так и выпала в осадок. А как же обещанная полная анонимность?.. А где же гарантия того, что никто не узнает заранее автора написанного сочинения?..

Результаты можно было узнать только на следующий день. Но, несмотря ни на что, Олеся не сомневалась в том, что на этот раз получит хорошую оценку.

Результат оказался не просто плачевным, а прямо-таки ошеломляющим. Всего пять баллов. В сумме, вместе с литературой, получается девять. А ведь можно было за один-единственный экзамен получить десять…

Олеся набрала с собой на работу кучу учебников, - хотела попытаться в свободное время подготовиться к русскому языку. Но не тут-то было!.. Она смотрела в книгу, а видела, в буквальном смысле слова, фигу. Ни учить, ни думать, ни даже хотя бы просто читать материал не получалось. В голове вертелись мысли о том, что всё это напрасно и бесполезно. Год потерян, месяц пропал зря, перспектив в жизни никаких…

Олеся всегда льстила себе, что умеет прекрасно контролировать себя и скрывать свои собственные чувства. Потому что она прекрасно осознавала, что никому из окружающих нет ни малейшего дела до её проблем. Поэтому, даже если ей было очень тяжело, на людях она всегда старалась вести себя так, словно у неё всё в полном порядке. Кому интересно на самом деле знать, что у тебя на душе? Конечно, людям очень нравится обсуждать чужие проблемы. И Олеся уже по прошлому опыту знала, что они притворно посочувствуют, прикинутся озабоченными и понимающими, но в душе у неё всегда возникало ощущение, будто на самом деле их только радуют её проблемы. Поэтому на людях Олеся всегда изображала хорошее настроение, как бы паршиво ни было на самом деле у неё на душе. Для окружающих у неё всегда была заготовлена её вечная улыбка, которая, как всем казалось, никогда не сходит у неё с губ. Все должны были сразу же поверить в то, что у неё никогда не бывает никаких проблем. У неё всегда всё было хорошо. Её не интересовали мальчики. Она была равнодушна к деньгам. У неё просто не могло быть никаких неприятностей, - разве что какие-нибудь мелкие неудачи, связанные с работой. Потому что работа для неё – это всё. Именно поэтому она и хотела побыстрее получить высшее образование. Без него ей будет гораздо труднее чего-либо добиться…

В общем, в тот день Олеся сидела за своим столом и, как обычно, лучезарно всем улыбалась. Пока вдруг Родионов, - ни с того, ни с сего, - не пригласил её в свой кабинет.

Дождавшись, пока Олеся усядется на своё привычное место напротив него, он сообщил ей, что договорился с начальником отдела промышленной электроники насчёт интервью.

- Я сказал ему, что пришлю к нему корреспондента! – поведал он в своей обычной медлительной манере. – А он говорит: «Только пришли ко мне толкового корреспондента!» А я ему ответил: «Я пришлю к вам очень толковую девушку!»

- Не перехвалите! – засмеялась Олеся. На самом деле ей было очень лестно, что редактор так о ней отзывался перед посторонними людьми.

У Родионова была очень интересная мимика. Он соображал туго, говорил ещё более медленно, но при этом на его лице отражались все его чувства, - и появлялись они, надо заметить, довольно быстро. Олеся читала по его лицу, как по открытой книге, и узнавала из него гораздо больше, чем он говорил ей вслух.

Однажды он даже спросил Олесю:

- Вы так внимательно смотрите на меня… Вы что-то видите на моём лице?

Олеся довольно туманно объяснила ему тогда, что по человеческому лицу вообще можно узнать очень многое. Но, конечно же, она не стала говорить Родионову, что он очень интересен для неё, в первую очередь, именно с психологической точки зрения, и по его лицу она видела все его чувства и эмоции. Может быть, он и так это понимает?.. Хотя, конечно, вряд ли…

На этот раз он улыбнулся Олесе одними глазами и сказал в ответ на её слова:

- Не перехвалю!

- А то ещё разочарую!.. – не удержавшись, слегка подколола его Олеся.

- Вы?.. – Он, казалось, даже слегка опешил от такого предположения и на мгновение лишился дара речи. Но тут же уверенно добавил. – Нет, не разочаруете!

Странно, но самому Родионову, похоже, тоже нравилось разговаривать с Олесей. Естественно, все темы их разговоров ограничивались одной лишь работой. И при этом Олеся, вроде бы, не изрекала ничего особенно умного, - только так, по делу. Что может взрослый человек найти в стеснительной восемнадцатилетней девчонке, кроме её смазливой вечно смеющейся рожицы?.. И, тем не менее… Если бы он сам не заинтересовался Олесей, то вполне мог бы поручить её той же Тане. Ведь обычно, до Олесиного появления в редакции, так и делалось: другие, более опытные корреспонденты «брали шефство» над новичками. Но Родионов зачем-то возился с ней сам, хотя Олеся не раз и не два задавала себе вопрос, зачем ему это было нужно?.. Ведь для него, по сути дела, это были только лишние проблемы и хлопоты…

А кроме того, Олесю действительно не мог не беспокоить один очень болезненный для неё вопрос. Если из неё так ничего и не получится, то она действительно разочарует Родионова, и окажется, что он только зря потратил на неё время и силы. А если ей, напротив, повезёт, и всё будет так, как она задумала, - Олеся не собиралась задерживаться здесь надолго и намеревалась при первой же возможности подыскать себе другую работу. И её уже сейчас слегка тревожил тот факт, что Родионов возится с ней с таким явным удовольствием. Ему это, явно, доставляло радость. А сама Олеся была готова на что угодно из одной только благодарности за то, что он так хорошо к ней относится.

В общем, в тот день они с ним ещё немного поговорили, - о работе, разумеется. А потом Родионов вдруг спросил:

- Как у вас настроение?

- Нормальное. Всё хорошо, - ответила Олеся в своём обычном радужном тоне, как всегда, улыбаясь во весь рот.

- Я вижу, что сейчас всё хорошо, - кивнул Родионов, глядя на неё поверх очков своими чересчур лучистыми для его возраста проницательными глазами. – Но мне показалось, что утром вы были расстроены.

Олеся чуть не разревелась в голос прямо у него в кабинете. И даже не столько из-за обиды на то, что её в наглую практически завалили сразу на двух экзаменах, - а просто из-за его слов. Ей было уже почти девятнадцать лет, но это был практически первый случай в её жизни, когда другой человек, - причём, в принципе, совершенно чужой для неё человек, - несмотря на все её ухищрения, в которых она имела немалый опыт, заметил, что ей плохо…

Ведь кто такая для него сама Олеся?.. Что она значила для него на самом деле?.. Да ничего. Ровным счётом ничего. Всего-навсего девчонка с улицы, которую взяли на временную работу. Он знал её меньше двух месяцев, - а если уж говорить начистоту, то он вообще не знал её, потому что шутки – шутками, весёлые разговоры – это всего лишь весёлые разговоры, а в свою душу Олеся не пускала никого. Да и не собиралась этого делать ни при каких обстоятельствах. У неё даже и мысли-то не было рассказать кому-либо из своих новых коллег о своих проблемах. Потому что по опыту всей своей прошлой жизни Олеся знала, что это не может заинтересовать никого, кроме неё самой.

Что бы ни случалось с ней когда-либо ранее, - до этого никогда и никому не было никакого дела. Одна лишь только мама, несмотря ни на что, всегда готова была понять и поддержать Олесю. А всем остальным было глубоко плевать и на её чувства, и на её беды, и на неё саму. Олеся давно уже привыкла к этому и не пыталась ничего изменить. Она относилась ко всем окружающим одинаково ровно, почти не испытывая по отношению к ним ни симпатий, ни антипатий. Ещё много лет назад, растеряв все свои детские иллюзии о верных и преданных друзьях, Олеся установила табу на любые человеческие чувства и давно уже ничего не ждала от окружающих её людей. Ей даже и самой временами казалось, что в душе у неё всё уже настолько очерствело, что, если бы кто-то и решился ей в чём-то посочувствовать, то она, наверное, попросту никогда не поверила бы в искренность его слов. Решила бы, что они произнесены с какой-то тайной целью, в надежде получить что-нибудь от неё взамен.

Но Родионов… Он так сказал это, что Олеся поверила и поняла: ему действительно небезразлично то, что с ней происходит. И именно из-за этого ей и захотелось плакать. Просто от осознания того, что кому-то ещё в этом глупом и безумном мире небезразлична её судьба. Или из-за того, что такой человек встречается в её почти девятнадцать лет едва ли не впервые, когда она уже во всём разочаровалась и ни во что больше не верила?.. Трудно сказать определённо. Очевидно было лишь одно: ей стало одновременно и легко от осознания того, что она хоть кому-то небезразлична, и до такой степени больно, что хоть кричи…

Но она лишь мужественно улыбнулась и как можно более весело проговорила:

- Вам показалось.

Он не стал настаивать и снова принялся рассказывать об отделе промышленной электроники. А Олеся, погрузившись в свои невесёлые думы, видимо, на какое-то мгновение расслабилась и перестала строго контролировать себя. Вместо того, чтобы по-прежнему беззаботно улыбаться, она вдруг принялась размышлять о том, как глупо и несправедливо устроен этот мир…

- А это что за задумчивость? – спросил вдруг Родионов, замечавший, как оказалось, практически всё. – Я же говорю, вы чем-то расстроены!

Олеся удивлённо взглянула на него, и её вдруг охватило странное желание броситься к нему на шею, заплакать и рассказать ему обо всём, что было в её жизни, и о чём у неё даже и в мыслях-то никогда не было кому-то рассказывать. Почему-то ей показалось, что он сможет понять. Но она всё-таки удержалась и вместо этого лишь кивнула с лёгкой улыбкой:

- Вы наблюдательны!

Олесе понравилось, как Родионов повёл себя в данной ситуации. Не было ни излишнего любопытства, ни последующих вопросов. Редактор просто сказал, что не стоит расстраиваться, что бы там ни было, потому что у неё всё ещё будет хорошо. Как-то очень просто так сказал, но искренне. Олеся изо всех сил растянула губы в улыбке, слегка прикрывая их рукой, чтобы не было заметно, как сильно они дрожат…

Чувства, охватившие её в тот момент, невозможно было описать никакими словами. Олеся уже много лет не испытывала ни к кому такого жгучего чувства благодарности. В голове вертелась одна только внятная мысль: «Я вас люблю! Я вас люблю, Станислав Аркадьевич! Вы догадываетесь об этом?..» Олеся знала, что никогда не сможет сказать ему этого вслух, но, уж если он смог понять, как ей плохо, несмотря на то, что она так тщательно пыталась это скрыть, она чувствовала, что он поймёт и то, что она скрывать даже и не собиралась. И это было правдой. Олеся действительно любила его в тот момент. Да она жизнь готова была за него отдать, - только потому, что он отнёсся к ней по-доброму.

Олеся была уверена, что Родионов подумал, будто у неё проблемы в личной жизни. Она считала его милейшим человеком и не имела ни малейшего желания разочаровывать и рассказывать о том, что у неё никогда ещё не было ничего, напоминающего личную жизнь. Наверное, он бы ей просто не поверил. В такое действительно трудно было поверить…

Олеся смотрела на него сквозь пелену невыплаканных слёз, и на языке у неё вертелся только один вопрос: «За что вы так относитесь ко мне? Станислав Аркадьевич, дорогой Станислав Аркадьевич, почему этот мир так странно устроен? Я всегда одинакова. Я ровно отношусь ко всем людям. Я была бы рада их любить. Но они не любят меня! Они сами постоянно меня отталкивают! Я уже давно поставила крест на какой бы то ни было дружбе. Я не верю в неё и просто пытаюсь особенно не сближаться с людьми, чтобы не пускать их в своё сердце. Тогда мне бывает не так больно, когда они однажды скидывают маску и перестают лицемерить. В моей душе уже скопилось столько злобы и ненависти, что, когда я начинаю испытывать по отношению к кому-то другие чувства, я попросту боюсь их…

Станислав Аркадьевич, я прошу вас, не поступайте со мной так же, как все остальные! В жизни всякое бывает. Так неужели же и о вас я когда-нибудь буду вспоминать с ненавистью?..»

Олеся просто боялась верить себе, боялась верить людям, которые её окружали. Глупо?.. Нет, это было не глупо! Для неё это был вполне естественный инстинкт самосохранения. Так её ожидало гораздо меньше разочарований, меньше боли. И, тем не менее, она опять попалась… Всё-таки наши чувства неподвластны нашему разуму, и никакая железная логика не может воспрепятствовать возникновению симпатий или антипатий…

Как порой мало бывает нужно человеку для того, чтобы почувствовать себя счастливым! Достаточно просто того, чтобы другой хороший человек сказал что-нибудь доброе. И от этого сразу же становится легче и теплее на душе. И хочется жить дальше. Увы, ничто человеческое никому из нас не чуждо, и в этом плане Олеся не была исключением из правил…

У неё фактически не было ни деда, ни отца. Но Родионова она воспринимала совсем иначе, так что дело было вовсе даже и не в этом. Олесе просто хотелось видеть его. Ей нравилось разговаривать с ним. Да она и на работу-то ходила сейчас практически только ради него. Тогда как все остальные «коллеги» были ей попросту неинтересны или даже безразличны…

Олесю обуревали сейчас странные чувства. Что это было? Чувство дружбы и признательности?.. Ей оно нравилось, - с ним на душе становилось теплее, и в жизни появлялся хоть какой-то смысл. Но при этом Олеся подсознательно чувствовала, что оно делает её слабее. Ей было гораздо легче иметь дело с людьми, которые были ей безразличны. Это её ни к чему серьёзному не обязывало. Олеся хотела, чтобы они видели перед собой просто скромную, вежливую девочку, - и всё. Тогда как рядом с Родионовым она, похоже, наконец-то, становилась самой собой. Со всеми своими слабостями и недостатками, которых никто никогда не замечал. А вот Родионов, похоже, заметил, потому что она не смогла притворяться перед ним. В конце концов, ему удастся залезть к ней в душу. А потом он её предаст. Так же, как и все остальные. Но ей будет намного тяжелее, чем прежде. Потому что после этого ей будет очень сложно ещё когда-нибудь хоть кому-то поверить…

Всё это Олеся знала заранее. Но она просто не хотела пока об этом думать. Сейчас она была просто счастлива. Впервые в жизни. И она очень боялась потерять эту иллюзию успеха и благополучия.

Дар пророка – тяжёлый дар. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Подсознательно Олеся с самого начала понимала это, только упорно гнала от себя подобные мысли. Но, как ни печально было это осознавать, она была права. И все её предсказания, в конце концов, сбылись.

И даже больше…

* * *

Пару дней спустя после этого разговора Родионов её насмешил. Он вызвал Олесю к себе, - якобы, для разбора её очередной статьи, - и целый час мурыжил по этому поводу у себя в кабинете. Кстати, Олесе казалось, что он уже придирается к ней гораздо меньше, чем поначалу, и она всё ждала, когда же он, наконец, разрешит ей сдавать материалы прямо ответственному секретарю. Наконец, он позволил ей идти. Олеся взяла исправленную статью, подошла к двери и уже дотронулась было до ручки, как он вдруг остановил её одним словом:

- Подождите.

Олеся обернулась. Родионов жестом показал ей, чтобы она приблизилась. Олеся снова подошла к нему, совершенно не понимая, в чём дело.

- Дайте руку! – сказал ей Родионов.

Олеся протянула ему руку. Наверное, при этом она посмотрела на него несколько ошарашено, но она и в самом деле была удивлена до крайности.

Родионов как-то странно сжал её руку. Олеся по-прежнему недоумевала, что бы всё это значило?.. И, только секунду спустя, почувствовала, как он что-то положил в её ладонь. Это оказался всего лишь значок. Обыкновенный, простенький такой значок с эмблемой завода. Его вполне можно было бы отдать ей и без таких выкрутас. Олеся про себя невольно усмехнулась тому, что бы всё это значило?..

Но на самом деле ей было вовсе даже и не смешно, а, напротив, безумно грустно. Она прекрасно понимала, что, в какой-то степени, нравится Родионову. Она вообще в последнее время, наконец-то, начала осознавать, что нравится мужчинам. Может быть, она просто повзрослела?.. Или же просто раньше, слишком поглощённая своими мрачными раздумьями, Олеся забывала смотреть по сторонам?.. Мужики на заводе глаз с неё не сводили, оборачивались вслед, пытались познакомиться… А она сама… Её всё это радовало, но не более того. Олеся чувствовала себя очень красивой женщиной, но глубоко несчастной. От тех мужчин, которые могли бы ей понравиться, её всегда что-то отделяло: социальное положение, расстояние, возраст, в конце концов… А может быть, в жизни именно так всегда и бывает?..

Олесе было очень грустно осознавать, что ей уже почти девятнадцать. Она искренне полагала, что в её распоряжении осталось очень мало времени. Да, сейчас окружающие видят в ней красивого ребёнка, но лет через пять она, разумеется, перестанет им быть. А через десять лет, она полагала, окружающие будут смотреть на неё с жалостью. А ещё через десять лет, - если, конечно, она проживёт так много, - ей уже будет ничего не надо. Олеся тогда искренне так думала. Она полагала, что женщины стареют быстрее, чем мужчины. Мужчина и в шестьдесят лет может быть интересным, - и живой пример тому – Родионов. А женщина уже в сорок, чаще всего, полная развалина. Возраст – это страшная штука, особенно, для человека, который так болезненно воспринимает каждый уходящий день, как это делала Олеся…

С институтом у неё, естественно, так ничего и не вышло. На днях она собиралась ехать в приёмную комиссию забирать документы. Сейчас, уже спустя некоторое время после того, как всё окончательно разъяснилось, Олеся уже успокоилась, смирилась и перестала нервничать. И даже пришла к выводу, что всё это, возможно, даже и к лучшему. Ну, на кой чёрт ей действительно сдался этот педагогический?.. Да в гробу она видала его в белых тапочках!.. Они не захотели её брать?.. Ну, и чёрт с ними!.. Пусть набирают и учат дураков!..

И Олеся думала так не просто из чувства мести или злобы. Когда она сдавала последний экзамен – русский язык, выяснилось, что все абитуриенты, набравшие малое количество баллов, уже отсеялись, и остались исключительно только те, кто поступал по договору. В очереди перед кабинетом, где шёл экзамен, стояла одна девица, на которую просто невозможно было не обратить внимание. Она, жутко кривляясь и кося безумными глазами, прямо говорила: «Господи, мне хоть бы на три балла сдать!.. За меня районо заплатит!..»

Олеся просто обалдела, услышав её слова. «Господи ты Боже мой!.. – подумала она. – И мы ещё удивляемся, почему в наших школах нет нормальных учителей? Да откуда же им вообще взяться, если в институт принимают вот таких!..» Самое смешное, - или, наоборот, самое печальное, - заключалось в том, что все, кто поступал по договору, выглядели примерно так же, - как дефективные подростки. Более или менее нормальные девчонки до последнего экзамена уже просто не дошли, - набрали слишком малое количество баллов и отсеялись. Одна лишь Олеся продолжала отчаянно цепляться за соломинку…

Кстати, как это ни странно, но русский язык она сдала вполне нормально, - особенно, если учитывать, что она к нему практически не готовилась и шла на экзамен без малейшего энтузиазма. Олеся уже знала, что, если Драчук не выполнит своё обещание и не поможет ей, то всё бесполезно. Учить она просто больше не могла. И ей вообще уже ничего не хотелось, - лишь бы всё это побыстрее закончилось.

На экзамене по русскому языку Олеся только лишний раз убедилась, что здесь никто даже и не заинтересован в том, чтобы они поступили. Ей даже не дали времени на то, чтобы как следует подготовиться. Пришлось соображать, в буквальном смысле слова, на ходу. И вот такой ответ, практически без подготовки, без знания теории, был оценен в шесть баллов!..

После этого Олесе было уже совсем не смешно. Потому что она поняла, что, если бы экзамен по литературе оценивали более или менее справедливо, то, в сравнении с русским языком, она должна была бы получить гораздо более высокую оценку. А уж что касалось пятибаллового сочинения, то это вообще было нечто на грани абсурда!.. И в школе, и в техникуме учителя зачитывались её сочинениями, - да и сейчас, если верить её коллегам, она писала просто великолепно. И, тем не менее, за такую лёгкую тему она получила всего пять баллов!.. Уж кто же тогда вообще способен написать на десять?.. Разве что вундеркинд какой!.. Но кому она могла всё это объяснить?.. Кому пожаловаться?..

Ходили слухи, что для зачисления необходимо набрать не менее двадцати четырёх баллов. Как выяснилось позже, это действительно было так. И Олесиных пятнадцати, явно, не хватало. Оставалась только одна надежда: на Анну Фёдоровну.

Анна Фёдоровна Драчук… После всего происшедшего Олеся даже и не знала теперь, что о ней думать. Она в своё время чисто случайно узнала о том, что Олеся собирается поступать в педагогический, и сама вызвалась помочь. Никто её за язык не тянул. Это было где-то в середине апреля. В конце апреля, когда уже всё точно было решено, мама попросила её поговорить с деканом насчёт Олеси. Попросила заранее, потому что в мае завод не работал, и они с Анной Фёдоровной в следующий раз увиделись бы только летом, а первый экзамен был назначен на последние числа мая.

- Я ещё успею с ним поговорить! – сказала Анна Фёдоровна. – Мы же с вами ещё увидимся в июне!

Мама попыталась объяснить ей, что к тому времени, как завод снова начнёт работать, Олеся уже сдаст почти все экзамены.

- Ну, и пусть пока сдаёт! – кивнула Анна Фёдоровна.

- А если завалит? – забеспокоилась мама. Ведь смысл, в принципе, был именно в этом.

- Ну, тогда я ничем не смогу помочь! – пожала плечами Анна Фёдоровна. – Я помогу, если она всё сдаст, но ей просто не хватит баллов для поступления!

Так что на неё Олеся всё ещё продолжала надеяться. Если бы не это, ей следовало бы забрать документы после первого же экзамена и не трепать напрасно себе нервы, которые и так у неё, явно, были в весьма плачевном состоянии.

Первого июня, в понедельник, как только завод снова возобновил свою работу, мама напомнила Анне Фёдоровне о её обещании. Та сказала ей, что в ближайшие дни встретится со своим деканом, потому что подобные дела нужно решать при личной встрече, а не по телефону. Так она мурыжила их обещаниями целую неделю. Правда, в четверг она, наконец-то, действительно поехала в университет, но не застала декана на месте. Но ей поведали, что в пятницу, часов в двенадцать, он точно будет у себя. Анна Фёдоровна пообещала снова съездить к нему и потом позвонить, чтобы сообщить о результатах.

Но Олеся с мамой прождали её напрасно. Она не позвонила ни в пятницу, ни в субботу, ни в воскресенье. А в понедельник приехала на работу и сказала, что так и не застала его. В этот день в институте уже вывесили списки поступивших, среди которых Олеся, разумеется, не значилась, так что, в принципе, было ясно, что уже поздно, и сделать больше ничего нельзя.

Правда, в понедельник днём Анне Фёдоровне всё-таки удалось дозвониться до своего декана. Он пожурил её за то, что она обратилась к нему так поздно, и предложил встретиться, потому что такие вопросы действительно по телефону не решаются.

Анна Фёдоровна, при ближайшем рассмотрении, оказалась женщиной очень странной. Прямо-таки оригинальной, - причём, далеко не в лучшем смысле этого слова. Она была дамой, вроде бы, неглупой, - всё-таки директор лагеря, как-никак, - но при этом изображала из себя святую простоту. Увидев Олесю в мамином кабинете, она спросила её очень удивлённо:

- Что же ты так плохо экзамены сдала?

Олеся на мгновение дара речи лишилась и некоторое время просто смотрела на неё, не в силах понять, что она хочет всем этим сказать?.. Может быть, намекнуть на то, что Олеся – полная идиотка?..

Не в силах смириться с подобным предположением, Олеся со странной искренностью начала рассказывать ей о своих бедах и горестях. Анна Фёдоровна в ответ лишь равнодушно пожала плечами. Ей, явно, не было никакого особого дела до чужих проблем. А Олеся, в который уже, кстати, раз, задала про себя вопрос о том, зачем она тогда вообще предложила свою помощь, если на самом деле ей было совершенно не до этого?.. Ведь, как уже упоминалось, никто её за язык не тянул…

После обеда Анна Фёдоровна поехала-таки на встречу со своим деканом, а вернувшись, сказала, что с ним всё улажено. Правда, декан выставил некоторые условия, которые необходимо выполнить, - но сейчас ей некогда говорить об этом; она всё объяснит потом.

Олеся и раньше нередко задумывалась о том, нет ли у неё особого дара предчувствовать грядущие события. Несмотря на то, что Анна Фёдоровна заявила, будто всё улажено, Олеся почему-то совсем не обрадовалась, хотя это было бы, вроде, вполне естественно в данной ситуации. И почему-то она уже в тот миг поняла, что, вопреки словам Драчук, она никогда не будет учиться в этом университете.

«Некоторые условия» оказались достаточно крупной суммой денег, которых у Олесиных родителей на тот момент попросту не было. Декан филологического факультета нашёл единственную возможность помочь, - он предложил Олесе поступить в университет по договору.

Наверное, человеку, хорошо знающему её, не пришлось бы объяснять, почему она отказалась. Но объяснение с Анной Фёдоровной оказалось на редкость тяжёлым. Она никак не могла понять, какие нелепые амбиции заставляют Олесю отказываться от удачи, которая сама идёт ей в руки…

Но всё это будет ещё только впереди…

Спустя некоторое время после возвращения Драчук мама позвонила Олесе по внутреннему телефону.

- Анна Фёдоровна назвала их условия. Декан сказал ей, что единственная возможность поступить сейчас – это заключить договор и заплатить деньги! – Мама назвала сумму, от которой у Олеси волосы на голове зашевелились. – Как ты думаешь?

- Никак, - спокойно и твёрдо ответила Олеся. – За деньги я у них учиться не собираюсь!

- Анна Фёдоровна сказала, что бесплатно ты никогда туда не поступишь! – пояснила мама. – Им нужны только такие студенты, которые учатся по договору!

- Ну, что ж!.. – по-прежнему спокойно констатировала Олеся столь очевидный факт. – Значит, буду работать без образования!

- Зайди ко мне! – попросила мама.

Олеся пришла к ней, - благо, они работали практически в соседних кабинетах, - и спросила:

- Кстати, платить нужно каждый год?

- Нет, - покачала головой мама. – Анна Фёдоровна сказала, что это – единовременный вступительный взнос!

- Но там висело объявление насчёт поступления по договору! – возразила Олеся. – Как раз такую сумму нужно платить каждый год! Она, наверное, что-то недопоняла!

- Ей декан сказал, что это из какого-то резервного фонда, - пояснила мама. – Я собиралась позвонить отцу и попросить у него денег…

- Я же сказала тебе, что не надо! – почти вспылила Олеся, вся буквально кипя от возмущения и праведного гнева. – У нас, что, деньги лишние?!

- Нет, не лишние, но, с другой стороны, это не такие уж большие деньги… - осторожно попыталась возразить мама.

Олеся прекрасно понимала, почему и зачем она так говорит. Может быть, по тем временам это была и не такая уж большая сумма, - всего-навсего Олесина зарплата за полгода. Именно за такие деньги можно было купить, например, хорошую шубу из нутрии, о которой она давно мечтала… Кроме того, Олеся слишком хорошо знала довольно-таки плачевное на тот момент финансовое положение своей семьи, - на заводе была задержка зарплаты на несколько месяцев. Но она должна была сама принять это решение, чтобы потом, в дальнейшем, не было никаких упрёков и обид с её стороны. Если бы она сказала: «Надо!» - то мама, скрепя сердце, наверное, поддержала бы её и нашла бы возможность добыть нужную сумму. Она просто не смогла бы сейчас отказать дочери, потому что слишком хорошо знала, что значили для неё эти проклятые экзамены, и сколько всего она пережила за эти последние недели. Но, даже несмотря на то, что Олесе было очень обидно и до слёз жаль потерянного времени, она не могла согласиться. Заплатить за то, что её в наглую завалили на экзаменах, - это же надо было совсем не иметь ни гордости, ни самолюбия!.. Если бы в этом паршивом университете всё было честно, если бы к ней там отнеслись по-человечески, несмотря на то, что она поступала не по договору, - так неужели она сама не получила бы более высокие оценки?.. Но в том-то всё было и дело, что сначала с ней поступили по-свински, истрепали все нервы, а теперь ещё и предлагают заплатить за это деньги!.. Молодцы ребята, ничего не скажешь!..

- Может быть, и небольшие, - уже гораздо более спокойно ответила Олеся, прекрасно зная, что мама ожидает от своей чересчур разумной дочери именно таких слов. – Но я не настолько хочу поступить в этот паршивый институт, чтобы ещё и деньги платить за обучение! Они не захотели взять меня честным способом? Что ж, пусть им же будет хуже!..

Олеся чувствовала, что в душе её мама полностью согласна с ней, хоть и не говорила этого вслух. Просто она не хотела подталкивать дочь к принятию какого-либо решения. Олеся должна была сделать это сама. Но мама изначально даже и не сомневалась в том, каким будет это решение…

В кабинет заскочила Анна Фёдоровна и с порога защебетала:

- Ну, что вы решили?.. Я сейчас поеду за справкой…

О какой-либо справке Олеся вообще слышала в первый раз. Уже потом Анна Фёдоровна объяснила ей, что, по словам всё того же декана, Педагогический университет не нуждается в работающих журналистах. Поэтому мало было просто заплатить им деньги и учиться, - нужно было ещё прикинуться начинающим учителем и предоставить соответствующие документы из школы, где ты, якобы, работаешь. И в этом Анна Фёдоровна тоже пообещала Олесе помочь, поскольку у неё были знакомые директора школ, которые могли бы подписать такую справку. По старой дружбе, разумеется.

Вот тут Олесю охватила самая настоящая ярость. Она еще не настолько привыкла к своей профессии, чтобы начать гордиться ею, и ещё не совсем была уверена в том, нравится она ей или же нет, но в тот момент она впервые до конца осознала, что она – журналистка, и быть учителем, пусть даже и чисто формально, не желает.

- Она не хочет, - сказала мама, кивая на Олесю и тем самым как бы перекладывая всю вину и ответственность на её плечи. Видимо, ей самой всё-таки не слишком хотелось портить отношения с этой женщиной. И гораздо легче было сейчас свалить всё на дочь.

- Как не хочет?! – вскричала Анна Фёдоровна. У неё разве что глаза на лоб не полезли от возмущения. – Да меня же теперь этот мужик убьёт!..

Четверть часа назад, рассказывая маме о предложении декана, она всячески расписывала свои собственные старания. Он говорил ей, что уже слишком поздно, - так не поэтому ли к ней обратились ещё два месяца назад?.. – что он уже подал списки в ректорат, и так далее. Он несколько раз спрашивал у неё: «Зачем тебе это?.. Тебе это нужно?.. Очень нужно?..» И она красочно обрисовывала, как самозабвенно боролась за судьбу практически незнакомой ей девчонки, и как её усилия, в конце концов, были вознаграждены. При этом она сказала маме, чтобы они подумали над этим предложением, - только, желательно, не очень долго, - а она потом сообщит о результатах декану. Причём, из её слов можно было понять, что они вполне имеют право отказаться. А теперь вдруг оказывается, что «этот мужик убьёт её»!..

- Ну, мы ещё подумаем, поговорим дома, - смутилась мама. Чувствовалось, что ей было очень сильно не по себе.

Но Олеся покачала головой, глядя на неё, и твёрдо проговорила:

- Я уже всё решила.

Минут, наверное, десять или даже пятнадцать после этого Анна Фёдоровна читала Олесе морали и учила её жить. Она никак не могла понять, почему эта глупая девица отказывается от счастья, которое само идёт к ней в руки. Заявила, что у Олеси просто неуёмные амбиции, которые ей необходимо научиться сдерживать. Анна Фёдоровна говорила, что она тоже, мол, гордый человек, но иногда ради дела нужно поступиться своими принципами. Она это давно уже усвоила, а теперь это необходимо донести до такой непробиваемо тупой особы, как Олеся.

В принципе, она могла бы и не говорить так много и так долго. Потому что основной – и единственной – мыслью пространного монолога Анны Фёдоровны было следующее: я для тебя старалась, я тебе помогла, я тебя облагодетельствовала, - хотя, видит Бог, чего мне всё это стоило!.. – а ты теперь ещё смеешь отказываться?!

Олесю обуревали глупейшие и совершенно противоречивые чувства. С одной стороны, её поддерживало твёрдое осознание своей собственной правоты. Этот паршивый институт не стоил того, чтобы ещё и деньги за него платить. Но, с другой стороны, в тот момент она уже рада была согласиться на что угодно, лишь бы только Анна Фёдоровна оставила её в покое со своими нравоучениями. Всё-таки, что ни говори, несмотря на всю свою внешнюю решимость и довольно твёрдый для её лет характер, в глубине души Олеся была совсем ещё ребёнком, привыкшим беспрекословно подчиняться старшим. И она была согласна на что угодно, лишь бы только угодить взрослым, которые никак не желали видеть в ней самостоятельного человека, способного принимать серьёзные и обдуманные решения, и не огорчать их при этом…

Во время этого разговора Олеся старалась быть спокойной, улыбаться и тщательно следить за выражением своих мятежных глаз, в которых, она знала это, как в зеркале, отражаются все её скрытые чувства. И ей казалось, что у неё это неплохо получается. Она и так уже показала «скрытые» стороны своего нелёгкого характера, о которых никто из сослуживцев мамы, похоже, даже и не подозревал. А уж если бы она открыла им ещё и свои истинные чувства, все были бы просто шокированы. Поэтому она вообще старалась, по возможности, поменьше говорить и побольше слушать.

Правда, ей совсем не нравилось то, что она слышала.

А вот Анне Фёдоровне, по всей видимости, ужасно приглянулась роль благодетельницы, которую она на себя – хоть и не совсем добровольно – приняла. И ей вовсе не хотелось бы сейчас, когда она уже вошла во вкус, от неё отказываться.

Кипя от праведного гнева и возмущения, она красочно описывала, каких трудов ей стоило уломать вредного декана-еврея, чтобы заставить его занести Олесю в списки. Она целый час уговаривала его, - а точнее, это он уговаривал её не встревать в это дело, - но она упорно просила и умоляла его помочь.

Сначала он сказал ей: «Пусть учится по договору!» И назвал сумму, в три раза превышающую ту, на которой они в конечном итоге остановились. Но Анна Фёдоровна заявила, что это слишком большие деньги для их семьи. Тогда декан чуть снизил сумму, - очень забавно, но он, похоже, сам придумывал эти цифры прямо по ходу!.. Но стойкая Анна Фёдоровна всё никак не сдавалась и продолжала свои уговоры. И, в конце концов, подлый декан сдался и сказал ей: «Ладно, чёрт с тобой!.. Даю из своего резерва!..» И назвал окончательную сумму.

Анна Фёдоровна обрадовалась, подумав, что для них это приемлемый вариант, и поспешила к ним с радостной вестью. А теперь Олеся, неблагодарная, по какой-то там никому не известной причине, смеет отказываться от такого дара судьбы!..

Олеся чувствовала себя полной идиоткой. С одной стороны, она категорически не желала учиться в этом институте за деньги после того, как с ней там поступили. Но, с другой стороны, возможно, для неё это действительно был последний шанс получить высшее образование. Не известно ещё, сможет ли она когда-нибудь поступить на журфак. А без образования добиться хоть чего-то в этой жизни ей будет очень трудно, - будь она хоть семи пядей во лбу!..

Хотя, с другой стороны, Олеся знала, что и Таня, и Разживина, и Фёдорова, и Алексей, и Гера, - они все имеют высшее образование. И, тем не менее, работают всего лишь в этой крохотной газетёнке, - причём, первые трое, если верить слухам, уже лет по двадцать. Значит, дело было не только в образовании?.. Ей оставалось надеяться теперь лишь на это…

Сначала Олеся, естественно, очень расстроилась. Чуть ли не до слёз. Она всё думала о том, правильно ли поступила, отказавшись, и не следовало ли ей всё-таки согласиться?.. Ведь не известно ещё, чем всё это может обернуться, - а вот хуже от этого станет только ей одной. Но потом Олеся успокоилась, вспомнив избитую истину: что ни случается, - всё к лучшему!.. И решила, что всё равно добьётся своего, закончит журфак, назло им всем, и в этом паршивом институте когда-нибудь ещё очень сильно пожалеют, что не взяли её в своё время!..

А Анна Фёдоровна всё никак не успокаивалась, стараясь объяснить свою точку зрения:

- Я так заинтересовалась твоей судьбой, потому что сама в своё время пыталась поступить в педагогический и провалилась на экзаменах. И до сих пор жалею об этом, потому что из-за того, что у меня не было высшего педагогического образования, я потеряла лет пятнадцать! И, если бы моей судьбой тогда занялся кто-нибудь, - так, как я сейчас занимаюсь твоей, - всё могло бы сложиться совсем иначе!..

Олесиной судьбой она, стало быть, решила заняться… Хотя всё, что реально требовалось от неё, - это переговорить со своим деканом хотя бы две недели назад, - а не сейчас, когда стало уже слишком поздно, и когда он, возможно, действительно уже не мог ничего сделать!.. Какие красивые громкие фразы!.. Но только вот дорого яичко к Христову дню!..

А кроме того, уж кому-кому, но, явно, не Анне Фёдоровне было скорбеть о своей неудавшейся и несложившейся карьере!.. Сейчас ей было, насколько слышала Олеся, где-то около пятидесяти, и она уже бог знает, сколько лет занимала должность директора лагеря. Вдобавок к этому, она являлась председателем какой-то очень серьёзной детской организации, и в её составе объехала практически весь мир!.. Так что нельзя было сказать, что её карьера не заладилась с самого начала!..

Олеся вежливо попыталась объяснить, что как раз ей-то высшее педагогическое образование, вроде как, совершенно ни к чему, и она хотела получить его просто для того, чтобы не терять время. Но Анна Фёдоровна не поняла. Она уже слишком вошла в роль благодетельницы и по-прежнему продолжала причитать так, словно Олеся, по меньшей мере, совершила какое-то немыслимое преступление, а не просто отказалась давать взятку.

Кстати, к слову тут следует заметить, что убивать её декан вовсе даже и не собирался. Напротив, он был очень даже рад тому, что ему не пришлось менять списки и объясняться с высшим руководством. В общем, несмотря ни на что, всё закончилось довольно-таки удачно. А Олеся твёрдо решила посвятить целый год серьёзной подготовке к экзаменам и постараться следующим летом поступить в МГУ.

А пока у неё была любимая работа, которой она всё-таки сумела добиться, даже не имея никакого образования.

И Олеся, несмотря ни на что, была счастлива.

https://rutube.ru/video/42e4d1797a4b1f37b38719ff50a6870a/