Бастилия

ФРАНЦИЯ, ПАРИЖ, МАЙ 1717 Г.

Вот уже второй месяц он сидел в самой фешенебельной одиночной камере и наслаждался одиночеством. Его приговорили, как ему изначально показалось к бесконечному сроку за его «длинный язык». Он был у него не только «длинным», но ещё и «острым», поскольку направо и налево резал «правду-матку», о которой другие предпочитали вообще молчать и не замечать. И даже то, что сам он был адвокатом, не помогло ему избежать заслуженного за эти его сатирические остроты наказания. Не каждый шутник попадает в Бастилию, но о каждом сатирике Бастилия просто плачет…

Старинные стены этой королевской тюрьмы были пропитаны пылью и потом пережитых ею столетий. Кое-где проступала плесень, кое-где виднелся мох, а окно его камеры увивалось диким плющом. Режим его содержания был строгим только с виду. На деле царил полнейший аристократический либерализм – у кого были деньги, те жили с шиком, у тех, у кого их не было, те мучились в вонючем и сыром подземелье. У этого узника деньги были. Поэтому он себе ни в чем не отказывал.

Чтобы с максимальной пользой скоротать освободившееся у него от юридической практики временя, узник за ящик вина получил от коменданта-пьяницы Бернавиля ключи от тюремного  архива и смог начать писать многотомную «Историю Бастилии». Бумагу и чернила ему, несмотря строжайший запрет, доставляла его «кузина» (маркиза Дю Шатле), вино и еду приносил «кузен»(барон де Бретейль). Привыкший к комфорту он и здесь не смог без него обойтись. Благо, что позволяли средства.

Время от времени узник бросал перо и брался за подзорную трубу. Подойдя к окну, он начинал с интересом рассматривать повседневную жизнь парижан, суетившихся где-то там за пределами его узилища, не подозревая о том, что за ними может кто-то наблюдать. А там было на что посмотреть: где-то кто-то что-то воровал, где-то дрались на дуэлях, где-то какой-то любовник вылезал из окна спальни жены, когда муж неожиданно возвращался из командировки, где-то разгуливали пьяные толпы студентов и задирали всех прохожих... В общем,  всегда было за чем-то понаблюдать и похихикать.

Но один дом привлекал его пристальное внимание. Это был особняк (отель) Ледигьер (Hotel de Lesdigui;res), который располагался в квартале Арсенал, по соседству с аристократическим кварталом Марэ и Бастилией (на пересечении современных улиц Серизэ и Ледигьер, дом 10). С 1716 г. особняк принадлежал маршалу Вильруа, воспитателю юного короля Людовика XV, которому в ту пору шел седьмой год от роду.

В конце апреля того года в этот отель въехал один весьма примечательный жилец, просто гигантского для того времени роста. И то, что с ним происходило последние  две недели, особенно занимало  ум этого нашего тюремного наблюдателя. Он все пытался разгадать и понять, кто он (этот гигант) и чем занимается в этом доме и в этом городе? Из его тюремного окна в подзорную трубу прекрасно просматривались все комнаты, которые этот тип занимал на втором этаже этого отеля. Было видно, где он спит, где он ест, где принимает гостей, где работает с какими-то документами, где сидит на горшке, а где моется…

В первый же день этот тип поколотил тростью своего лакея, чем-то ему не угодившего. Во второй день устроил у себя шумную пьяную вечеринку и кого-то выбросил из окна. В третий день к приезжему в гости пожаловал какой-то вельможа очень похожий на герцога Орлеанского, и они с ним пили вино и о чем-то изысканно говорили. Узник только и успевал протирать запотевшие стекла своей подзорной трубы и начал даже делать кое-какие заметки на память.

Но больше всего его поразил случай, который произошел через два дня – 29 апреля. Перед парадным входом отеля остановилась королевская карета и из нее вышел мальчик, очень похожий на малолетнего короля Франции. Гость встретил его у входа и проводил во внутренние покои. Узник прильнул к окуляру подзорной трубы так, что вдавил ее в свой глаз.

– Ничего себе! – Выругался он по-французски. – Это что сам король? Быть того не может! Да ну… – Не поверил он своим глазам. – Будет король опускаться до такого… Это какой-то неотесанный мужлан! Варвар!

Его скепсис особенно усилился, когда приезжий, взяв мальчика на руки, поднес его к распахнутому окну и, указывая на Бастилию, о чем-то с ним начал говорить.

– Нет… Это точно король! – Продолжал попеременно тереть себе глаза и стекла своей трубы узник. – Но то, что я вижу – ведь это же сущий бред! Нарушение всякого придворного этикета! Пока я сижу в Бастилии, мир успел сойти с ума!!! Если бы я себе такое позволил, меня бы расстреляли, повесили и закатали в бочку с дерьмом…

Его даже  не так смутило то, что после этого визита он заметил, что этот верзила сам направил на него свою подзорную трубу и начал разглядывать его тюрьму. В какой-то момент их трубы встретились своим взглядом и посмотрели друг другу в глаза. Неведомая холодная дрожь пробежала по его спине, и он явственно  почувствовал, что она побежала по не имеющемуся у него хвосту и далее…

И ему даже показалось, что чей-то строгий голос с выше произнес:

– Ой! Сейчас точно кто-то получит в глаз!!!

Себя ждать это скверное предчувствие долго не заставило.

               
                * * *
Через два дня перед самым пробуждением, ему приснился дурной сон. Неприятность дала такую физиологическую горечь во рту, что он от этого дискомфорта резко проснулся. Проснулся  и вновь не поверил своим глазам. Напротив его кровати на стуле сидел тот самый верзила из дома что напротив и внимательно его  рассматривал.

– Вы кто? И как сюда попали?! – Поспешно и с явным испугом вскочил с кровати узник.

– А ты тут неплохо устроился! – Осматривая его камеру, с усмешкой проговорил наломанном французском незнакомец.

– Как Вы, сударь, сюда вошли?

– Тюремщики пустили… – Ничуть не смутившись отвечал ему тот. – Я попросил, и они не смогли мне отказать…

В эту самую минуту двери камеры отворились и крайне ласковый тюремщик (сам на себя тогда совершенно не похожий!) принес незнакомцу стакан горячего чая.

– Вот Ваш чай, сударь! – Лакейски поклонился тот и передав чай, вышел пятясь вон.

– А мне они чая не приносят… – Подивился узник, постепенно приходя в себя.

– Просить не умеешь… – Снова усмехнулся гость. – Надо лаской…

– Как тебя звать? – Поинтересовался у гостя узник, окончательно приходя в себя и беря свои эмоции в руки.

– Питер! Называй меня Питером…

– А меня Франсуа-Мария…

– Гм! Только французы могли додуматься мужика бабским именем назвать! – С язвительной усмешкой заметил гость.

– Судя по всему, ты приезжий… Откуда ты?

– Из России…

– Ты русский?

– Да, я русский путешественник… Прибыл в Париж по своим домашним делам…

Они общались на ломанном французском и неправильном русским.

– Откуда ты знаешь русский? – Поинтересовался гость.

– Со мной по соседству сидел один карлик, родом из вашей Сибири… – Пояснил сиделец. – От него я и понабрался ваших словечек…

– Я заметил, что ты с интересом за мной шпионишь…

– Наблюдаю! – Поспешил поправить его узник. – Ибо я не шпион, а сугубо частный наблюдатель.

– Да, я узнал кто ты. – Согласился с его поправкой гость. – Я даже навел насчет тебя некоторые справки…

Посетитель  достал из кармана своего камзола и развернул вчетверо сложенный лист казенной гербовой бумаги и прочел: «Франц Мария, 29 лет, родом из Парижа, сын Аруэ – казначея Счётной экспедиции. Посажен в  Бастилию 17 мая 1717 года за сочинение разных оскорбительных стихотворений на регента и герцогиню Берри. Он говорил также в  присутствии многих особ, что так как он ничем не может отомстить герцогу Орлеанскому, то  не  пощадит его, по крайней мере, в своих стихотворениях. Когда  же его кто-то спросил: «Чем же вас обидел его королевское величество?», — то  он  вскочил, как бешеный, и отвечал: «Как? Разве вы  не  знаете, что он  послал меня в ссылку за то, что я доказал публике, что он  поработил себя недостойной его страсти?»

– Это всё так? – Спросил Питер. – Все верно?

Узник молча развел руками, поняв, что его визитер действительно очень хорошо подготовился к этому своему визиту.

– Полицейский комиссар Изабо любезно предоставивший мне эту копию протокола и решение королевского суда о твоем заключении в Бастилию, сильно на тебя обижен. – Продолжал удивлять узника своими познания тот, что назвался «Питером». – Ты его коварно разыграл, сообщив, что спрятал компрометирующие тебя бумаги в уборной, а в какой забыл… Его полицейские облазили в происках сих тайных писаний все уборные Парижа… Даже в мой ночной горшок заглядывали…

– Туповаты всё ещё наши сограждане, туповаты! – Посетовал узник. – Им явно не хватает просвещения… И чувство юмора… – Добавил он чуть погодя. – Я наблюдал за твоим спектаклем и так ничего в нем не понял…

– А ты, как я посмотрю, хулиган! – Пожурил его пришедший. – Так ехидно высмеять власти… Ты не просто критик правительства, ты еще ее высмеиваешь её… Мне дали почитать твои опусы… Это правда, что герцог Филипп Орлеанский живет со своею собственной дочерью или это сплетня?

– Да, как сказать… – Неловко замялся писатель. – Меня об этом как раз полиция и спрашивала… А я им в отчет, что свечу не держал, не знаю…

– Но ты не унываешь… Продолжаешь пачкать бумагу чернилами…

– Да, так… Потихоньку… Начал историю Бастилии писать… – По-хозяйски собрал в стопку разбросанные на столе листы рукописи. – Вот написал еще книгу «Генрих Великий», «Генриаду» и трагедию «Эдип»… – Поделился своими планами писатель.

– А меня ведь в Лувре хотели поселить, но я не могу жить в такой роскоши… – Добродушно признался гость. – Здесь лучше… Спокойнее… Отсюда удобнее ездить и осматривать достопримечательности… Красиво… Умно… Богато…

Узник окинул своим критическим взглядом незваного гостя и подумал:

– Его и в публичный дом не пустят, а он на Лувр замахнулся… Явно с умом не дружит…

– Так, что там у тебя насчет истории Бастилии? – Поинтересовался у него гость. – Что-нибудь, интересное есть?

– Есть! Есть! – Заметно оживился сиделец. – Вот, например, только вчера раскопал в архиве интересное дело… Здесь в Бастилии пожизненно сидел и именно в этой самой камере один таинственный узник, лицо которого было скрыто «железной маской»… Тюремщикам было строго запрещено видеть его лицо… Но содержали его по-королевски, что дало мне подозревать, что это был родной брат близнец короля Франции Людовика Солнца…

– Действительно интересно… – Проявил тоже живой интерес Питер. – Почитать дашь? – Заглянул он в его бумаги. – А что, кстати, насчет русского карлика, как он тебе? 

– Занятный малый… Он мне многое чего интересного рассказал…

– Ну, ладно… Об этом в другой раз… – Гость явно сдерживал свои эмоции как мог. – Извини… – Решительно поднялся он со стула, направляясь к выходу. – Больше не могу. Сегодня вечером приглашен на охоту на оленей, которую устраивает  в Фонтенбло Луи-Александр де Бурбон, граф Тулузский...

Узник усмехнулся: «Ну, да, как же!? Графу больше нечего делать, как только тебя на королевскую охоту приглашать».

Проводив гостя до двери, Франсуа-Мария уселся за работу над «Историей Бастилии» и просидел за этим увлекательным занятием до самого глубокого вечера. Спать он лег уже затемно и спал сном младенца…

                * * *

Пробуждение его было неожиданным и шумным. К нему в камеру вводились стражники и втащили какое-то тело, которое бесцеремонно бросили на его широкую кровать.

– Что это? – Протирая глаза, запротестовал узник.

– Ничего не знаем! Приказ! – Отвечали стражники. – Велено посадить его к тебе в камеру…

Узник продрал  глаза. Рядом с ним валялась без чувств огромная детина и грозно храпела: «Ба! Да это же мой вчерашний визитер!!!» – Узнал он в этом заключенном своего нового приятеля.

– Питер! Питер! – Затормошил он его, чувствуя, как винные пары отравляют и без того не очень свежий воздух его камеры. – Очнись! Хватит спать! Ты так храпишь, что сейчас разрушишь все стены Бастилии!

Ему удалось растолкать спящего и тот недовольно открыл глаза:

– Где я? – Грозно простонал, пробуждаясь от глубокого похмелья новый узник.

– Как где? Там же где и я – в Бастилии!

– А что я в ней делаю? Что я тут забыл?!

– Тебя посадили!

– Меня посадили! Ха-ха! Забавно! Меня посадить нельзя… Я сам кого хочешь посажу…

– А как тебе королевская охота? – Решил похохмить над ним первый узник.

– Отвратительно! Я вообще не люблю охоту. – Наморщил нос второй узник, с трудом садясь на край постели. – Хотя мой батюшка был страстным любителем соколиной охоты…

– За что тебя сюда упекли?

– Понятий не имею… Дай вспомнить… Была охота… Был банкет… – Начал восстанавливать свою порушенную алкоголем память арестант. – Мы много пили… Да! Пили… Точно! На спор пили… Герцог Орлеанский что-то взбрыкнул, а его щелкнул по носу…

– Щелкнул по носу!!! – Ужаснулся сторожил теперь их общей камеры. – Герцога!!! И по носу???… Да, за это у нас рубят голову!!!

– Варварская все-таки у Вас страна! – Покачал больной головой гость. – Никакого уважения и порядка…

Франсуа-Мария предложил сокамернику недопитый им бокал вчерашнего вина. Тот принял его как лекарство и начал оживать.

– Ну, слава Богу! Не помру! – Тяжело простонал он по-русски.

– И в каком кабаке ты пил? – Все равно отказывался ему верить сиделец.

– Говорю тебе, все это ваша королевская охота! Будь она трижды неладна…

Дальнейший расспрос о подробностях прошедшего вечера и ночи был прерван ворвавшимся к ним в камеру каким-то человеком, который  радостно всплеснул руками, увидев приятеля узника:

– Слава тебе, Господи! Жив! А мы тебя, Мин херц, уж было потеряли! Я этих лягушатников пытаю, где ты, а они ни  бельмеса!

– Ах, Алексашка! – Узнав вошедшего, нахмурился гость. – Не кричи и так голова раскалывается!

– Так я же на радостях, что тебя разыскал! Наши по всему Парижу тебя ищут… Вспомнил, что ты сюда давече приходил, вот и сам нагрянул сюда…

В камеру ввалилась целая толпа галдящих французов. От их пестроты у Франсуа Марии запестрило в глазах.

– Ничего себе! – Опять не  поверил своим глазам сиделец, узнав вошедших придворных короля. Ведь это же: сам маршал Вильруа, камер-юнкер де Либуа, и Луи де Рувруа, герцог Сен-Симон, и писарь Жан Бюва…

– Прогони их… – Болезненно морщась попросил гость.

– А ну вышли все вон, сатиры дранные! – Грозно рявкнул на них Алексашка и те в страхе послушно скрылись за дверью. – Сурово ты их вчера гонял по лесу…

– Рассказывай, что там вчера было?

– Да, как всегда. Немного перебрал. Герцог полез к тебе недипломатически целоваться, а ты ему в харю ногой зазвездил… Его час потом от обоев пытались отодрать… Я потом, конечно, ему объяснил, что так по нашему нельзя, но было уже поздно. Ты вспылил и заявил: «Поехали домой…» Я тебе: «Куда ты?», а ты мне: «В Бастилию к Машке…» Ну, я тогда понял, что где-то в парижском борделе ты себе какую-то ****ь завел… Кто ж знал, что Бастилия – это тюрьма, а не бордель… А что Машка? – Доверительным тоном поинтересовался у своего хозяина Алексашка. – Нашел ты её?

– Да… Вот она… – Гость кивнул на узника.

– Ну, ты, мин херц, и даешь! – От удивления глаза Сашки полезли на лоб. – Обасурманился, ты Питер! Обасурманился…

– Типун тебе на язык, охальник! – Выругался гость. – Его так зовут: Франсуа и Мария… Не вздумай нашим кому-нибудь ляпнуть!

– Я – могила!

– А зачем эти сюда притащились? – Гость кинул на толпящихся за дверью камеры придворных.

– От Гийома Дюбуа я слышал, – поспешил объяснить Сашка. – что после того, как ты под воздействием «винных паров» оскорблял регента Филиппа, тот грозился заключить тебя в Бастилию. Когда король узнал об этом, то долго горько плакал и просил тебя отпустить… Опасаются, как бы Россия Франции войны не объявила… Боятся тебя…

– Уважают… – Вскинул буйную голову Питер. – Ничего, пусть знают наших…

– У нас сегодня посещение Академии наук… – Напомнил ему Алексашка. – Там тоже запланирован банкет… Так что готовь свою печенку к новым испытаниям…

Гости, не прощаясь, покинули камеру, оставим узника наедине с его недоумениями и вопросами. Приключившаяся с ним история не укладывалась ни в какие рамки прежнего его жизненного опыта. Узник был просто переполнен сомнениями: верить – не верить ему в это абсурд….

– А может это все мне примерещилось, и я уже сошел с ума… – Поставил он сам себе и такой тревожный диагноз. – Полный бред…

– Я что к тебе приходил… – Буквально через минуту после своего ухода вернулся обратно к нему в камеру уже совершенно трезвый гость. – Хотел тебя спросить про карлика, что сидел с тобой в соседней камере…

– Ах, карлик! – Вспомнил узник. – Так он на прошлой неделе помер…

– Жаль… – Опечалился гость. – Опоздал… А я хотел с ним поговорить по душам…

– Увы…

– Не судьба… Слышь, хулиган! Сегодня я еду в Сорбонну и в Академию наук! Айда со мной! – Предложил он узнику и получив отрицательный ответ, махнул на него рукой. – Ну и сиди здесь! А хочешь, я короля попрошу тебя освободить? Он мне не откажет… – Узник снова неопределенно пожал плечами. – Ну, и шут с тобой… – Окончательно махнул на него гость и скрылся за дверью.

Его уход породил в мозгу узника массу вопросов, которые он  постарался задать своему тюремщику, когда тот принес ему очередную корзину с яствами вином.

– Помню я его… – Наморщил свой старческий лоб тюремщик. – Лет двадцать тому назад он приезжал сюда и этого карлика привозил и посадил его в соседнюю камеру… Велено было к нему со всем почтением относиться… Но вот, что меня тогда удивило… – Припомнил старик, – Тот карлик и этот великан были лицами похожи как две капли воды…

– Братья!!! – Невольно воскликнул, догадавшись о страшной тайне России французский узник. – Невероятно… Веселый был «принц»! С ним не забалуешь…

Вот и верь после этого во всякие исторические сказки о «Железной маске»…

       P.S. Только 10 апреля 1718 года комендант Бастилии Бернавиль получил письмо за подписью восьмилетнего короля Людовика XV, в котором говорилось: «Я пишу Вам с ведома моего дяди герцога Орлеанского, регента, чтобы известить о моем распоряжении освободить сьера Аруэ, которого Вы по моему приказанию содержите в моем замке, Бастилии... За это я прошу Бога, чтобы Он воздал Вам...» На рассвете Аруэ покинул тюрьму и продолжил сочинять и далее свои пасквили на человеческую глупость…

           P.S. P.S. Пройдут годы и великий французский философ Вольтер напишет книгу о русском царе («Voltaire. Histoire de l'Empire de Russie sous Pierre le Grand», 1763), в которой будет утверждать, что это был самый великий человек его эпохи. При этом он будет уверять, что лично встречался с ним, когда тот был в Париже, хотя сам в это время и отбывал свой первый срок в Бастилии…

Вот и верь теперь после всего этого всем этим историкам, философам и мемуаристам!