Фабрика

         1       

         Распоров серый балдахин рассвета, ворвался одиноким зверем в безмолвие сумрака протяжный, длящийся и длящийся, резкий, как струя кипятка, оседающий частицами отголосков меж гулких стен, пронзительный, но не злобный, фабричный гудок. Он еще метался эхом по карманам помещений, когда только-только засопели спящие в своих койках, впрочем, мигом приходя в себя, поочередно шлепаясь босыми подошвами на каменный пол. Начинались зряшные, хмурые будни.

         ***

         Они называли себя Жрецами. Так же было прописано и в Манускрипте, да и затертая размашистая надпись на стене, сделанная Забиякой над изголовьем всегда пустовавшей койки номер 17, гласила ровно то же самое, хоть и с предвзятым оттенком: «Жрецы, вы – лжецы». Каким богам они поклонялись, какой культ исповедовали, сейчас уже никто не упомнит, но дело по инерции шло. Когда-то их дела струили аромат как наваристый бульон, теперь же соделались жидкой невнятной кашицей без вкуса и запаха. Основным обрядом, ради чего и затеяна была Фабрика, являлось, помимо ежедневной разгрузки метровых заклепок, клепание этими самыми заклепками бюста Оракула-метеоролога Родэ, отлитого с натуры – с живого мэра Родэ, управленца нашего Города в ненатуральную величину. Заклепки состояли из обломков звезд, отшлифованных и облагороженных умелым резцом. Многие из них гасли в процессе разгрузки, еще больше гнулось и рассыпалось в процессе: по завершении клепания бюст грозился вылиться в фигуру, но оказался настолько велик, что не предвиделось никакого завершения.

         Жрецам не положено было знать, для чего установлен бюст Родэ, да еще высотой сквозь все потолочные ряды одиннадцати этажей Фабрики, (для пущего эффекта потолки делались из затененного стекла) – и если отдельные мудрецы  в самом начале предприятия еще придумывали какие-то каверзные вопросы будущему Оракулу, со временем все смыслы устаканились, и новые поколения уже не задумывались, что к чему.

         Немалую роль в их благостном служении сыграла за века Кисейная Запыленность. Запыленность во всем, что могло и не могло, что двигалось и не двигалось. Запыленность времени, запыленность судьбы, запыленность койки номер 17 – на одной чаше Фемиды всегда находилась звездная пыль, на другой – клепание Оракула. Ну да хватит об этом.

         Пока еще Родэ не разомкнул уста, Жрецы после побудки раскрывали сундук Служителя, сундук номер один, доверху наполненный униформой единой фиолетовой расцветки с бирками личных имен и почти в слаженном, пусть и не самом быстром темпе, облачали в них свои нагие тела. С одной стороны помещения одевались мужчины, с другой, отделенные ширмой с волнистыми цаплями – женщины, им полагалась униформа радужных цветов. В сундуке номер два, сундуке Землемера хранилась обувь: для мужчин – черные кованые ботинки, для женщин – туфли почти без каблука, и тут им в выборе цвета давалась полная свобода. Рядом находился огромный японский вазон, добытый Забиякой (личное имя Забияки - Чурмайна) из ночных отлучек на склад, где он делал из гнутых и поврежденных заклепок забавные фигуры, да однажды догадался собрать остатки звездной пыли для своих собратьев. По требованию Управителя Жрецы начищали до блеска свою обувь этой пылью, черпая голыми руками из вазона, у Жриц были при себе специальные щеточки, и женщины, конечно же, всегда были первыми в очереди.  Поодаль, ближе к единственному окну во всю стену, стояли станки для подгонки заклепок, - с рычажками, кнопками, какими-то индикаторами и метровыми вогнутыми пазами: один паз на станок. Чурмайна умудрялся одно время ночевать в пазе станка, но Управитель прознал об этом и вольность пресеклась.

         Никто из Жрецов практически не видел само окно открытым: единственная крохотная форточка дразнила понапрасну и старых и малых. Отворялась она только по праздникам и по знаменательным датам, да и то лишь на десять минут, в течение коих даже мысль не успевала выветриться из круглых стриженых голов. Но зато по вечерам вносился по указу Управителя в помещение охранником огромный вентилятор, да еще в качестве особого снисхождения вкатывалась цистерна с любимыми духами мэра, после чего духи распрыскивались повсюду. Так что жизнь на Фабрике была не столь уж плоха.

         И вот же-ж выпало именно сегодня такому случиться, что Чурмайна и Клёпа назвали мысленно «приключением»! Клёпа это маленькая Жрица, которая всегда держалась особняком и втихаря нравилась Забияке. Они оба ни разу не разговаривали меж собой, но понимали друг друга с полуслова.

         Отвлечемся немного и расскажем про такое странное прозвище Жрицы. Спервоначалу Чурмайна, как только увидел ее, раз и навсегда смутившись, дал ей мифическое имя Алтери, написал на бумажке и ранее прочих бросил в Гадательную Шапку Верховного Жреца. Но на жеребьевке  почему-то выпало это заурядное Клёпа, видимо, данное, каким-нибудь ретивым поборником Жреческого Дела; так ее все теперь и кликали, - настоящего же имени Клёпы никто не знал, говорят, она была сирота. Разочарованный жребием, Чурмайна взял новую бумажку и снова написал эти волнующие буквы  А л т е р и – уже для себя, впредь в мечтах называл малютку не иначе.

         Итак, когда на общий стол подали чай и кастрюлю с карамельным желе, - в то время, как Жрецы начали молиться, со стороны окна раздался тоненький стук.

         Чурмайна услышал и не подал виду, но многие все равно обернулись, он долго крепился, поглядывая то на Клёпу, то на бритые затылки, наконец, не выдержал и поднял глаза.

         С той стороны кружился пегий комочек, то вспархивая, то ударяясь о стекло, замирая на какое-то время на перекладине. И не успели люди осознать, что это, гость мигом улетел. Забияка между тем очень хорошо рассмотрел птицу – она была точным уменьшенным повторением мифической птицы Хронос, которая склевывая день, роняла перо – ночь, перо обращалось в зерно, и наутро она склевывала ночь, роняя перо – день. Самые юные Жрецы думали, что именно она кричит по утрам, притворяясь гудком. Исчезнувшая ее нынешняя сестрица носила такое же имя, что мы знаем из Озия Брымса – Hronos Cathedrale.

         - Птица! Птица! – наперебой заговорили между собой Жрецы – настоящая живая птица! Хронос катедрале! – и галдели бы так все утро, выбившись из режима, если б не возник Управитель и не прекратил бучу. Разумеется, Управителю никто ничего не сказал, люди каким-то образом поняли: столь трепетное и великое событие надлежало скрыть у себя в предсердии. Жрецам, Жрицам, тому парню-энтузиасту, и особенно Алтери и Чурмайне, всей Фабрике было совершенно ясно, что этот прилет - по-настоящему первая метафорическая заклепка, которая вскоре и объяснилась.

         ***

         - Эй! – окликнул седовласый Дюго сотрапезника Эдвина Барбариску – быть может, того самого, кто придумал прозвище «Клёпа» - Не спи, пошли разгружаться!..

         
         2

         Прошли еще одни постылые сутки. Алтери сидела у своего станка и прихорашивалась, смотрясь в как-то ненароком отскочивший обломочек заклепки, который служил ей зеркальцем: она всегда так делала – по причине своей слабосильности. «Клёпа с заклепкой» - обязательно пошутил бы Управитель, но его, слава Эо, здесь сейчас не было. Чурмайна, раньше срока отшлифовавший свою заклепку, теперь работал над Клёпиной. Жрецы знали про такое негласное соглашение, и их не трогали.
         
         Клепание шло своим часом – кто-то вполголоса травил анекдоты, кто-то молча пыхтел, переворачивая заклепку на спину, кто-то, уже доделав  свою, помечал ее крестиком и снимал со станка, бережно, как птенца Катедрале; ну а Клёпа иногда роняла какую-нибудь щеточку для ресниц – тогда Забияка отвлекался и подавал ее ей с полу, потупив взгляд. Стоило посмотреть на мерно шевелящиеся тела Жрецов, на их безмятежную стать, как сразу становилось ясно – именно так и должен выглядеть священный рабочий день Всеконструкторов Оракула Родэ.
         
         А затем произошло вот что…
         
         Чурмайна не понял, каким образом и посредством какой силы он вдруг очутился на своей койке номер 17, которую вообще игнорировал. И как провалился в сон, бессовестно нарушив трудовой режим. Пока фабриканты, включая Клёпу, наблюдали следующую картину: звонко, на десять звонов звончее вчерашнего клювика птицы, ударилась об оконное стекло необыкновенная бархатная шляпа. То был не приступ крепости, но сигнал к пробуждению – Жрецы сие сразу поняли, лишь Чурмайна храпел на койке, как не в себя.

         Шляпа иссиня-синяя отлетела немного назад, дала разбег, и… мягко и бесшумно проплыла сквозь стекло, не разбив и никак не нарушив преграды. Между Жрецами пронесся озаренный вздох. Кто-то, кажется, седовласый Дюго, подшелестел, как это возможно на кованых ботинках к шляпе… протянул руку… осторожно взял, но тотчас стекло форточки лопнуло и осыпалось разноцветными лепестками. Шляпа вырвалась из рук Дюго, взмыла к потолку и начала неистово кружиться по помещению. Жрецы крутили головами ей вослед, и даже Клёпа улучала миги взглянуть туда, сама же, что-то предчувствуя, чуть не плакала, собирая свой рассыпавшийся косметический арсенал. Дюго увидел, что рука его светится и теперь показывал это товарищам…

         Посреди чародейной суеты раздался голос. Он шел со двора, но звучал, как будто на все одиннадцать этажей, хотя и был тих. Голос произнес лишь одно:

         - Чурмайна…
 
         Жрецы подбежали к койке и принялись расталкивать спящего, голова его болталась из стороны в сторону, человек не подавал признаков жизни. Клёпа тоже неслышно подошла к ложе Забияки, пытаясь различить его сквозь спины Жрецов или хотя бы почувствовать. Конечно, она была удивлена.

         Тем временем шляпа покружилась еще и опустилась на Клёпин станок. ККлёпа оказалась в замешательстве: она рвалась и туда и туда – к постели Чурмайны и к станку, где затеивалось волшебство. В конце концов, не выдержала и кинулась в одну из сторон... 
         
         Стояла бы еще рядом и вдыхала шляпный бархатный аромат на расстоянии своего удивления, как послышался голос со двора:

         - Алтери…
 
         Клёпа задрожала, услышав свое имя, известное только им двоим. Задрожали и Жрецы, задрожал сквозь сон Забияка, тоже предчувствующий что-то, тоже не чужое. Эта дрожь передалась целой Фабрике, дрожал Управитель, не успевший пошутить, дрожал и Мэр, именно сегодня не попрыскавшийся духами… Дрожали многие, если не все жители Подлунного Города…

         А Чурмайна все не пробуждался.

         - Алтери. – проговорил голос, как бы удаляясь, но в самом конце вдруг приблизился, точно оказавшись прямо на Фабрике, среди замолчавших станков. Клёпа отошла от группы служителей, тронула край станка, точно желая смахнуть пыль, наконец, осмелела и, пряча улыбку, которая помимо воли прокрадывалась на лицо, потянулась уже к шляпе, взяла обеими руками, поднесла к голове…

         И в ту же минуту разбойник Чурмайна неожиданно для всех, неожиданно для самого себя совершил хамский, бандитский, необдуманный по мнению большинства Жрецов, поступок. Тут как тут, на раз-два, он вылетел из койки, подпрыгнул через все помещение так высоко, как только мог и в диком, бешеном, лишенном Жреческого достоинства, прыжке легко вырвал шляпу из рук бедной Алтери, даже не коснувшись ее волос. Он точно ждал этого момента всю свою жизнь и наконец, пришпорил удачу!

         Не так думали Жрецы, скорбной массой сгрудившись у опустевшей койки номер 17, отходя от нее все дальше и дальше, как от чумного источника.

         Не так думала Алтери, подмахнув слезинку с лица, но только именно сейчас она почувствовала вполне Чурмайну, как он сам себя жестоко и навсегда наказал этой победой. Кроме того, чувствовала она, как по рукам ее, трогавшим шляпу, струится таинственный ток, как он, стряхивая все привычное, всю показную шелуху, внезапно приносит небывалое облегчение и внутренняя музыка, пробуждаясь в ней, начинает незаметно для остальных шевелить ее руками и ногами в такт.

         Разбойник же забрался на свой станок и встал во весь рост. Шляпа мерцала в его напряженной руке, то синея, то погасая.

         - Чурмайна! Вы слышали, Он сказал – Чурмайна! – провозгласил Забияка не слушавшим его Жрецам. – Вы видите! – и он нахлобучил кое-как шляпу. – Я танцую!

         Но тут же рухнул на пол со станка, как подкошенный и завыл от боли. Шляпа выкатилась из рук. Он сразу подтянул тело к шляпе, заграбастал шляпу, и все еще чувствуя азарт, который пока еще побеждал, встал на колени. Тело его стало производить какие-то шарнирные отрывистые движения, весь он был как коряга на зимнем ветру, губы криво дергались, глаза то и дело моргали, из груди доносилось невнятное бормотание. Никто не ведает, какой ритм он слышал сейчас, этот горемыка Чурмайна, отчуждение людей росло, как на дрожжах, и, казалось, дороги назад уже не будет. Тем не менее, кое-кто замечал, как начало светиться его суетливое тело, стоило ему надеть шляпу. Он танцевал уже стоя, перебегая от станка к станку, умудряясь не запинаться об обломки заклепок, в нем даже обнаружилась некоторая гибкость, но Жрецы потеряли к нему всякий интерес, разбредаясь по своим рабочим местам, включали управление, настраивали механизмы… Клепа тоже вспомнила про Жреческий долг и пошла, почти пряча втуне обретенную танцевальность, к своей заклепке, чтобы попробовать все же и потрудиться… Пляшущий, толкающийся человечек между станков отныне досаждал Жрецам не более, чем мыльный пузырь.

         - Ты же просто Забияка! – не выдержал и обернулся на него седовласый Дюго. – Твое имя Забияка! Выше уже не подпрыгнешь! – что означало: «Отойди, не мешай работе».

         Чурмайна отошел от них и бессильно прислонился к стене, опустившись на корточки. Он снял с головы шляпу и принялся ее отрешенно изучать: синее то гасло, то вспыхивало вновь. Забияка глянул в сторону и увидел свою ползущую вверх тень. Что-то с ней было не так. Ведь и за окном не вечерело. Он встал, и когда только начал вставать, заметил, как промельк, что тень изменила силуэт раньше его движения. К тому моменту, когда он полностью выпрямился, на фигуре тени уже трепетал чародейский плащ. Забияка растерянно протянул шляпу такой своей непохожей тени. Тень сделала некий чрезвычайно подвижный пируэт и приняла из его рук шляпу, которая исчезла из реальности, но тотчас же стала принадлежностью тени. Никто из Жрецов не обратил на это внимания. Покосившись на них, на занятую делом Клёпу, Чурмайна хотел поймать ладонью тень шляпы, как бабочку сачком, вернуть себе…

         - Наблюдай. – сказал ему мысленно Канатоходец, предупредив движение Забияки. – просто наблюдай, что я буду делать.
- Это ты, Эо?– воскликнул вслух Чурмайна...

         Канатоходец молчал… Жрецы даже не вздрогнули…
 
         Жонглируя шестом, тень, преисполненная внутренней музыки, которую слышали и Чурмайна и Алтери, затанцевала под сводами сакрального помещения, несущими стеклянный потолок, который в ту минуту стал зеркальным. Она обнимала сосредоточенных Жрецов, нашептывала им потаенные желания, радужные сны, полеты небесных колесниц. То вырастала, то ниспадала от стены к стене, проползала шлейфом невесты под изножьем станков, пропархивала стрекозой над однородностью заклепок. Когда на пути ее встречалась тень Жреца или Жрицы, Тень Канатоходца ловко надевала на встреченного шляпу, и очередная возникавшая тень какого-нибудь трудяги (естественным образом, потому что уже завечерело), но теперь в шляпе, тоже слышала эту музыку, тоже пускалась в этот стихийный, чудаческий пляс. Станки гудели, работа шла, и все грезился мужчине по имени Чурмайна, воспитанному неволей, танец, который не мог да и не хотел прекращаться…

         Все работали, только Алтери стояла почти в центре и смотрела на это всевечное  Эо-колыхание теней.

         Чурмайна открыл глаза, все еще сидя у стены. Его бил озноб. Все было спокойно и тихо – спокойно стучали станки, спокойна была и опустевшая койка номер 17 под опустевшей стеной. Шляпа была все еще в его руке.

         - Он вернется. – нежно прошептала ему Клёпа, и обняла его непослушную голову, прижав к животу и гладя теплой поющей рукой. – только ты не забудь…


         3

         Утром, еще до гудка, в дверном проеме нарисовался Управитель, окинул взглядом спящих, поглядел наверх, на зеркало, в которое превратился потолок… «Мы перестали видеть Родэ» - философски-удрученно пробубнил он себе в ус и удалился.

         ***

         Надевая робы, Жрецы с некоей даже брезгливостью вспоминали вчерашнее. Они избегали смотреть друг на друга, и нарочно не подходили к койке Забияки, на которой лежала шляпа. Они еще не успели до конца почувствовать то, что помимо разума, засеянного сомениями, пробуждалось в их душах. Только ритм ложек, перезвон посуды за столом едва напоминали что-то еще несбывшееся.

         Чурмайна, невыспавшийся, голодный, с курткой от униформы, наброшенной на плечи, и худыми голыми ногами в кованых ботинках усердно работал на станке: казалось, он работал тут целую ночь. Бисер пота, покрасневшие глаза, злое лицо человека, несправедливо отлученного  от коллектива. Из-за ширмы, отделявшей от столовой, вышла она с блюдцем, на котором лежал десерт.

         «Алтери» - подумал Чурмайна, остановившись.

         - Клёпа… - сказал кто-то из группы Жрецов, вышедших вослед.

         Десерт упал с блюдца на пол и раскрошился.

         Чурмайна посмотрел на шляпу, примерился, и подхватив ее, широко пошел – он еще не понимал, куда и зачем он движется, наблюдая только ее спину, как точку концентрации сошедшихся в одно галактик… На пути его возник Эдвин Барбариску (это он сказал: «Клёпа»), еще издали плотно заступив ему дорогу.

         - Штаны… хоть бы надел штаны… - процедил он, целясь пригоршней, чтобы ухватить Забияку за грудки или вырвать шляпу. – и не смей…

         Но Чурмайна не слышал, следуя своим курсом, пока не приблизившись к Барбариску , вдруг не застыл, увидев, как все потихоньку занимают свои места, и не закричал:

         - Подожди!.. Подождите!.. Работаем два часа, а потом я вам… - голос его утонул в щелканье станков. «Никто тебя не послушает.» «Ты не главный» думал, каждый из работяг.  Жрецам, если честно, было просто лень.
 
         …Спина Клёпы маячила совсем рядом. Тут Забияка резко оступился, упал, чуть ли не повиснув на Барбариску и шляпа сама легла тому на простецкий затылок…

         ***

         …И  о н о  з а и г р а л о. Откуда что взялось, – да откуда мы знаем? Знают эти двое, но они смущенно, в стороне, познают тайну сию лишь себе ведомыми вершнями. Мелодия вальса лилась с пластинки на появившемся, откуда ни возьмись, патефоне в стиле роккоко. Я все силился вспомнить, откуда,  где и когда я слышал эту мелодию, восхитительное имя чарующей певицы, безуспешно, ну и ладно, что этак.

         Эдвин плакал. Он рьяно ухватился за пуговицу своей робы, чуть не оторвав ее, и сказал осипшим голосом:

         - Мое имя Эдвин Барбариззо. Мое настоящее имя. Не Барбариску.

         На половине фразы ноги его сами понесли, изящно, чересчур изящно, заключил бы я, если б не плясал вместе со всеми, пусть и далеко, в своем кабинете, наблюдая за происходящим в камеры слежения...

         - Сундук! Смотрите! – воскликнула Жрица Миола, восточная муза какого-нибудь Перегринуса Тиса из Гоффмана, действительно раскрывшая сундук, извлекая оттуда неописуемое вечернее платье цвета фиеста. Остальные тотчас бросились к сундукам, и женщины, как всегда, в этой гонке были впереди на несколько гепардов.

         Мужчинам достались смокинги и фраки, дамы облачились в сногсшибательные наряды. Явились и пошли сногсшибать, наводя блистательный шорох бахромой да кружевами. Седовласый Дюго, который ныне величался Де Дюго, в элегантнейшем фраке с золотыми запонками, расставил на станки горящие светильники, электрический свет померк, пары распределились, обхватили друг друга и случился самый что ни на есть настоящий Эо-вальс. На головах дам к тому времени уже гарцевали играющие шляпы разнообразных форм и оттенков, кои обнаружились вместе с платьями; танцоров украшали котелки. На ножках и ногах вместо рабочей обуви – парящие дамские туфельки и джентльменские туфли. Совершая фигуры, пируэты между станков, Жрецы становились с каждым шагом, с каждым кокетливым взглядом, придыханием все прозрачней и одновременно тверже, плавно кружась в танцевальной истоме. Основным же чудом, десертом, который не раскрошился, явилось отражение танцующих в потолочном зеркале, не только не исчезавшее при взгляде наверх, но становившееся лишь ярче.

         Пока хотенцы наряжались, Чурмайна справлялся со штанами, надел их кое-как, глянулся, подобрав с пола, в зеркальце Алтери. Глянул не сколько на себя, сколько на возбужденную толпу, надеясь там увидеть свою малютку.

         Когда смелянцы пустились в пляс, Забияка уже стоял у окна, спиной ко всем и курил у раскрытой форточки (как она раскрылась, такой же Эо-секрет)

         Алтери то и дело выглядывала из толпы танцующих в поисках его лица, переходя из объятия в объятие, когда пары менялись, но, натыкаясь каждый раз на спину в робе, отчего-то не узнавала, и именно в этот момент очередной кавалер говорил ей дозволенную дерзость, на щеках вспыхивал румянец, между тем она продолжала искать.

         Так Жрецы протанцевали три дня и три ночи, без перерыва на работу и обед, а он все не переставал стоять, пока не уснул в своей койке.


         4

         Из-за угла каменной стены, минуя окно размером почти во весь периметр первого этажа, - с низкой форточкой, колеблющимся светом свечей там, внутри и идущим оттуда теплым воздухом, вышел скрученный от холода кот и замер с другой стороны от окна, развернувшись и подняв хвост. Стояла глубокая ночь. Через пару минут из-за того же угла появился мужчина без головного убора, но в диковинном плаще-накидке и с полосатым шестом в руке. Он помедлил, посмотрел на кота, будто бы подмигнул и встал напротив окна. Кот будто бы смутился, хрипло мяукнул по-вороньи и побрел дальше на пружинящих лапах.
Мужчина потер руки, одновременно дуя на них, согревая ладони и лицо, затем широко развел их в стороны ладонями вверх и прикрыл глаза. На плечи его, как на провода, на весь размах до кончиков пальцев опустилась, шурша крылами, стая голубей. Казалось, человек что-то прошептал, и под птичьими лапами на мостик объятия накрошилась пелерина из зерна. Подождав, когда голуби насытятся, Канатоходец открыл глаза, и птицы улетели, причем каждая не преминула обмахнуть крылом его лицо от налипших зерен.

         За окном послышались голоса. Эо вроде бы знал их и не знал, предпочитая свидетельствовать более о тайне, чем о самом свидетельстве. Но при этом он точно угадывал, кто там, вдобавок поименно. Он снова воздел руки и стоял так, слушая голоса и любуясь на смело смотрящих. Потом снова подул на руки и начал жонглировать своим шестом. Последовали жидкие хлопки.

         «Вы много танцевали.» - подумал Канатоходец, не заботясь о том, чтобы быть усвоенным. «Теперь вы набрались сил, чтоб услышать, как танцует реальность. Настало время покинуть Фабрику.»

         После этих слов Эо, приникшие к окну застучали в стекло – может, недовольно, а может, от избытка вальса, гуляющего теперь по крови.

         Мужчина смотрел и смотрел на окно, жадно, точно ожидая более теплого радушия от тех, кто и так разделил его участь, еще большего, последнего, маленького усилия. В профиль он был даже похож на Чурмайну, а в фас на Алтери, на нашу смышленную Клёпу.

         И они смотрели на него, тоже жадно, с любопытством короля, перемерившего все короны и думающего, примерять еще эту или нет. Но до изменения осталось совсем немного.

         Мужчина потоптался с ноги на ногу и сказал негромко:

         - Я Канатоходец. Просто, чтобы вы не забывали.

         «А мы и так знаем, что ты Канатоходец.» - подумали смотрящие из окна.

         Он пересчитал про себя количество шагов кота вдоль стены Фабрики, сопоставил с числом оставленных следов. Снова пересчитал и снова сопоставил.

         «Я не прошу у вас своей шляпы» - под эти мысли Эо сквозь группу натанцевавшихся плавно проскользнула по воздуху в открытую форточку шляпа Канатоходца и села ему на голову, после чего форточка захлопнулась. – «Я лишь не перестаю надеяться, что вы меня угостите чаем»

         Чародей развел руки, и в одной из них действительно вскоре очутилась чашка с ароматным чаем.
«Тепло» - очень просто подумал Жонглер, поднеся чашку к носу, понюхал, и двинулся в противоположную от кошачьих следов сторону, исчезнув через двенадцать шагов…


         5

         …«Еще шаг…» - думал кто-то во сне Чурмайны, звал к себе в его  столь мятежном сне. – «Еще один шаг… Один только шаг навстречу…»

         Я смогу, я сделаю, говорил он себе, то и дело скатываясь в какую-то пропасть…

         Ему снились спины товарищей, сгрудившихся у окна, снилось, как с ними кто-то говорил, неземной, ласковый, или, наоборот, земной, строгий, как тростник…

         Эо…

         Снилось, как улетела прочь Канатоходцева шляпа – прямо по воздуху, и на перекладине форточки вдруг обернулась напоследок птичкой Hronos Cathedrale... чтобы приручить этих опьяненных вальсом людей.

         «Напоследок?»

         А потом снилось, как вбежал, пыхтя, стараясь ухватить за хвост музыку, Управитель и только и смог что произнести односложное «Что?..» А музыки уже не было…

         Потом… Снилась мама, детская лачуга среди пальм – то ли восстановленное, то ли внушенное воспоминание…

         Голуби.. Он слышал голубей, и это был уже не сон…

         ***

         Забияка проснулся, чувствуя, как по жилам еще бродит вальс, подхваченный спиной и первым делом метнулся проверить под подушкой бумажку с именем Клёпы. Ему казалось, он все забыл, или, может забыть, если помедлит хотя бы чуть-чуть…

         Ее имени там не было. Вместо этого беглой рукой Канатоходца, или его тенью, было написано «Отныне ты будешь Фелдо».

         Так Чурмайна стал Фелдо, выпустив неочевидный штурвал.

         У окна на ворохе платьев сидела Алтери, смотрела задумчиво вдаль, кусала губы, чтобы не расстроиться.

         - Они ушли – обронила девушка, будто бы не ему. – Мне кажется, они ушли.

         - А мы?.. – беспомощно пробасил Фелдо. – Ал… Ал…

         -…тери, - завершила она за него. Поднялась, ворох тут же разметался, и наряды истаяли на глазах. – Именно так. Ты помнишь. – она улыбнулась и легонько хлопнула его ладошкой по лбу. Она огляделась, точно впервые. – остался только один светильник. Мы возьмем его, если…

         - Если… ч-что?

         - Слишком много вопросов для того, кто не танцевал…

         Тут он понял, что на ней до сих пор вечернее платье, которое не исчезло, и что это, Эо меня разбери, Алтери!

         Неожиданно ближайший станок сам включился и со скрипом, расхлябанно, но заработал. За ним заработали и остальные.

         - Пора прекращать это. – усмехнулась Алтери. – А то сейчас возьмет и появится карамельное желе.

         - Ты шикарно, нет, божественно выглядишь – сказал Фелдо. – а я… сносно?

         - Переоденься. – она дала ему лиловый наряд, бытующий вне этикета.
 
         Странно, но за ширмой все еще шуршал патефон, не рождая вальс, но и не отводя иглу.

         - Ну что, пойдем? – спросил он, словно разыгрывая сценку из давно позабытой пьесы.

         - Пойдем. – кивнула она.

         - Или, может, останемся? – он многозначительно обвел пространство глазами.

         - Или, может…

         - Подожди, - он осторожно отвел ее руку, когда она хотела погладить его по щеке, - я, вроде бы, еще слышу…

         Он скользнул, как на катке, по натертому танцующими полу к сундуку, раскрыл его и извлек небольшую, с виду неказистую шляпу. Тоже цвета ультрамарин.

         - Это его? – оживилась девушка.

         - Нет. Она просто осталась. Одна.

         Он подошел к окну, она доверчиво прижалась к нему.

         - Фелдо. – прошептала она. – как смешно.

         Ничего не объясняя и не ожидая объяснений взамен, он бережно-бережно, ласково-ласково надел на нее оставшуюся шляпку.

         ***

         «И что, они тоже удивятся?»

         «Не думаю. Потому что нас и так уже нет»


         6

         Пустое безмозглое пространство некогда достославного предприятия сыпало нервный паралитический шум. Зеркала померкли и снова стали стеклами, на стеклах появились трещины и час от часу падал на пол гигантский осколок. Колоссальный бюст Родэ проглядывал лучше прежнего, но из-за трехдневной покинутости в нем уже не было ни прежнего величия, ни прежнего блеска. Заклепки, с таким трудом пригнанные выходили из пазов, какие обрушивались с превосходным грохотом, какие плавились и стекали метровыми каплями ртути. Дольше всего стояло окно, хотя и после тридцати семи заклепок, оно не выдержало и рассыпалось перламутровыми искрами. Фабрика умирала. Станки еще не побитые заклепками, стучали из последних сил, тщась соорудить некую видимость дела и обладания временем, но и этой агонии однажды наступил предел.

         Ах, как бы я хотел, чтобы посреди умирания неожиданно ожил граммофон за ширмой. Вальс, который только вчера кружил истомленных Жрецов, зазвучал бы покойной и милостивой отповедью падшим.

         И о, да, я вспомнил имя певицы, этого великолепного контральто, как и название вальса, я узнал их, шарясь ногою в обломках, я, Мэр Родэ, коренастый человек допустимого роста, ничуть не похожий на незаконченный бюст Оракула.
Daynores Palais «Farewell in the Heavenly Lagoon…»

         ***

         На Фабрике более никто никогда не работал и ничего не произвел.


                сентябрь-октябрь 2026