Конфронтационная терапия I

Серенький рассвет за окном выявил бетонные громады высоток, обозначая внизу крыши больничных корпусов, как обломки скал у подножия гор. В пруду чёрными точками на белом снегу мёрзли утки. Сэд проснулась окончательно, когда погасли уличные фонари, а по коридору с грохотом прокатилась тележка, которую толкала сонная Катюша в измятом халатике. Она вошла в палату и при помощи пульта переключила настенный светильник, переводя с режима ночника в режим, собственно, освещения, поздоровалась и принялась ставить капельницу. Пока она этим занималась, явился Декстер, с видом зомби и стаканом кофе в руках. Он уже переоделся из синей формы в хирургичку, дополненную видавшим виды халатом, что висел у входа в отделение, для посетителей.
— Ну, как дела? У нас не дежурство, а экшн-боевик просто.
— Переходите к нам в стационар, — не то в шутку, не то всерьёз предложила Катюша, забрала градусник и ушла в следующую палату.
Дверь палаты скуляще-тихо заскрипела и приоткрылась. Причём, именно в таком порядке. Отворилась, роняя на линолеум полоску холодного коридорного света, и острожные шаги возвестили о прибытии человека. Сэд ожидала увидеть Олега, но походка была тяжёлой, неверной походкой уставшего человека, совсем не похожей на лёгкую стремительную поступь мальчика.
Человек подошёл поближе, и вблизи оказался... Джейми. Совсем замученный, но неизменно-упрямый.
— Живая? — сходу осведомился фельдшер, разглядывая хакершу с таким видом, будто прикидывал, не звонить ли «ноль-три» вот сию секунду. — Нельзя ж так пугать, ёлки-моталки...
В своём нынешнем состоянии Сэд могла только слышать, видела она теперь из ряда вон плохо то ли из-за интоксикации, то ли по ещё какой-то другой причине. Но слух уже довольно продолжительное время заменял ей зрение.
Вот и сейчас, не открывая глаз, по шагам она распознала в вошедшем кого-то другого, с кем прежде много не общалась, в её голове не было чёткого образа, лишь догадки.
Но голос не оставил сомнений: в гости к неудавшейся самоубийце явился Декстер. Зачем – она не понимала. Наверное, отчитать за крайне эгоистичный и необдуманный поступок, а зачем же ещё.
На его вопрос Сэд едва заметно кивнула, говорить она не могла. Откачали зачем-то второй раз подряд... Даже умереть спокойно не дали. А зачем ей, несчастному, едва живому, насквозь больному созданию жить дальше? Зачем ей все эти мучения, зачем жизнь от агонии к агонии? Манящая своим спокойствием смерть была сейчас гораздо привлекательнее.
— Так, — по-детски надулся Джейми, пошатнулся, но вовремя сообразил плюхнуться на стул возле кровати. — Скажи, что ты больше не будешь! А то... ну... — тут фельдшер осёкся, на какое-то время завис, потом неожиданно выдал: — Хорош, в общем, самоубиваться тут, а то... в общем, я хотел сказать, всегда же можно поговорить! Необязательно сразу за лезвие хвататься, можно просто меня вызвать. Мой контактный телефон – «девять-один-один».
По едва заметному резкому движению грудной клетки под одеялом можно было сделать вывод, что Сэд усмехнулась.
Поговорить... Да кто бы её слушать стал! Дэннер, вечно где-то пропадающий, точно не будет слушать её нытьё. К Ласточке после всего даже подходить не хочется. Мэдди... Да, она послушает, но помочь вряд ли чем-то сможет, у неё ведь совсем другое понимание жизни. Хотя... Может, и надо было, чтобы её просто послушали, не задавая вопросов и не перебивая. Спасло бы её это? Отсрочило необдуманный поступок – точно. Насчёт остального точно сказать невозможно.
— А ты бы стал? — с тяжким усилием Сэд дались эти слова, голос её звучал очень тихо, сипло и вымученно.
— А зачем я, по-твоему, пришёл?! — даже распрямился Декстер и тоже вздохнул. — Ты б сказала, хоть, я б зашёл, что ли.
Он устроился поудобнее, машинально попытался скинуть ботинки, но с армейскими берцами такой фокус не прокатил, и Джейми просто подобрал ноги и снова изучающе поглядел на Сэд. На свету, падающем из коридора, радужка у него отливала необычным, фиалковым оттенком.
— Мы испугались. Тебе воды, может? Не отвечай, просто глазами покажи, если что надо.
Сэд едва заметно покачала головой.
А им, поди, скажи... Отмахнутся, как от капризного ребёнка и даже слушать не будут. Или отделаются обычными подбадривающими фразочками типа «всё будет хорошо» и «не переживай». Не будет всё хорошо, потому что Сэд угораздило влюбиться! А он?.. То обнимает её и говорит, что любит, то она видит, как он целуется с другой. Ну, скажи просто «нет». Да, правду такого характера слышать неприятно, но зато это правда, твёрдая и неоспоримая, с которой смириться гораздо проще, чем с бесконечной нервотрёпкой.
Покажи глазами, что надо... А как показать, что ей нужны покой и тепло, в которых она сможет спокойно умереть?
Сэд постаралась открыть глаза и найти ими Декстера. Получилось со второго раза. Взгляд у неё был очень тяжёлый и вместе с тем абсолютно пустой, глаза остекленели и, кажется, даже утратили свой красивый синий цвет. Если прежде глаза Моники говорили о том, что её душа ещё жива, в отличие от тела, то теперь и она билась в предсмертной агонии. Может, её и, правда, зря спасли? Может, нужно было просто дать ей сделать свой выбор?
Джейми опять вздохнул и покачал головой, всем своим видом сейчас олицетворяя старое детское стихотворение, где мальчик пытается утешить дворового пса. «Хочешь, я с тобой полаю? Хочешь, ухо почешу? Хочешь, книжку почитаю, хочешь, сказку расскажу?..»
Сказал он, вопреки ожиданием, совсем другое.
— Мне, вот, тоже хреново. Прям, сдохнуть охота. Но мне некогда: работать надо. Вот, как думаешь, — неожиданно вдохновился фельдшер, обхватывая колено и мечтательно глядя при этом куда-то в потолок, — как перестать любить?.. Гертруда сказала, что никак. Она, вообще, умная, а я, вот, не понимаю. Понимаешь, меня учили, что наши эмоциональные реакции легко брать под контроль, если, конечно, знать, как это всё работает. А я знаю, но не могу. Сам знаю, что глупо это, что надо забыть это дурацкое, никому не нужное чувство, но – не могу. Просто мне раньше любить как-то не доводилось. Со мной это впервые, вот и не знаю, как реагировать... Ну, ты извини, что я тебе жалуюсь. Это я просто.
Может, потому, что Сэд была идеальным слушателем. Тихая, молчаливая – то есть обессиленная, но дело вовсе не в этом, она всегда такой была. Мягкой. Понимающей. И Джейми, похоже, это видел, считал безошибочно. Наверно, ему и поддержка-то не была нужна, нужно было просто поболтать с кем-то, чтобы молча поняли и приняли. С товарищами у него бы так не вышло. Дэннер бы дал хороший совет – но зачем, когда и так всё понятно, и сам Джейми то же самое себе посоветовать может. Да и некогда сейчас Дэннеру... Остальные тоже заняты, и Декстера, в общем, не замечают вовсе, не до него сейчас. Гертруда – она что смогла, то сделала. Всё. С Элеонорой можно выпить. Но выпить хоть с первым встречным на улице можно, да и только хуже станет.
А здесь, в палате, тихо и уютно, и можно поболтать по душам.
Сэд всегда была такой. Она почти всегда молчала и слушала, у неё не было привычки трепать языком, а сейчас ещё и не оказалось сил.
Но теперь, кажется, в её окружении появился человек со схожей проблемой. Джейми так легко заговорил об этом, словно не боялся, что Сэд пошлёт его к чёрту или растреплет его сокровенную тайну. Хотя у него и оснований так думать не наблюдалось, ведь Сэд умела хранить тайны и молчать, когда это нужно. Да и... Чего плохого в этих откровениях? Он ведь даже имени не назвал, а оттого и догадок никаких у Моники не было.
— Никак, — прохрипела ему в ответ Сэд. — Я не знала это чувство, и оно мне не нравится. Оно гниёт и свербит внутри.
— Вот уж точно! — живо согласился Джеймс, порывисто обернувшись. Этот жест чем-то напомнил Дэннера, да и в целом, у них прослеживалась схожесть манер. Быть может, из-за того, что они общались долго.
Возможно, она путала любовь с чем-то ещё. Но жизненного опыта, на основании которого можно было бы сделать выводы, не доставало. Люди ведь многое романтизируют. Может, и это грязное чувство тоже попало под раздачу любителей говорить о высоком?
— Я тоже в это встряла, — сказала она наконец. — Или не в это... Но во что-то похожее.
Фельдшер запустил пятерню в растрёпанные тёмные волосы и посочувствовал:
— У-у, фигово, блин. И ты туда же... Жизнь полна сюрпризов и неразделённой любви. Я, вот, раньше как думал... Что если вдруг встречу ту, единственную, то всё будет как в книжках. И мы сразу друг друга узнаем. Ну, вообще, я не думал об этом почти, но иногда... А в жизни вон оно как. Ты по кому-то с ума сходишь, а этот кто-то тебя даже не видит, вообще не рассматривает как объект страсти. Наверно, даже любит – но не так. А как, может быть, младшего брата. И хоть кричи, хоть до потолка прыгай – не поможет. Ты этому человеку – не тот, — он подчеркнул эти слова интонацией, — и всё тут. Хоть убейся. Да и вообще... — Джейми вздохнул и опустил голову, — лучше б и не было её вовсе, любви этой. Было бы проще.
Сэд кивнула Декстеру, соглашаясь.
— Не о чем было бы жалеть, — выдала она с тяжёлым вздохом и очень надолго замолчала.
— Хотя, наверное, придумали бы что-то другое, — сказала Мона затем очень тихо, голос у неё начал хрипеть и срываться, пришлось понизить тон. — И зачем только меня спасли...
В противном случае не пришлось бы задаваться сложными вопросами, не пришлось бы теперь боль и выносить страдания, всё бы просто закончилось, притом, что терять Сэд было абсолютно нечего, кроме собственного разбитого сердца. Хотя... Оно и так всегда было чёрным и гнилым, так что спасения не заслуживает.
— Спасли, потому что каждый заслуживает второй шанс! — даже удивился Декстер. — Может, и я заслуживаю. Нет, ты не думай, я счастлив за друзей. И не ревную вовсе... Напротив, это же так здорово: вот, война, беды, катастрофы – а люди любят, и счастливы. Любовь ведь никто не отменял. Ни для них, ни для меня. В конце концов, на ней свет клином не сошёлся. И у тебя тоже. Будет и на нашей улице праздник, не всё сразу.
— На моей не будет, — мрачно отозвалась Сэд. — Я почти труп. Зачем было меня спасать?
Видимо, этот вопрос занимал Монику больше всего. Она даже пропустила мимо ушей весь остальной ответ Джейми, задаваясь только одним вопросом: зачем ей сохранили её никчёмную жизнь? Чтобы продолжить наблюдать за её страданиями и злорадствовать? А сколько бы проблем ушло, если бы она умерла... У окружающих, не у неё. Но теперь придётся продолжать мучительное существование.
— Я всё равно умру, не сейчас, так потом.
— Все когда-нибудь умрём, — логично ответил Джейми. — Это проще всего. Конечно, всем охота сбежать от проблем на тот свет – ну, а фигли, легко, просто, и ничего делать не надо... Да ты просто смерти ещё не видела! Зачем, зачем, да затем, что жизнь человеческая – величайшая ценность, и не мы её себе давали сами, чтобы самим же гробить. Вот зачем. Разрушить-то легко, а ты попробуй-ка создать. Тогда и поймёшь, зачем.
Декстер возмущённо фыркнул, отбросил пятернёй растрёпанные волосы и пояснил, спокойнее:
— Ты просто не понимаешь. Не потому, что не можешь, а потому что опыта у тебя не хватает. Вот, ты войну видела? Не видела. Думаешь, мне нравится моя скотская работа, а она никому не нравится! Все её ненавидят! — Он, кажется, сам не заметил, что слегка повысил голос, и зло сверкнул глазами поверх головы Моники, видимо, вспомнив о чём-то неприятном. — А знаешь, ради чего всё это, ради чего мы добровольно идём туда, где сами себя уничтожаем?.. Именно за этими моментами! Затем, что, когда вдруг удалось спасти, вырвать из лап у старухи с косой – это самое, самое желанное и ценное, это то, за что сам умереть готов! Только и случаев таких – один из десяти! Если бы ты только увидела, как там на самом деле – на фронте, или в больнице... увидела, как люди на свет рождаются, через сколько боли и опасностей они проходят этот путь, чтобы выжил один из сотни, и вырос, и думать выучился башкой... Вот, ты, — Джейми кивнул на Сэд, — говоришь, я труп, а трупов-то много видала? Таких, которые ещё дышат, а жить – не живут. Может, не всё потеряно, тебе откуда знать? Жизнь, вообще, полна сюрпризов. Уж мне можешь поверить, я столько раз с того света вытаскивал – а ты решила, это так, херня-война, типа, как зубы почистить? Ну, подумаешь, жизнь спасти, всего делов-то, да?.. Ты и знать не знаешь, что, когда спасаешь – умираешь сам. Каждый раз маленькая смерть...
Ну, ладно, — оборвал сам себя фельдшер, как-то даже обиженно, — ты меня и не слушаешь, конечно же.
Он махнул рукой, вздохнул и перекрыл Монике катетер – капельница закончилась. Декстер смотрел куда-то сквозь собеседницу, далеко. Казалось, он был сейчас не здесь. И видел не её, не уютный полумрак больничной палаты, а что-то далёкое, страшное. Может, войну – разрушенные дома, горящие поля, взрывы и смерть. Может, машину «скорой» изнутри – кровь и пот, изнуряющий труд и потери. Неизвестно. Этого он не сказал, и, скорее всего, не скажет. А мысли о неразделённой любви отошли на второй план, вытесненные более важным.
Моника просто смотрела на него пустыми стеклянными глазами. Она хотела ему сказать, что видела смерть, и много, чуть ли не в самом отвратительном её воплощении. Хотела сказать, что видела войну, будучи ребёнком. Видела разорванные ракетами тела, видела мёртвых детей, видела много разных ужасов. Но всяческие возражения она полагала бессмысленными в тот момент. Из его монолога она сделала вывод, что Декстер считает её тупой и недалёкой, что она умеет только ныть о своём и не видит дальше собственного носа.
— Уходи, — вдруг сказала она, отвернувшись. — Не хочу тебя больше видеть.
Лучик надежды стремительно погас. Ещё один, который считает её проблемы напускными, а настроения – истерикой. Ничего удивительного, как и ничего приятного. При таком раскладе лучше быть в одиночестве.
— Да пожалуйста. — Джейми кивнул и поднялся. — Только потом не говори опять, что тебя никто не любит, и видеть не хочет, и все такие буки. Дэннер за тобой бегал, Элеонора бегала, Спичка бегал, Мэдди там рыдает из-за тебя, Октябрина чуть ли не пылинки с тебя сдувает, дети её от тебя не отходят ни на шаг, Эллисон весь макияж слезами размазала, и все коллективно сходят с ума. Теперь я, вот, зашёл тебя проведать, а ты меня выгоняешь, а потом опять скажешь своё, коронное, «я тут одна, такая вся никому не нужная». Определись уже.
Декстер аккуратно задвинул стул, отсоединил катетер, поправил на Сэд одеяло и направился к двери.
Сэд продолжила лежать, отвернувшись к стене. Слёз уже не осталось, была только непроглядная чернота на душе, перемешанная напополам с бессильным гневом. Хотя... Какой смысл был злиться? Никто не обязан на этом свете её понимать и жалеть, да и оно, наверное, уже не нужно. Если не сейчас она умрёт, то завтра, через неделю или через месяц. В любом случае, осталось ей уже совсем недолго, так зачем кого-то в это впутывать? Всю жизнь была одна, и сейчас будет одна, ничего страшного. В конце концов, с появлением огромного количества людей вокруг Сэд нашла только больше проблем и никаких плюсов. Кажется, каждому из них хотелось забить гвоздь ей в гроб своими выходками. Ну, что ж, так тому и быть. Одному всё равно умирать не стыдно и не страшно.
Джейми уже вышел, но тут же вернулся и заглянул обратно в дверь.
— Остальным-то что передать? А то Мэдди там истерит, а ей сибазон не уколешь, не поможет. Дэннеру колоть тоже так себе идея, он всё равно не уколется, а мне нарядов выпишет на праздники. Скажу, что ты живая, ну, а дальше? Захотят ведь навестить.
Сэд продолжила молчать, отвернувшись к стене. В этот момент она уже была глубоко в своих мыслях и просто не услышала Джейми. И даже слыша его, она бы ничего ему не ответила. Говорить и дышать ей было тяжело, да и пускаться в долгие объяснения не хотелось – её просто не поймут. Пусть всё остаётся, как сейчас, в тишине, покое и одиночестве, когда никто не мешает тихо загибаться. Разговаривать с кем-то ещё Моника тоже не хотела и в тайне очень надеялась, что к ней никто больше не придёт. В конце концов... К чему отвлекать окружающих от важного дела по борьбе с глобальным злом своими мелочными проблемами? Отряд не заметит потери бойца.
— Ну, так, что? — повторил Декстер. — Я тут на пороге торчать до завтра не собираюсь, так что, считай этот вопрос спонтанным проявлением незамутнённого альтруизма. Или передам нашим, что ты ещё спишь, например, или кто не спрятался – я не виноват. Твоё высочество снизойдёт до таких жалких смертных, как я, или я пойду обратно в свою родную среду пролетарского быдла не настолько голубых кровей как королева Сэд. Решай. Только, опять же, потом не жалуйся.
…Когда-то давно, когда Дэннер был в психушке, а сам Джейми – ещё совсем мальчишкой, только что поступившим в академию, судьба свела этих двоих с присущей ей жестокой иронией, и Декстер, тогда ещё студент медицинского факультета, получил практическое задание: заставить молодого офицера-самоубийцу, молчавшего аж целый год, наконец, заговорить. Увидев пациента впервые, Джейми оробел настолько, что потемнело в глазах, а дверная ручка палаты дважды выскальзывала из вспотевшей руки. Дэннер всем своим видом являл собою чуть не древнее хтоническое чудище. От него так и веяло силой. Грозной, внушительной. Несломленной. Он обернулся на вошедшего – и Джейми встретил прямой, спокойный взгляд, и он будто ударил молнией, той самой, страшной молнией, что раскалывает небо напополам, вызывая инстинктивный ужас.
Тут в горле пересохло, а руки выронили папку с историей болезни. Декстер хватанул ртом, рефлекторно ухватился за ворот, оторвал верхнюю пуговицу от халата – и вдруг всё понял.
То есть, совсем всё.
Что бояться тут абсолютно нечего. И что его пациент сам боится – настолько, что ему, мальчишке, нипочём не понять, настолько, что зря его, вообще, закрыли в эту психушку, один на один с этим невыносимым, всепоглощающим страхом. И в тот момент – будто лопнула невидимая струна.
Отпустило.
Джейми спокойно, ещё подрагивающими руками, собрал с пола листы, подобрал пуговицу и сунул в карман, и представился, хрипло, но уже вполне уверенно:
— Я Декстер, практикант. Меня назначили к Вам на ближайшую неделю.
Пациент смерил его таким взглядом, точно ледяной водой окатил, и молча отвернулся к окну. Но Джейми уже было не напугать. Он подошёл ближе.
— Я должен Вас опросить...
— А имя у практиканта есть? — неожиданно перебил пациент, мягким, упругим бархатным баритоном. — Или фамилия только?
Джейми едва не подпрыгнул. Его подкосило, и он почти свалился на краешек кровати. Пациент снова поглядел на него, и на сей раз в зелёных глазах помимо боли и страха, вдруг на мгновение вспыхнула золотая насмешливая искра.
— Значит, они теперь детей ко мне подсылают? Умно.
— Я не...
— Молчи, салага. — Пациент спокойно изучал его. — Тебе годков-то сколько?.. Шестнадцать-то есть?.. Халат надевать выучился уже, молодец, работай. Зайдёшь потом. Когда школу закончишь...
— Вы говорите!
— Внеси этот факт в протокол, пусть тебе там пятёрку нарисуют, — кивнул пациент и опять замолчал. Декстер вспыхнул, ощущая, как горят щёки, и вдруг – вскочил, обежал кровать и демонстративно уселся на подоконник, в упор глядя на пациента. Глаза у того сузились, как перед прицелом.
— Брысь.
— Нет.
— Беги к мамке под юбку, сказано тебе.
— Не уйду.
— Это приказ.
— Не имеете полномочий.
— Да и чёрт с тобой.
Дэннер отвернулся к стенке. Минул день, за окном посинело. Загорелись первые звёздочки. В животе урчало. Декстер крепко обхватил папку и, насупившись, уставился в окно на звёзды. Он успел перечитать её трижды, и в груди холодело при мысли, что пришлось пережить этому человеку, который вот уже несколько часов делает такой вид, будто бы Декстера и вовсе тут нет. Слёзы предательски наворачивались на глаза, но разреветься – свести на нет первый успех. И Джейми упрямо стискивал зубы.
Ночью пациент вдруг зашевелился, сел и уставился на Джейми своими зелёными глазами, в темноте казавшимися цвета еловой хвои.
— Ну, Декстер-Без-Имени, никак, всё сидишь.
— Сижу.
— Не надоело?
— И не надоест.
Пациент вновь опасно сузил глаза – и вдруг тихо засмеялся. Джейми чуть не свалился с подоконника.
— Так, есть у тебя имя-то?
— Есть. Я Джейми.
— Ну, будем знакомы, Джейми.