Живи Свою Жизнь

Он всегда был очень застенчив. С самого детства, сколько себя помнил. И сколько себя помнил – ему нравилась Она…
Они жили в одном дворе. Это был очень старый двор, с четырех сторон ограниченный старыми заводскими шлакоблочными домами в три этажа. На этих домах красовались старые таблички с инвентарными номерами. Прямо так и было написано: «Инв. номер такой-то», ну, понятное дело, сам номер был написан цифрами. Какими – сейчас не важно, те цифры давно стерлись вместе с буквами…
Таких дворов было когда-то немало в нашем пролетарском районе со славной революционной биографией. Некоторые из них до сих пор существуют.
А когда начиналась эта история, наш двор даже не был еще обнесен забором.
Мальчишку звали Артуром. Его семья жила в доме номер 9, на третьем этаже. Папа его был каким-то начальником на заводе, мама работала на областном радио. В общем, интеллигентная была семья. Артур был единственным ребенком. Родители его очень любили, но растили в строгости. В то время, когда остальные пацаны носились во дворе с мячом или занимались еще какой-нибудь ерундой, Артур им страшно завидовал, потому что ему никак нельзя было носиться вместе с ними. Он должен был … играть на фортепьяно!
Пацаны его звали-звали во двор, потом звать перестали. Парень он, конечно, хороший, но тренькать по  пианинам вместо того, чтобы гонять вместе со всеми в футбик – это как-то, блин, не по-нашему. Короче – да и ладно, пошли сами играть.
Артур плакал, доказывал родителям, что ему «эта музыка нафиг не нужна», что «пацаны над ним смеются», что он «лучше пойдет боксом заниматься», с чем его папа был очень даже согласен, но тихо помалкивал, потому что главная в доме была мама. А мама была творческим работником и очень культурной во всех отношениях женщиной и отвечала сыну, что «фортепьяно – очень полезный инструмент, и что это – всегда верный кусок хлеба. Особенно, если еще и на аккордеоне научишься. А от бокса – одни синяки и сотрясение мозга»
Единственная отдушина у Артура была от всего этого расстройства. Он занимался фотографией. Конечно, в свободное от учебы и фортепьяно время. Тут уж мама не противоречила: тоже дело полезное, и культурно развивает. Фотографировал Артур на очень хорошую камеру, еще дедову, трофейную «Лейку», которая многим тогдашним аппаратам давала сто очков форы. Проявлял-закреплял-печатал Артур дома, оккупировав ванную комнату. В которой на это время среди кромешной тьмы включал красную лампу.
В соседнем доме жила Она. Имя у нее было волшебное, звучавшее для него как чудесная песня. Он часто повторял это имя где-то внутри себя, и даже там оно звучало настолько прекрасно, что примиряло его с фортепьяно и со всей музыкой в мире, потому что само оно было музыкой.
Ее звали Машей.
Происходила она из семьи рабочего с того же завода, где был каким-то начальником Артурин папа. Мама ее тоже была простой женщиной, миловидной и скромной. Папа Маши иногда выпивал. И тогда ее мама, выходя по какой-нибудь надобности во двор, стыдливо прикрывала лицо платком. Но иногда все лицо прикрыть не удавалось, и бабушки, сидевшие на своем неизменном посту у подъезда, укоризненно качали головами и сочувственно шептали: «Что, опять? Ну, что уж тут поделаешь…, терпи, милая. Бог терпел и нам велел». И потом, когда Машина мама скрывалась из виду, переглядывались и говорили друг другу: «Надо же… А ведь такой видный мужик-то… Поди-ка, сама виновата!»
Артур и Маша учились в одном классе. Артур сидел за первой партой, Маша – сзади, «на камчатке». Артур учился хорошо и даже отлично, по-другому просто не умел. Маша училась не бог весть как, хоть и была неглупа.
Для Артура Маша была -  верх совершенства. Он боялся даже взглянуть в ее сторону. Поэтому взглядывал только тогда, когда этого не мог видеть решительно никто, особенно Она.
Он провожал ее от школы до подъезда, но так, что никто об этом даже не догадывался. И фотографировал ее втихаря, то есть – скрытно.
Фотки получались очень красивые, просто – сказочные. На них Маша была как волшебная принцесса. Эти фотографии Артур прятал от всех на свете, особенно – от самой Маши. Это была его самая главная тайна.
Шло время. Артур и Маша уже вот-вот должны были заканчивать школу. В классе уже давно шуршали слухи о том, что Артур неровно дышит в сторону Маши, шило ведь в мешке не утаишь.
И однажды Маша пригласила Артура на день рождения. Чем застала его врасплох.
Парень аж дар речи потерял – так он разволновался. В ответ на приглашение он пыхтел, мычал и потел, пока не смог хоть как-то взять себя в руки и ответить: «Спасибо… приду»
Свершилось невозможное! Она пригласила его! Теперь надо было думать о подарке. Что попало дарить нельзя, ведь Она – это же не кто-то там, это – Она!
Решение пришло сразу.
Артур купил самый красивый альбом для фотографий и вклеил в него самые красивые фотографии Маши, которые сделал еще с самых давних времен. Это был чудесный подарок! Он вложил в него всю свою любовь, которую таил столько лет.
Настал вечер, когда должен был состояться Праздник. Мама выгладила Артуров выходной костюм, папа придирчиво осмотрел Артура со всех сторон, и, похоже, остался доволен.
Не то, чтобы они были счастливы, зная, к кому на именины идет их мальчик – репутация у той семьи была, мягко говоря, не очень. Однако, видя, как это мероприятие важно для Артура, прониклись.
Взяв заранее купленный букет в одну руку, красиво перевязанный лентой пакет с альбомом – в другую, Артур, глубоко вздохнув, решительно шагнул из родной квартиры на лестницу. Затем вышел из подъезда, и на негнущихся от волнения ногах пересек двор.
Маша жила на втором этаже.
Поднявшись по лестнице, Артур замер перед вожделенной дверью и перевел дух.
Вдруг за дверью раздался какой-то шум, топот, грохот, потом Артур услышал: «Алеша, не надо!» и «Папа, пожалуйста, не бей!...»
Но палец уже давил на кнопку звонка, и Артур, оцепенев, никак не мог оторвать его.
«Какого хрена!...» - заорал пьяный мужской голос. Дверь распахнулась, на пороге, прямо перед Артуром возникла здоровенная, обрюзгшая харя с синюшным отечным носом и красными, в мешках, глазками, тупо и зло глядящими куда-то ниже Артура.
«Здравствуйте…» - только и успел прошептать Артур. Он хотел сказать, что его пригласила на день рождения Маша, что он пришел с подарком, что нельзя бить женщин и девочек, особенно - Машу… в общем, больше он ничего сказать не успел.
Харя, дыхнув на Артура тяжелым перегаром пополам с спиртовым духом, вдруг заорала:
«Ах ты, к Машке хахаль приперся?! – Ннна тебе, падла!» - и внезапно тяжеленный кулак вылетел откуда-то из-за этой хари и обрушился прямо на Артура.

Потом Артур урывками вспоминал, как его поднимали с лестничной клетки в самом низу, на первом этаже, как адски болела спина где-то в пояснице, как он пытался подняться на ноги, но совершенно их не чувствовал и никак не мог ими двигать. Как его клали на носилки и несли в «Скорую». Все это он вспоминал постепенно, много позже, сквозь плотный туман.

При падении с лестницы Артур сломал позвоночник и руку, получил сотрясение мозга, повредил спинной мозг… Его щеку, сильно разорванную во время падения, стянул грубый рубец.
В больницу к нему часто приходила мать Маши. Она стыдливо прятала глаза и молчала так, словно силилась о чем-то попросить, но никак не могла решиться...
Маша пришла один раз и просила, чтобы Артур уговорил родителей забрать заявление из милиции. Что он, Артур, сам оступился и отец Маши, Алексей Петрович, не виноват. Артур, стиснув зубы от боли и обиды, отрицательно мотнул головой. После этого Маша положила на его прикроватную тумбочку так хорошо знакомый ему сверток, перехваченный лентой, и сказала, глядя куда-то в сторону: «Это – твое. Мне не нужно»
Спустя пару дней он развязал ленту, развернул сверток, несколько минут смотрел на альбом. Потом с каким-то звериным рыком схватил его и начал исступленно рвать на клочки листы с фотографиями той, которую так обожал.
После этого Артур замкнулся в себе и больше ни с кем не разговаривал.
Прошло еще несколько месяцев. Артур выписался из больницы «с улучшением», в инвалидном кресле. Слава богу, руки его работали, и он мог передвигаться в кресле самостоятельно. 
Теперь Артур был инвалидом. Для того, чтобы он мог гулять во дворе, родители поменяли свою квартиру на такую же внизу, в первом этаже. Но это ни к чему не привело.
В первый же раз Артур, с грехом пополам выкатившись на своем «агрегате» из подъезда, увидел соседских парней, которые когда-то безуспешно вызывали его погонять мяч. Ребята сидели на лавочке и играли на гитаре песни Цоя. Увидев Артура, они обрадовались и, прервав свое занятие, направились к нему. По их лицам Артур понял – надо удирать, иначе сейчас начнется коллективное сочувствие.
Удрать он не успел, навык управления креслом еще был недостаточен. Больше во двор он не спускался.
С того дня вся его жизнь протекала в его комнате, у окна во двор.
Папа тяжело перенес тот «праздник», он слег с инфарктом, потом, поправившись, ушел с руководящей работы куда-то в канцелярию, где не так мотают нервы и платят хоть как-то сносно. Надо было как-то дотягивать до пенсии.
Мама тащила на себе все. Разрываясь между работой, сыном и мужем. Она рано постарела, однако продолжала бодриться изо всех сил, не желая сдаваться под ударами судьбы.

Двор обнесли забором, зримо довершив уход Артура от окружающего мира.
Артур часами сидел в кресле у окна и тупо смотрел во двор. Так проходили его дни.
Он продолжал молчать.
Мама как-то сказала папе: «Так нельзя, Вадик. Он же пропадает. Надо ведь как-то жить дальше». Папа согласился с этим утверждением.
Однажды утром, проснувшись, Артур обнаружил на тумбочке свой старый фотоаппарат. Ту самую трофейную «Лейку» в серебристом хромированном корпусе, присланную дедом когда-то давным-давно бабушке из Германии.
Накатили воспоминания. Артур закрыл глаза.
«Лейка» пролежала на тумбочке несколько дней без движения. Артур старательно игнорировал ее. Затем он не выдержал и взял аппарат в руки. Цельнолитое шасси приятно холодило ладонь.
Наступил вечер пятницы. Артур положил камеру на колени, и, развернув кресло, выкатился из своей комнаты в гостиную.
Мама и папа сидели за столом и о чем-то тихо говорили. Увидев сына, они разом смолкли в напряженном ожидании.
Артур как-то вдруг увидел их очень ясно – больного, стареющего отца, храбрящуюся, но такую усталую мать, и в груди у него что-то сильно защемило. Он даже не подумал – ощутил: им тяжело, но они так стараются ради него… Они так хотят, чтобы он жил…
А он? Он сам? Чего он хочет? Что от него зависит?

Из чьего-то кассетника с темнеющего двора сквозь приоткрытую форточку доносился голос Цоя:
Солнце мое, взгляни на меня
Моя ладонь превратилась в кулак
И если есть порох – дай огня.
Вот так.

Да. Ноги не ходят. Да, коляска. Но руки-то при нем! Глаза видят, уши слышат. Сердце работает. И «Лейка» здесь, с ним. Значит – жить можно!
В конце концов, что было – то прошло. И - все! Хватит! Хорош помирать! Живем дальше.
- Ну что, ребята, давайте-ка, я вас сфотографирую. А потом мы поедем гулять во двор. Я вернулся.