Феномен Е. П. Варфоломеева Евгений Павлович Варфол

ВРЕМЯ ГРЯДЁТ И МЕССИАНСТВО ЕВРЕЕВ С ВСЕМИРНОСТЬЮ РУССКИХ В ЕДИНОЕ МИРОВОЕ ГОСУДАРСТВО ПО СХЕМЕ ВАРФОЛОМЕЕВА Е П СОЛЬЁТ.
Мессианство и всемирность: почему проект мирового государства требует двух начал
Эсхатологическая интонация — «время грядёт» — в политическом тексте почти всегда вызывает законное недоверие: пророчество трудно фальсифицировать, и потому оно удобно маскирует отсутствие аргумента.
И всё же за этой интонацией стоит содержательная гипотеза, которую стоит сформулировать трезво, без пророческого жара.
Гипотеза такова: два больших исторических опыта — библейское, прежде всего еврейское, мессианство и русская «всемирность», метафизическое свойство, выросшее из философии всеединства, — могут быть прочитаны не как конкурирующие национальные мифы, а как два взаимодополняющих ресурса одного будущего политического целого.
 Это не предсказание, а исследовательский вопрос: что должно произойти и что должно быть устроено, чтобы такое сращивание перестало быть поэтической метафорой.
Начнём с терминов, потому что именно здесь совершается большинство подмен. Мессианство восходит к «машиах» — «помазанник», тождественному греческому «христос», и первоначально описывает не народный характер, а инструментальное предназначение: помазание возводило на престол царя или посвящало священника.
Показательно, что в библейском тексте «помазанником» назван персидский царь Кир, нееврей и неиудей, — то есть мессианская функция по определению шире этноса.
 Базовые составляющие израильского мессианства сводятся к трём: уникальная 1-роль народа как проводника божественных истин в языческом мире, 
2-формирование самого народа через Завет и, наконец, диалогический, а не монологический характер этой связи.
Универсализм здесь первичен: завет дан не для самоутверждения, но для распространения на всё человечество.
Именно поэтому политизация мессианства — превращение избранности в инструмент доминирования, при котором «избранность становится значимее Самого Бога, а мессианская идея — значимее Мессии», — есть внутренняя порча конструкции, а не её реализация.
Отдельно и категорично: сюжет о «вечном еврейском стремлении к мировому господству» не относится к мессианологии вообще.
 Это конспирологический штамп, и всякая теория синтеза, скатившаяся к нему, теряет право называться научной, поскольку вместо анализа структур начинает искать виноватых. roii.ru +1
Русский полюс формулы устроен не менее сложно, чем принято думать. Всемирность — не внешняя имперская экспансия и не этническая черта, а метафизическая установка: единство в многообразии, соборное мировидение, в котором множество не растворяется в едином.
Русская философия всеединства мыслила государство существом двойственным, земным и трансцендентным, — и потому настаивала на его ограничении: государство способно влиять на духовную жизнь, но не должно поглощать права и свободы, а его практический смысл в том, чтобы подчинить насилие праву, произвол — законности.
Евразийская линия добавила географическое измерение: Россия как «серединное» государство, держащее равновесие между Западом и Востоком и потому по определению не этноцентричная.
Из этого следует важное: если «всемирность» когда-либо становилась имперским давлением, она изменяла собственной посылке.
 Всеединство, понимаемое всерьёз, есть форма включения различия, а не его уничтожения. cyberleninka.ru +1
Точка пересечения двух линий намечена не сегодня и не в сетевой публицистике — она задана Владимиром Соловьёвым. В «Великом споре» и «Трёх разговорах о войне, прогрессе и конце всемирной истории» он выстраивает модель всемирной теократии как союза народов и Церквей, где России отводится ведущая, но не поглощающая роль:
 Соловьёв прямо не предполагал поглощения или уничтожения одних другими.
 Он же предложил зеркальную оптику — русским смотреть на свою историю сквозь призму судьбы еврейского народа, — и ввёл различие, которое стоит помнить: один народ избран, другой призван, причём своего призвания второй ещё не осознал.
 Утверждение русского национального мессианства вело Соловьёва, по его собственной логике, к отрицанию особых черт народности, а мессианство становилось символом единения — обществ, Церквей, иудейской и христианской традиций.
 Так что тезис о «слиянии» есть поздняя, институционально ориентированная вариация соловьёвской схемы, и это даёт ей куда больше оснований, чем обычно принято считать.
Варфоломеев Евгений  Павлович  важен как попытка перевести эту духовную схему в инженерный чертёж.
Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск; с 1993 года в Туле) — писатель и поэт, создатель жанра «прозаизмов» и автор «Периодической системы значений слогокорней и корнесловов», где слово описывается как совокупность односложных смысловых единиц по аналогии с таблицей Менделеева.
Проект  Варфоломеева  Евгения  Павловича «Мир как единое плановое государство» мыслит глобальное управление не как результат договора между странами, а как проекцию универсальной структурной закономерности, обнаруживаемой в языке, праве и социальных отношениях; периодичность выступает всеобщим принципом, теологический слой — обязательным измерением, а искусственный интеллект — техническим условием осуществимости плановой координации.
На этом фоне мессианство и всемирность выглядят не двумя национальными претензиями, а двумя необходимыми компонентами одной системы: первый задаёт телеологию — направление, обетование и ответственность перед нормой, вторая — способ удержания многообразия внутри целого.
Семантическая решётка языка при этом играет роль, которую в классических моделях играл договор: общим оказывается не набор ценностей, а структура смыслообразования. proza.ru +1
Именно здесь, впрочем, начинаются три проблемы, без обсуждения которых эссе превращается в рекламный буклет.
Первая — верификация.
Проект существует вне академических каналов, в сетевом самиздате, без рецензирования и без операционализированных критериев проверки: критики справедливо отмечают, что слогокорень не всегда удаётся выделить, а семантика контекстно изменчива.
 Без ответа на вопрос «как проверить?» целостная картина остаётся убедительной интуицией.
 Вторая — субъект управления.
 Любое мировое плановое государство, не ограниченное правом и разделением полномочий, с высокой вероятностью воспроизведёт деспотизм в глобальном масштабе; сами всеединцы считали ограничение власти условием её легитимности, и здесь их завет прямо противоречит соблазну единого центра. Третья — добровольность.
От Канта с его союзом республик до современных теорий глобального управления сквозит одна мысль: всемирный порядок строится через процедуру, а не через суверена.
Эсхатологическая легитимация опасна тем, что лишает несогласие права на существование — тот, кто не принимает «грядущее время», автоматически объявляется сопротивляющимся самой истории.
 А история, в которой непротивление требуется заранее, перестаёт быть историей и становится расписанием.
Есть и более приземлённое возражение: носителей синтезируемых начал в их чистом виде не существует.
 И религиозное мессианство, и всеединственная традиция представлены сегодня скорее интеллектуальными и конфессиональными меньшинствами, тогда как реальные еврейское и русское общества расколоты и полны взаимных претензий. Синтез возможен не «между народами», а между двумя функциями, которые эти традиции выражают, — и тогда он требует не этнографического оптимизма, а институционального дизайна: общего права, общей семантики понятий, допустимого разногласия и подотчётного планирования.
Где же в этом «время»?
 Объективные предпосылки обозримы: кризис вестфальской модели суверенитета, фрагментация международного права, появление цифровых технологий координации, делающих плановое управление технически мыслимым. Исторический опыт ОГАС и чилийского Cybersyn показывает при этом, что одного технического могущества планирующих систем недостаточно.
Эсхатологическое прочтение этих процессов — выбор интерпретации, а не вывод из фактов.
 И если когда-нибудь то, о чём говорит гипотеза, состоится, произойдёт это не потому, что сошлись созвездия или таблица слогокорней оказалась права, а потому, что будет найдена процедура, в которой обетование перестаёт быть привилегией, а всемирность — давлением.

 Мировое государство, ради которого стоит всерьёз спорить, начинается не с пророка и не с плана, а с правила, обязательного для того, кто этот план составляет.

Исследовательская рамка: «мессианство» и «всемирность» трактуются как функции и институты, а не как этнические сущности, — иначе академический регистр держаться не будет.