Записки сельского таксиста. Две любви

Две любви

   Самое несладкое в такси — это, прямо скажу, пассажирки.
   Значительные темы — политика, выборы всех уровней и прочее — лучше не затрагивать: они или отмалчиваются, или натужно выговаривают пару-другую слов ни о чём, или с серьёзным видом выплёскивают из себя невообразимую чепуху. Когда разговор сворачивает на дела житейские, они вмиг оживляются, словно крапива после дождя, и вот тут бывают разговоры весьма интересные (если пассажирки в летах — нравоучительные), а бывает, они под заметным хмельком или в пароксизмах небудничной для их пола открытости растрезвонивают такое, что лучше не выслушивать и не запоминать (в таких случаях и в зимнюю пору я начинаю пристально рассматривать окружающие пейзажи, а Коломбина даже и на ровной дороге стыдливо постукивает подвеской). 
   Один случай особенно запомнился.

   Ранняя весна. Автовокзал. Подкатывает иркутский автобус. Из него под крышу навеса остановки вываливается шумная толпа пассажиров. Обходя автомобили и подёрнутые хрустким ледком лужи, ко мне направляется женщина, просит увезти в деревню, прибавив: «Я с вами уже ездила, правда, давненько». Не дожидаясь моего согласия, она принимается неспешно, с крестьянской основательностью укладывать на заднее сиденье две объёмистые сумки, а я, подумав: «Возможно, и возил, не помню», посматриваю на неё без назойливого любопытства.
   Женщина одного со мною возраста, невысокая, некрупная. Наружность имеет неопределённую: и на деревенскую бабу не совсем смахивает, и городской барышней её разве что сослепу назовёшь. Лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы не утомлённое выражение глаз. И руки у неё не крестьянские.

   (Кстати говоря, руки тотчас выдают породу или принадлежность к определённому сословию. В позднесоветские времена я довольно близко знал особу, заявлявшую, что она интеллигентка в четвёртом поколении, но лопатообразные кисти её рук наглядно свидетельствовали о происхождении самом что ни на есть низком, и она старательно упрятывала их куда ни придётся: за спину, под стол, в карманы брюк или куртки. Майор-афганец, танкист, обладатель ордена «Красная Звезда» и медали «За отвагу», породистого лица и женственных, почти детских ручек, когда разговор зашёл о его родословной, нехотя признался, что его предки были не мещанами, как дедушка и бабушка указывали в анкетах, а подмосковными столбовыми дворянами)

   — Поехали, что ли? — прерывает женщина мои праздные наблюдения.
   Выруливаю с плотно заставленной автомобилями площади, еду мимо стайки девушек, обряженных в одинаковые бесформенные штаны и куртки, с одинаково распущенными волосами. Женщина морщится и, как я успеваю заметить, в сердцах едва не сплёвывает себе под ноги. На мой вопрос, что её взволновало, отвечает:
   — На такую молодёжь и смотреть-то жутковато! Вырядились, прости господи, как пэтэушницы какие, малярши или штукатурщицы, да ещё и лохмы свои нечёсаные пораспустили! — негодует она, провожая девушек откровенно неприязненным взглядом.   — Я баба простая, мыслю простецки: когда девушка созреет, она должна себя парню натурально, какая она есть, предъявить: полюбуйся на меня, пригожую, выбери меня, по всем статьям пригодную! А эти курицы что вытворяют? Посмотришь на них и подумаешь: идут на стройку в ночную смену. (Женщина снова едва удерживается от плевка.) Я бы такую недарованную невестку и на порог не пустила! Так бы и высказалась в её накрашенные гляделки: «Тебе не кашу варить, а раствор месить, не детей рожать, а кирпичи класть, вот почему тебе, никчёмнице, в моём доме места нету и не будет!» Я дочь вырастила, единственную, не сказать чтобы в строгости, нет, но расхаживать ей в доме и по улицам в штанах, как будто она и не девочка вовсе, а мужик какой, да вдобавок ещё и простоволосой, как эти, прости господи, оборванки, никогда не позволяла!   
   Женщина шумно переводит дух, а я радуюсь про себя: с пассажиркой несказанно повезло: дорога будет нескучной. Мне остаётся лишь взять на себя заботу вовремя подбрасывать заранее или экспромтом приготовленные дрова-вопросы в костёр её образного красноречия.
   — На свадьбе дочери я её, кровинушку свою ненаглядную, с рук на руки мужу передала, как и положено, нераспечатанной, — отдышавшись, с достоинством в голосе продолжает женщина, — вот у них в семье сразу и пошло всё ладом: двух мальчиков одного за другим родили, а вскорости и девочку дождались.
   Наступил и мой черёд поморщиться.
   Откровенное бесстыдство деревенских обывателей, возможно, заставит впасть в ступор юношу романтического, воспитанного мамой, бабушкой и слёзоточивыми мелодрамами, но не меня, потому спрашиваю:
   — Ваша дочь по любви замуж вышла?
   Женщина усмехается:
   — Снюхались они ещё в школе, в выпускном классе. В деревне ничего не скроешь, донесли: твоя дочь с парнем любовь закрутила. Я через подружаек скоренько вызнала, что за парень, из какой семьи. На сердце отлегло: семья основательная, на ногах крепко стоит, и парень не избалованный. Дочку сразу предупредила: «Целуйтесь, сколько вам хочется, перечить не стану, но если ты до свадьбы потеряешь, сама знаешь что, — обоих прибью». Недолго они за кустами маскировались — по деревне, как исстари заведено, прогулялись под ручку, чтобы, значит, соседи и все остальные прочие увидели и поняли: у них не абы как, по-серьёзному.
   Рассказывает женщина увлекательно, слов нет, но меня другое интересует:   
   — Скажите, у вас была школьная любовь? — И сам пугаюсь неуклюжей прямолинейности вопроса. 
   Женщина приходит в замешательство.
   — Ну, я даже и не знаю, что и сказать... — несколько смущённо отвечает она после продолжительного раздумья и, запинаясь, продолжает: — Когда я уже школу заканчивала, вдруг шибко понравился мне парень; неподалёку от нас жил. Из себя, что уж там, невидный. Росточка невеликого, и красивым его было не назвать: нос пуговкой, соломенные волосёнки вечно торчали у него во все стороны, а вот нравился он мне — и всё тут. Наверно, оттого, что глаза у него были как небо полуденное — синенькие... Я перед ним и так и эдак повертелась — не заметил. Упросила мать купить мне ситцевое платье, дешёвенькие серёжки и бусы. Нарядилась, прошлась перед ним, как царевна какая, — попусту. Нет, ну что ты будешь с ним делать!.. Расхрабрилась заговорить с ним. Помню, мы друг от друга близёхонько стояли. Сказала ему что-то, и тогда уже не могла вспомнить, что именно, — видать, чепуховину какую-то ляпнула: улыбнулся он, заглянул мне в глаза — в голове у меня враз помутилось и ноги словно судорогой свело... Недолго мы с ним постояли, разошлись — и всего-то... Я на него за невнимание не обиделась, ведь сама кругом виновата: не красавица, не задастая, и грудочка у меня была так себе, первономерная. Дома перед зеркалом я придирчиво, словно, врач, оглядела, общупала себя со всех сторон, подумала: «Будь я на его месте, тоже на такое добро не польстилась бы» И вдруг как закипела я... И решила для себя так: не видит меня, не хочет видеть — ладно, сама к нему приду, и, если не побрезгает, на всё буду согласная! Дурная кровь, не иначе, во все места ударила... (Женщина коротко вздыхает; её лицо озаряется грустной усмешкой.) Настроилась на вечер, не зная, что он с другими парнями два часа как в райцентр уехал, на танцы. Там драка началась, потом поножовщина. Милиция приехала, арестовала виноватых, и его тоже. Посадили моего синеглазенького на три года. (Женщина отворачивается, вытирает глаза.) «Ничего, — утешила себя, — дождусь». В тюрьме ему большой срок за что-то набавили, потом ещё. Как только поняла, что никогда его не увижу, сердце закоченело — погасла я...
   Женщина замолкает, невидяще смотрит перед собою, а я проклинаю себя: какого чёрта сунулся с расспросами!
   — Покатилась моя жизнь тихонечко под горочку... — говорит женщина, и я вдруг понимаю, что беседует она сама с собою, а до меня ей дела нет. — Куда бы она докатилась, до какого донышка, если бы не мать, даже не знаю... «Погоревала, доченька, и будет, — строго сказала. — Парень тут один на тебя заглядывается. Выйдешь замуж, глядишь, за домашними хлопотами быстрее опомнишься». Отказалась я наотрез, но мать не отстала. «Ты головой своей хорошенько подумай! — прикрикнула. — Мужика в доме давно нету, а мне ужас как надоело быть и за мужика, и за коня, и за плотника, и за печника. Я не двужильная, так что ты, доченька, готовься: вечером жених в гости придёт». Тут я и призадумалась... Отец мой умер, когда я во втором классе училась. Родом он был из-за Урала, инженером на заводе работал. («Ага, вот откуда у неё некрестьянские руки», — догадываюсь я.) Здесь он ссылку за что-то отбывал, здесь и мать мою встретил. Тяжко без мужика в деревне, это я хорошо понимала. Мать жалко, и себя тоже, да ничего не поделаешь... Не стала я наряжаться, встретила жениха в чём была, путём на него и не посмотрела — какая мне разница... Уже поздняя осень начиналась, работы в огороде невпроворот, мужские руки позарез нужны, так что вся эта любовь по-быстрому, без поцелуев, обстряпалась — и повёл парень меня в ЗАГС, точно тёлочку на верёвочке. Первую брачную ночь лучше не вспоминать... (Женщина передёргивается всем телом.) Мерзостно мне было — до тошноты, до рвоты... Поначалу он ко мне каждую ночь приставал, а я бревном отлёживалась: в гробу я видела такое семейное счастье! Ему это скоро надоело. «Мёртвая ты», — сказал и пошёл по гулящим девкам. Прикинула я: ребятёнка он мне не заделал, и слава богу — расставаться проще. Выставила его вещички на крыльцо, а дверь — на задвижку. Весной мать мне объявила: «Я молодого мужика на завтрашние пирожки пригласила, так что ты, доченька, не теряйся, посмотри на него поласковей». — «Ладно, — согласилась, — посмотрю». Со вторым мужем лучше получилось. Водку он не пил, я тоже; он оказался мужиком работящим, я тоже по домашним и огородным делам не самая последняя. Одним словом, семьи у нас не было, а вот колхоз «Два пахаря» — да, был. Мать смотрела на нас, и я видела — радуется. Что до любви... Идёшь, скажем, по лесу — ветки задевают по лицу, рукам, груди. Отведёшь их в сторону, шагаешь дальше. Так я с мужем и жила, словно бы по дремотному лесу шла — прикосновения его видела, но ни душой, ни кожей не чувствовала... Потом поумнела — ночами стала себе представлять, что это я с первой своей синеглазенькой любовью тешусь, а не с мужем, и дела постельные, пусть и потихонечку, да наладились. Вскорости забеременела. Ну, тут приключился полный кавардак в голове: и токсикоз навалился, и страх рожать, и прочие бабьи переживания. Обошлось всё на удивление легко. Дочку свою первый раз увидела, на руках подержала, титьку ей дала — и до слёз возрадовалась...
   Женщина смахивает слезинку со щеки, улыбается просветлённо. Помедлив, говорит тихо, по-прежнему для одной себя:
   — Доченьку нашу в дом принесли — и колхоз «Два пахаря» без шума развалился. На его месте крикливая семья уже в пелёнках народилась, а мы с мужем за хлопотами и заботами это событие не сразу и заметили. Однажды вечером, когда доченька наша подросла и по дому ножками зашлёпала, посмотрела я на мужа, он — на меня, и оба как-то враз, не сговариваясь, уразумели: а ведь мы не чужие друг другу люди, мы — семья! Ночью мы впервые обнялись по-настоящему, и любовь мы впервые познали именно такой, какой она и должна быть — до пота и стонов... 
   Женщина длинно, судорожно вздыхает и вдруг взглядывает на меня так, словно только что увидела. Порозовев, прикрывается ресницами, вышёптывает:
   — Ну надо же... Вот же угораздило меня, будто в беспамятстве, брякнуть, что было, без всякого стеснения...
   Успокаивающе бормочу: «Вы сами подумайте: в нашем возрасте — и какие-то ребяческие стеснения...», непомерно удивлённый тем, что смущён не меньше её.
   Женщина понемногу приходит в себя.
   — Муж меня ждёт: ещё в Иркутске звонила ему сказать, что на такси приеду, — говорит она тихо. Помолчав, поворачивается ко мне: — Той ночью пришла вторая любовь, нежданная, словно тёплый дождь в Рождество. Первую любовь не забыла, я её в памяти храню, вторую — в сердце сберегаю. Иногда подумаю: вот у некоторых людей и одной любви никогда не было, а у меня — целых две. И за что мне такое счастье выпало, понять не могу...

   2026