Глава 21

Глава 21. Меж двух огней

Часть 1. Правда, о которой нельзя говорить

 Остаток ночной смены тянулся медленно. Я вёл такси по пустым улицам словно во сне. Машинально отвечал на редкие вызовы диспетчера, кивал запоздалым пассажирам — и всё это время внутри меня шла другая жизнь, глухая и безнадёжная.
 Двадцать четыре часа. Ночью следующего дня я должен дать ответ. Если откажусь — главарь начнёт действовать. Документы, милиция, проверки. Достаточно одного звонка, чтобы вся моя хрупкая жизнь здесь рассыпалась. А вместе со мной пострадает Даша.

 И я уже знал свой ответ. Согласие. Горькое, вынужденное, но согласие. Я перебирал варианты — уехать, найти Фому, обратиться в милицию — и каждый рассыпался в прах при первом же прикосновении реальности. Ехать было некуда. Фомы не было. А в милицию я пойти не мог — сам был фантомом с поддельным паспортом.

 Смена закончилась. Домой идти не хотелось. Я сидел в гараже таксопарка и думал о Фоме. Мне казалось, что если старик здесь, если он вообще ещё существует в этой моей вывернутой наизнанку жизни, то я должен его увидеть.

Едва забрезжил рассвет, я пешком отправился к церкви. Шёл быстро, не глядя по сторонам, и одна мысль пульсировала в висках: «Фома. Где ты? Мне нужно с тобой поговорить».

 Церковный двор встретил воскресной тишиной. Снег за ночь припорошил его свежим слоем. Я зажёг спичку и спустился в подвал. Дверь в келью была заперта. Замок висел, тускло поблёскивая в свете неяркого огонька. Я приложил ладонь к холодному металлу, словно надеясь, что тепло моей руки передастся сквозь него Фоме.

— Где же ты? — пробормотал я.

Поднялся на улицу. Постоял у стены церкви. Уходить не хотелось. И тут поймал себя на мысли, что жду от него даже не совета, а разрешения сделать то, что уже решил.

Но Фома не появился. Дальше придётся идти самому.

Добрался до своей комнаты совершенно разбитым. Хотел забыться хотя бы на несколько часов, но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей, лица, голоса. Даша. Главарь. Виталий. Фома. Марина. Дети. Я провалился в мутное забытьё, но и там меня преследовали тени.

Проснулся около полудня. Страшно болела голова. Часы показывали четверть первого. До смены оставалось много времени, но лежать я не мог. Впереди был важный разговор — с Дашей. Мы должны были обсудить поездку в Отрадное. Договорились встретиться в последнее воскресенье перед отъездом, то есть сегодня, четырнадцатого января, в половине четвёртого в кафе недалеко от площади.

Анна Михайловна за стенкой слушала радио. Диктор сообщал о беспорядках в Баку, о Нагорном Карабахе, о митингах в Прибалтике. СССР уверенно двигался к распаду. Оставаться в комнате стало невыносимо. Я умылся холодной водой, оделся и вышел на улицу.

Бродил по окрестностям и представлял, о чём буду говорить с Дашей. Я обещал ей, что всё улажу, что поездка состоится. Но как я мог смотреть ей в глаза, зная, что через несколько часов соглашусь стать частью того мира, который презирал?

«Ты хотел спасти её тело, — шептал внутренний голос. — А теперь продаёшь свою душу».

Я пришёл в кафе намного раньше условленного. Занял знакомый столик у окна. Даша тоже пришла раньше — увидев меня, улыбнулась широко, совсем по-девичьи. И от этой улыбки мне стало ещё тяжелее.

— Алёша! Привет! — она подошла, держа в руках книгу. — Я так ждала сегодняшнего дня. Столько всего хочу тебе рассказать!

— Привет, Даш, — я постарался, чтобы голос звучал буднично.

Помог ей снять пальто, подвинул стул. Официантка принесла пирожные и кофе. Даша ела с аппетитом, я же лишь пил кофе — кусок не шёл в горло.

— Знаешь, я вчера дочитала «Закон Божий». Представляешь, до двух часов ночи читала, — поделилась она.

— До двух?

— Ну... почти. — Она засмеялась. — Мама думала, я опять какой-нибудь роман читаю. А я ей говорю: «Нет, мама, теперь я серьёзная».

— И что же ты там нашла такого серьёзного?

— Много чего. — Она отодвинула тарелочку, раскрыла книгу. — Вот про покаяние. Я раньше думала, что это просто признать, что сделал что-то плохое. А там смысл совсем другой. Не просто сказать: «Да, виновата», — а действительно захотеть изменить себя.

Я слушал её и чувствовал, как внутри всё сжимается.

— А ещё про исповедь. Я раньше не понимала, зачем человеку исповедоваться. Думала: если Бог и так всё знает, зачем Ему это рассказывать? А потом прочитала и поняла: дело вообще не в том, чтобы рассказать Ему. А в том, чтобы самому перестать от себя прятаться.

Я ничего не ответил. Даша этого не заметила.

— И про прощение, — продолжила она, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который мне так нравился. — Там написано, что Бог прощает не потому, что человек заслужил, а потому что он просит. Понимаешь? Не «заслужил», а «попросил». Это так не похоже на то, как у нас всё устроено. Везде — сначала заслужи, потом получи. А тут оказывается, что можно просто прийти и сказать: «Прости меня». И тебя простят. Не за что-то, а просто так. Потому что любят. Я всю ночь об этом думала. И знаешь, кажется, я впервые поняла, что такое настоящая любовь. Не та, когда ты кому-то нужен, а та, когда тебя принимают таким, какой ты есть.

Я слушал её и удивлялся, насколько точно она понимает то, от чего я сам был далёк. Даша говорила о прощении, о любви, о том, что можно просто прийти и попросить, — а я знал, что не могу к ней прийти с тем, что камнем лежало у меня на душе. Не могу сказать: «Даша, я согласился работать на преступников, чтобы иметь возможность быть рядом с тобой».

— Это... здорово, Даш, — сказал я, и голос предательски дрогнул. — Ты всё правильно понимаешь.

Она остановилась и посмотрела на меня внимательно. Улыбка медленно сошла с её лица.

— Алёш? Что с тобой? Ты какой-то не такой сегодня.

— Нет, всё нормально. Просто устал. Ночная смена была тяжёлая.

Получилось плохо. Даша закрыла книгу и несколько секунд молчала.

— Ты выглядишь не просто уставшим. Ты ничего не съел, только пьёшь кофе. У тебя лицо... — она запнулась, подбирая слово, — подавленное, как у человека, который скрывает большую неприятность.

Я почувствовал, как к щекам приливает жар. Она всегда была проницательной — я это знал, но надеялся, что сумею скрыть своё состояние.

— Даш, правда, ничего. Пустяки. Просто рабочие дела.

— Ты сам мне говорил, — сказала она тихо, но твёрдо. — Помнишь? «Держать всё в себе — тяжелее». Это же твои слова. Я тебе рассказала всё — про лекарство, про свой страх, про родителей. А ты теперь закрываешься. Почему? Ты мне не доверяешь?

Вопрос прозвучал тихо, но внутри что-то болезненно сжалось. Я сам дал ей это право — спрашивать, требовать откровенности. И сейчас собственные слова ударили меня почти физически.

— Даша, нет.

— Тогда почему ты не можешь сказать?

Я открыл рот, но не в силах был произнести ни слова. Мне стало стыдно. Я взрослый человек, которому тридцать с лишним лет, у меня семья, дети, работа за плечами. А сейчас я стоял перед ней и не мог сказать простую правду. Не потому, что не доверял ей. Потому что правда была невозможна.

— Даш, — начал я с трудом, и голос прозвучал хрипло. — Есть вещи, о которых я не могу тебе рассказать. Не потому что не доверяю. А потому что...

Она нахмурилась, между бровями залегла глубокая складка.

— Дашенька, — я нагнулся к ней, но она отстранилась, совсем немного, и мне показалось, будто между нами выросла стена. — Пожалуйста. Просто поверь мне. Я не могу сказать сейчас. Но это не связано с тобой. Это мои проблемы. Я разберусь.

На её лице отразилась тревога. Там, где несколько секунд назад было доверие, теперь появилась осторожность.

— Даша, — сказал я, и сам услышал, как жалко звучит мой голос. — Я не могу объяснить. Но если ты мне не веришь, если ты сейчас уйдёшь... я не знаю, что будет.

Она молчала. Я видел, как в её глазах борются два чувства: страх и доверие. Тот самый страх, который она испытывала, когда я впервые появился в её жизни. И то самое доверие, которое она начала мне оказывать — медленно, осторожно.

— Ты просишь поверить тебе, — сказала она наконец. — Но я не знаю... Алёша, если это так трудно, почему ты не можешь сказать хотя бы часть? Хотя бы намёк? Чтобы я поняла, что ты не... — она запнулась и отвернулась.

— Что я не... кто? — спросил я тихо.

— Что ты не играешь со мной, — выдохнула она, и в её глазах блеснули слёзы. — Что ты не используешь меня. Я не хочу снова...

Даша не договорила. Я видел — она боялась. Боялась, что я — очередной обман в её жизни, и без того полной боли и разочарований.

— Даша, — я взял её за руку, и она не отняла. — Пожалуйста, просто доверься мне. Хотя бы сейчас. Я не прошу тебя верить каждому моему слову. Только... не думай, что я тебя обманываю ради себя.

Она молчала. Её пальцы дрожали в моей руке. Я видел, как она борется с собой — с желанием уйти, спастись, не позволить себе снова поверить. И с желанием остаться — потому что что-то в ней, самое глубокое, чувствовало, что я не лгу. Что за моим молчанием стоит не предательство, а боль.

Её взгляд скользнул по мне и вдруг задержался на правой руке, в которой я держал её. Точнее, на том месте, где ещё недавно было кольцо. Я машинально отдёрнул руку, но Даша увидела: палец пуст. Бледная полоска на коже — единственное напоминание о том, что там когда-то было золотое кольцо.

Она снова нахмурилась. Потом подняла на меня глаза, и в них что-то изменилось — словно она вдруг собрала воедино все кусочки: мою подавленность, мою уклончивость, отсутствие кольца.

— Алёш? — тихо спросила она. — Ты... вы расстались? С женой?

Я замер. Вопрос застал меня врасплох. Я не ожидал, что она заметит. И уж тем более не ожидал, что сделает именно такой вывод. Но, с другой стороны, это было логично: человек, у которого пропало обручальное кольцо и который ходит сам не свой, — что ещё она могла подумать?

Я должен был сказать правду. Должен был объяснить, что кольцо я продал, чтобы собрать деньги на лекарство для неё. Но правда была слишком опасна. Она могла разрушить всё: нашу хрупкую связь, её доверие, мою легенду. И я промолчал. А потом — соврал. Молча. Не словом — взглядом.

Я отвёл глаза, и Даша поняла это по-своему.

— Я так и подумала, — прошептала она, и в её голосе послышалась странная смесь сочувствия и чего-то ещё — может быть, робкой, ещё не осознанной надежды. — Ты поэтому такой? Поэтому молчишь?

Я не ответил. Но моё молчание она приняла за подтверждение.

— Алёшенька, — она вдруг сама нагнулась ко мне и взяла меня за руку — за ту самую руку, с которой исчезло кольцо. Её пальцы коснулись бледной полоски на коже, и это прикосновение обожгло меня. — Почему ты мне сразу не сказал? Я бы поняла. Я всё бы поняла.

В её глазах стояли слёзы — не те слёзы страха или обиды, которые я видел раньше, а слёзы сострадания. Она думала, что я страдаю. Она думала, что я потерял что-то дорогое. И она, сама измученная, больная, одинокая, готова была поддержать меня — потому что считала, что понимает мою боль.

Это было невозможно терпеть. Я чувствовал, что ещё немного — и начну говорить всё. Но нельзя. Нельзя было.

— Даш, — выдавил я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Это... не совсем то, что ты думаешь.

— А что? — она смотрела на меня с той самой доверчивой прямотой, которая всегда обезоруживала меня. — Ты не хочешь об этом говорить? Хорошо. Я не буду настаивать. Просто знай: я рядом. Если тебе нужно выговориться — я здесь. Если нужно молчать — я тоже могу молчать. Ты столько раз поддерживал меня. Дай мне теперь поддержать тебя.

Она говорила искренне. И от этой веры мне становилось ещё хуже. Я обманул её. Снова. Она думала, что я страдаю из-за разрыва с женой, а на самом деле я страдал из-за того, что предал всё, во что верил. Она думала, что я потерял любовь, а я терял себя.

— Спасибо, Даш, — сказал я, и голос мой сорвался. — Ты... ты не представляешь, как много это для меня значит.

Я сжал её руку. Она ответила уверенным пожатием.

— Только не делай вид, что тебе не больно, если больно.

— Постараюсь.

Она смахнула слезинки и улыбнулась — совсем немного. Потом снова посмотрела на книгу.

— А Отрадное?

Я заставил себя улыбнуться в ответ.

— Отрадное остаётся.

— Тогда давай решать. Когда едем? Восемнадцатого? — спросила она, и в её голосе послышалась надежда.

— Да, — сказал я. — Восемнадцатого выезжаем, девятнадцатого — крещение.

— Утром? Автобусом?

— Лучше утром. Возможно, автобусом, а может, частника наймём. Пока не решил.

— Тогда я поговорю с мамой.

Она начала перечислять, что нужно взять с собой, что сказать родителям. Я слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Но мысли мои были далеко.

— Заеду за тобой в семь утра. Оденься потеплее.

— Хорошо, — она улыбнулась. — Я буду ждать.

---

Я стоял на улице, пока её силуэт не растворился в вечернем сумраке. Потом повернулся и пошёл в таксопарк. Меня ждала смена, а главное  — ответ главарю.

«Всегда есть возможность стать на путь сотрудничества», — сказал он.

Я и не заметил, как в кармане у меня сжалась в кулак рука. Ответ был уже готов. Но от этого легче не становилось.