На земле

Портрет на стене с треском выгнулся. Мой властитель дум легко сошёл с холста прямо на проминающийся линолеум, стряхнув с лацкана пыль столетий. Никакого занудства — только ледяной проницательный взгляд и абсолютная готовность разлить.
— Пьёшь, брат, не закусывая? — спросил властитель. — Велел бы подать огурцов солёных, право слово, не маринованных из банки, а добрых, бочковых. Да сала ломтик.
— Да кто ж коньяк под сало? — спросил я.
— Ну изволь подать хоть конфект каких-нибудь шоколадных. Иль лимон на худой конец.
— Лимон можно.
Мы сели за нарды. Деревянные фишки легли по полям, кости летали по полированной доске,и ложились невпопад.
— Ну что, душа моя, нальём ещё? — спросил гость.
— Пожалуй, ещё, — сказал я, заглядывая под стол, где хранилась непочатая бутылка коньяка. — Только пыль оботру.
Мой властитель дум между тем выкидывал только шестёрки, заглатывал огонь из стопки и проигрывал партию за партией, пока из коридора с грохотом не прилетела чугунная сковорода.
— С кем ты там опять сидишь?! — Елена влетела в комнату, пахнущая жареным лукомж и закипающим гневом. — Завтра за угол платить, хозяин нас на мороз выставит, а он с невидимками кости кидает!
Она с размаху грохнула на стол пятилитровый чайник. Кипяток выплеснулся на скатерть, но властитель дум лишь изящно поджал ноги в туфлях, не потеряв своей олимпийской осанки.
— Лена, притормози, у нас интеллектуал в гостях, — попытался я выровнять синусоиду скандала.
— Какой интеллектуал?! Там дыра в холсте! — она ткнула пальцем в пустую раму. — Посмотри на себя! Без гроша, без прав на сострадание, с одним чемоданом, перевязанным изолентой!
И ведь правда. В тот час, когда за окнами безудержно и страшно алел Восток, а Господь просто выключил нам сознание, я очнулся на чужом асфальте. Чистый лист. Ни строк, ни денег, ни жилья. Родился заново — уже не в первый раз в этой жизни.
Властитель дум наклонился ко мне через доску. В его голосе прошелестели сухие книжные страницы:
— Оставь всё, мой друг!  Идём со мной в портрет. - Он обнял меня, звонко поцеловал в лоб и продолжил вкрадчиво: “Там тишина и воля. Там невиданная страна,  воздвигнутая из фраз, сплетённая из странных снов под ветром вдохновения. Никакой коммуналки, никаких сирен. Только ты да я… А  музы там сами свирель берут из рук твоих… Святое очарованье, право слово!
Я икнул, мотнул головой. Рядом с пустой рамой на жвачку была приколота карта. На ней красные маркерные стрелочки — жирные, нещадные, как хирургические разрезы, — с хрустом сминали мой прошлый дом, мою улицу, мою жизнь.
— Нет, брат — я налил себе ещё стопку. — Не пойду. Я останусь пить за эти стрелочки на карте… Ты сам там, сам за музами присматривай, а я …
— Да чтоб тебя с твоими стрелочками! — Елена сгребла с доски резные кубики, и они со звоном разлетелись по углам. Она схватила меня за загривок, встряхивая так, что в голове замкнуло контакты. — Ты на земле! Мы живы! Прекрати летать, слышишь?!
Властитель дум печально вздохнул, поджал губы и одним лёгким прыжком вернулся в рамку.
 Картина замерла. Я остался сидеть на табуретке. Напротив стояла Елена — злая, растрёпанная, с кухонным полотенцем наперевес, но удерживающая меня над бездной своей дикой, заземляющей хваткой. Судьба снова давала шанс родиться — прямо здесь, под шум закипающего чайника.