Ошибка

Костик Светлов брёл по сырой безлюдной улице, пересекая осенние дворы родного микрорайона.

— Опять фонари повыкрутили.

Он прибавил шагу. Дождь капал на коричневый болоньевый капюшон, ветер трепал волосы. Грязь хлюпала под ногами. В раскрытом напротив окне клокотали гневные голоса.

— Опять лаются, алкаши проклятые.

Костик обернулся. Внезапно фигура курившего на балконе участника скандала качнулась и опрокинулась вниз.

Светлов мигом подбежал к пострадавшему — в голове стучало, виски пульсировали, мысли звучали:

— Второй этаж. Помочь, проверить!

Мобильник сам собой вылетел из узкого кармана чёрных джинсов, и пальцы, дрожа, заплясали по кнопкам:

— Скорая? Человек упал. Второй этаж, без сознания.

Руки шарили по голове грузного седого мужчины, окрашивались липкой кровью.

Из-за угла раздался пронзительный звук сирены. Синий и красный разрезали ночную тьму, и уазик полицейского наряда взвизгнул тормозами, резко остановился в пяти шагах от Костика. Хлопки дверей слились с топотом кованых сапог.

Грубый голос и сухая интонация полоснули по ушам:

— Лейтенант Андреев. Пройдёмте в машину.

— Но я не… Я вызвал, — Светлов растерянно смотрел то на мента, то на свой телефон, то на лежащего навзничь мужика. Кровь прилипла к щекам, волосам — руки держали безвольное тело.

— В отделении разберёмся, — сказал сотрудник полиции и дёрнул Костика за руку. Светлов оцепенел — он безмолвно подчинился и почти всю дорогу молчал.

— Приметы сходятся. Жена потерпевшего показала: собутыльник толкнул, молодой такой, — переговаривались спереди.

Я споткнулся об него в темноте. И всё. Отпустите — выдумал Костик, когда его выводили.

Когда яркий свет коридора изолятора обжёг Костика электрической вспышкой, к горлу подступил ком. Смрадный запах нестиранного белья вперемешку с табачным угаром привёл к головокружению.

В глазах поплыло.

— Посиди пока. Там посмотрим, — словно из-под слоя ваты долетел голос дежурного. Как и куда его вели, что заставляли подписывать, Светлов помнил плохо. Шок резко отпустил в момент, когда дверь камеры защёлкнулась сзади него.

— Кем будешь? — спросил сиплый прокуренный голос.

Костик не знал, что сказать. Он никогда не был хулиганом и не влипал в истории.

— Чё замер, лямой? — заржал в кулак второй зэк.

— Я Константин Светлов. Задержан по ошибке, — с трудом удалось парню выдавить из себя.

Дружный хохот раздался в ответ. Облупившаяся краска смотрела на Костика враждебно. Нары, укрытые рваными одеялами серого цвета, вызывали брезгливость, отвращение. В углу чернела вонючая параша.

— Неужели на это садятся? — неизвестно откуда возникла мысль. В груди замерло. Нужно отвечать на вопросы — иначе зачушкарят.

Сокамерник — высоченный мужик спортивного телосложения — не унимался.

— Ну чё, первоход. Прописываться будем, — пробасил он.

Тусклая лампочка под потолком дрогнула.

Второй, тощий, но жилистый, из приставших к Костику, снова заговорил:

— Выбирай — парашу мыть или драться?

Светлов опустил голову и, сжав кулаки, глухо ответил:

— Драться. С кем?

— Выбирай! — сказал первый, здоровый.

В углу, возле окна, на самом ухоженном пятачке четырёхместной камеры полулежал старик. Его седые короткостриженные волосы оттеняли морщинистое волевое лицо.

Взгляд Константина метался по комнате. Изображение развратной девушки. Обложка журнала была приклеена на стену.

Она стояла на корячках так, что увесистая попа буквально выпирала из стены. Гадко и нагло.

— С ней, — коротко отрезал Костя. Удивлённые зэки — здоровый и тощий — переглянулись:

— Хитрец, — сказал тощий, сплюнул.

Здоровый приказал:

— Что стоишь, бей.

Внезапно окошко, прорезанное в тёмно-зелёной стальной двери, отворилось, и лающий голос воскликнул:

— Скотников, письмо. Распишись!

Здоровый оттолкнул Светлова от прохода и прилип к решке.

Костя увидел, как старый сиделец едва заметным движением руки поманил его к себе. Четыре осторожных шага слились в один.

— Парень, скажи, пусть первая ударит, — твёрдым, как металл, шёпотом прошипел старый мужчина.

Скотников обернулся. Он смял бумагу, бросил в парашу. Беззвучно матюгнулся и повернулся к Косте:

— Ну, фраер, бей! — приказал он.

— Пусть первая ударит! — прорычал Константин.

Старый зэк впервые в полный голос сказал:

— Пацан правильный. Скотя, Морёный, ша! Отстали от человека. Пусть обвыкнет, осмотрится. Завтра поговорим. Беспредел не по понятиям.

Тут Костя увидел страх в глазах оборзевших. Настоящий, животный!

«Точно авторитет, может даже вор!» — подумал он и занял последнюю из свободных шконок.

Ночь прошла тихо, без происшествий. Светлов не уснул ни на миг. Думал. Переживал.

«Что завтра?» — мысли терзали его. Светлов вспоминал возвращение с дискотеки: «Нелепо получилось. За что…»

Наутро в камеру без стука вошёл оперативник и, разбудив спавших зеков своим бодрым голосом, прокричал:

— Светлов. С вещами на выход. Свободен.

В груди ёкнуло. Пальцы покалывало.

Документы и личные вещи вернули на выходе. Заставили расписаться в журнале и сунули пропуск на выход из изолятора. Сухие слова извинений он запомнил: неискренние.

— Извините, Константин Сергеевич. Ошибка вышла. Похож по описанию. Разобрались только утром, камеру у подъезда смотрели. Забыли о Вас до утра.

Костик вышел на улицу — прохладный ветерок окутал запахом свободы. Краски осеннего пейзажа — такие яркие, сочные, не как раньше. Золото и багрянец листьев, лужи, отражающие дома. Милая грязь под ногами. Да, милая. В сравнении с тюрьмою — родная.

Когда Костик заходил в свой подъезд, в голове щёлкнуло: «Я даже не поблагодарил, не узнал имя седого. Но запомнил его слова — пусть первая ударит».

Он возвращался домой.