Глава 3. Настоящий

Первое, что мы заметили — это толпа.
Нет, не так. Первое, что мы заметили — это то, что кота нет. Мы все одновременно обернулись искать его. И не нашли. Просто пустая площадка. Просто камень. Просто мы вшестером.
— Кот? — позвал Лёха.
Кота не было.
— Он же всегда ходит с нами, — сказал Макс.
— Всегда, — подтвердил Егор.
— А сейчас — нет.
Соня сказала:
— Он же нас предупреждал.
Мы все посмотрели на неё.
Мы помнили, как кот покачал головой. Мы просто не придали этому значения. А он предупреждал. Он, выходит, знал, что нас там не ждут. Или что нам там не понравится. Или что-то ещё, что нам ещё предстояло выяснить.
Где-то далеко — очень далеко — затих звон в ушах. Я его уже почти не слышал. Зато слышал шум. Голоса. Много голосов. Разных. На разных языках. Английский, французский, немецкий, итальянский, китайский, русский — и всё это вместе, одновременно, непрерывным потоком.
Мы обернулись.
И увидели толпу.
Огромную. Тысячную. Снующую туда-сюда по площади, у самой лестницы, у решётки, у входа. Люди шли, стояли, снимали, покупали билеты, ели мороженое, фотографировались с незнакомцами, кричали детям, ждали автобусов. Настоящая орда. Настоящая махина. Настоящая жизнь.
А над ней — Версаль.
Гораздо больше, чем на картинках. На картинках дворец выглядит компактным, симметричным, аккуратным. Вживую он был слон. Жёлтый, огромный, с двумя крыльями, уходящими куда-то в бесконечность, с золотой решёткой, с зеркальными окнами, с фигурами на крыше. Он не помещался в глаз. Чтобы обхватить его взглядом, надо было повернуть голову туда и обратно, как в кинотеатре перед широким экраном.
Я стоял и смотрел.
— Ну... — сказал Макс.
Он не закончил.
— Что? — спросил Лёха.
— Ничего, — сказал Макс. — Я потом.
Мы все это почувствовали. Не сформулировали, но почувствовали.
Это было велико. Это было красиво. Это было — то самое. Но вот что-то в этом было не то.
________________________________________
Мы пошли вдоль.
Купили билеты. Долго стояли в очереди. В очереди стояли разные люди. Перед нами стояла семья — папа, мама и двое детей, все в шортах, все в кепках, все очень уставшие. За нами стояли две пожилые женщины — с зонтиками, в блузках, спокойные, они шли с чувством. Очередь шла быстро, но всё равно минут двадцать. Пока стояли, Макс попытался снять видео очереди. Лёха сказал: «Макс, перестань». Макс спрятал телефон.
Внутри был дворец.
Очень красивый. Очень большой. Очень золотой. Очень толстый. Зеркальная галерея — та самая, знаменитая, — тянулась бесконечно, и в зеркалах отражались зеркала, и в зеркалах зеркал отражались зеркала зеркал, и конца этому не было. На потолке — апофеоз. Апофеоз глядел на нас сверху сильно, золотом, завитушками, потоками света. Люди шли по галерее и смотрели вверх. Люди шли по галерее и смотрели в потолок. Люди шли по галерее и не смотрели друг на друга.
— Это Людовик Четырнадцатый, — сказал Егор тихим, спокойным, почтительным голосом. — Это он себя так изобразил. Апофеоз. То есть — обожествление.
— Понятно, — сказал Лёха.
— Потолок делали Лебрен и его мастерская. Полотна шли в каждой комнате. В отделке — полсотни миллионов марок. Позолотили почти всё.
— Понятно, — повторил Лёха.
Мы пошли дальше.
Зал за залом, зал за залом. Спальня короля. Спальня королевы. Зал Большого Совета. Кабинет. Ещё кабинет. Кабинет ещё одного короля. Кабинет, в котором никто никогда не работал. Кабинет, в котором никто никогда не жил. Мы шли и смотрели, и Егор объяснял, и Макс снимал — до тех пор, пока не увидел рядом с собой смотрителя с бейджиком. Он спрятал телефон.
— Понял, — сказал он.
— Здесь не снимают, — сказал смотритель.
— Понял, — сказал Макс.
Мы пошли дальше.
________________________________________
Во внутреннем дворе мы сели на скамейку.
Ноги устали. Глаза тоже устали. Мозг устал. Мы сидели и молчали. Разговаривать не хотелось. Хотелось просто быть. И ничего не делать.
Лёха посмотрел в бутылочку с водой.
— Восемь евро, — сказал он.
— Что?
— Вода. Вон тот киоск. Восемь евро.
Мы посмотрели на киоск. Мы посмотрели на воду. Мы посмотрели на Лёху. Лёха не пошёл покупать воду. Он просто положил бутылочку обратно в рюкзак.
— Восемь евро, — повторил он.
— Поняли, — сказал Макс.
Мимо прошла группа туристов с гидом. Гид говорила по-японски, изредка вставляя французские слова. Туристы кивали. Один из них снимал потолок. Кажется, в залах всё же кто-то снимал. Кажется, не все были законопослушны. Кажется, если очень хочется снять, то снять можно везде.
Егор смотрел на гид.
— Похоже, тут всё организовано под поток, — сказал он. — Здесь они гоняют по восемь тысяч человек в день. Бывает — больше. Всё рассчитано на то, что ты пройдёшь и уйдёшь. Ты не останешься.
Алиса сказала:
— Конечно, не останешься.
Соня сказала:
— Тут нечего оставаться.
Мы обернулись.
Она сидела на скамейке, сложив руки на коленях. Смотрела на другой конец двора. Смотрела спокойно.
— Тут красиво, — сказала она. — Тут очень красиво. Тут как на картинках. Только тут нет...
Она поискала слово.
— Нет нас, — сказала она.
Мы помолчали.
Я посмотрел на Марбл-двор. На его мраморные плиты. На его фигуры. На его чёрно-белую геометрию. И в самом деле — нет нас. Тут нет нашей аллеи. Тут нет наших лип. Тут нет нашей Москвы-реки. Тут нет наших облупленных скульптур без головы. Тут нет нашей скамейки, на которой мы недавно сидели и с которой видно реку. Тут нет нашего.
Тут есть Версаль. Настоящий. Тот самый. И этот Версаль не про нас.
________________________________________
— Ну, — сказал Лёха, — вообще-то красиво.
— Красиво, — согласился Макс.
— Очень.
— Очень.
— Я об этом и говорю, — сказала Соня.
— Нет, погоди, — сказал Лёха. — Красиво — это же хорошо. Ну вот — красиво. Мы приехали. Посмотрели. Всё.
— Всё, — сказала Соня.
— И всё-таки что-то не то, — сказал Макс.
Мы все посмотрели на Макса.
— Я не в смысле, что плохо, — поправился Макс. — Я в смысле, что... Ну вот Архангельское — там я бы посидел. А тут я сяду, а мне смотритель говорит: «Нельзя сидеть». Или «Нельзя снимать». Или «Это частный двор». Или «Восемь евро». Тут всё правильно. Тут всё — по правилам. А там — нет. Там мне никто не мешал.
Егор сказал:
— Ну, вообще-то, тут тоже есть где сесть.
— Есть, — согласился Макс. — Но не хочется.
Мы задумались.
________________________________________
И тут я впервые за это утро — день, час или минуту, я не знал, — подумал о коте.
Где он?
Он же должен был появиться. Как всегда. Он появляется всегда. Он не может не появиться. Он обязан появиться — это ведь его правило. Это его работа. Это его миссия при будильнике. Каждый раз, когда нажимаешь кнопку, — кот появляется.
А сейчас — не появился.
Или появился — не там.
Я вслух сказал:
— Кота нет.
Лёха посмотрел на меня.
Он ничего не сказал. Но мне показалось, что он в первый раз за это утро задумался.
________________________________________
Мы пошли к садам.
Сады Ленотра. Я не сразу понял, что это такое. Сначала мне показалось, что мы идём просто по аллее. Но нет — это были сады. Огромные. Симметричные. Прямые как линейка. Всё в них было подчинено правилу. Деревья подстрижены в кубы, в шары, в пирамидки. Аллеи разбегались строго под углами. Фонтаны — круглые, овальные, квадратные — стояли точно по местам. Статуи стояли — все до одной — в линию. Дорожки шли — все — от одного пункта к другому. Как будто здесь всё заранее решили, а потом просто сделали. А ты — ну, ты тут приложился. Просто прошёл.
Мы прошли Главную аллею. Свернули к Аполлоновому бассейну. Постояли у Зелёного ковра. Прошли мимо Большого канала. Постояли у него. Вернулись.
Егор объяснял.
— Ленотр — садовник Людовика Четырнадцатого. Он создал сады как идею власти. Не просто сад — манифест. Каждое дерево подстрижено, каждый фонтан работает по воле короля. Король создал природу заново. Он как бы говорит: смотри, я могу — и я сделал.
— Ага, — сказал Лёха.
Алиса сказала:
— Это для того, чтобы человека подавить величием.
— Да, — сказал Егор. — Как раз для того. Человек должен почувствовать себя маленьким.
Мы остановились.
Перед нами был бассейн. Огромный. Круглый. Аполлон гнал коней к солнцу. Всё было верно. Всё было точно. Всё было правильно.
Мы постояли.
— А мне не нравится чувствовать себя маленьким, — сказал Макс.
— Никому не нравится, — сказала Алиса.
— А в Архангельском я себя так не чувствовал, — сказал Макс.
— Нет, — сказала Алиса. — Там ты себя чувствовал... — она поискала слово, — как дома.
Лёха молчал.
Лёха молчал дольше всех.
________________________________________
— Ладно, — сказал он наконец.
Мы обернулись.
Он стоял, вынув из кармана будильник. Смотрел на него.
— Давайте вернёмся.
Никто не стал спорить.
Мы встали в круг. Как раньше. Как в Архангельском. Как на дне.
Кот снова не появился.
— Он нас не провожает, — сказала Соня.
— Он нас встретит, — сказал Лёха.
— Думаешь?
— Я знаю.
Мы задумались.
Я думал про Архангельское. Про старую липу. Про облупленную статую. Про террасу. Про Москву-реку, на которой лодки. Про мальчика из экскурсии, который помахал нам рукой. Про нашу скамейку. Про тот камень, на котором мы сидели и с которого вниз шла тропа.
Я думал про то, что там я себя чувствовал как дома. Что там никто меня не прогонял, не просил не снимать, не продавал мне воду за восемь евро. Что там не было золота, не было мрамора, не было богатства и не было тысячи туристов. Но там был наш парк. Там были наши липы. Там была наша река. Там было наше.
Я думал про это, и мне очень хотелось обратно.
Лёха нажал на кнопку.