Во второй раз

Наш день. Граница Израиля и Палестины.

Путник идет к израильскому терминалу на выезде из Вифлеема, окруженному высокими бетонными стенами,колючей проволокой и камерами наблюдения.
 Вокруг — гул машин, уставшие люди в очереди, проходящие через турникеты.Слишится глухой стук тяжелых железных дверей.
Его встречают молодые солдаты ЦАХАЛа в бронежилетах и с автоматами Тавор,
защищенные пуленепробиваемым стеклом КПП «300».
Один из солдат делает знак рукой: «Документы».

Он спокойно дожидается своей очереди среди палестинских рабочих,
протягивает в окошко синюю израильскую карточку вместо палестинского паспорта.

У молодой девушки-пограничницы округляются глаза. Система  издает предупреждающий сигнал. Еврей, пешком выходящий со стороны палестинского
Вифлеема в Иерусалим в потоке арабских строителей — это ЧП.

Пограничница  мгновенно блокирует турникет и вызывает старшего смены.
К окошку подходят двое вооруженных офицеров. Очередь сзади испуганно
замирает и подается назад.

— Ты с ума сошел? — грубо спрашивает старший офицер, разглядывая Его. — Ты что делал в Вифлееме? Ты знаешь, что израильтянам туда въезд запрещен?
Тебя там могли убить или взять в заложники! Как ты туда попал?
— Я там родился, — спокойно Он отвечает  — И я провел там время с людьми, которым тоже тяжело.
— Не умничай. Где твоя машина? Почему пешком с рабочими? — Офицер крутит в руках его «теудат-зеут», проверяя подлинность. Документ абсолютно чист.
Перед ними гражданин Израиля, еврей, но его поведение не укладывается ни в одну инструкцию безопасности.

Его отводят в боковую комнату для детального допроса, держат там пару часов, проверяя по базам Шин-Бет (контрразведки). Не найдя за ним криминала,
его со строгим предупреждением и штрафом за нарушение военного приказа выпускают через VIP-ворота для граждан Израиля.
Он выходит на светлую сторону шоссе, ведущего в Иерусалим. Он — еврей, вернувшийся домой. Но он только что видел лица тех, кто остался за стеной.

Он долго идет пешком по вечернему Иерусалиму. Ноги гудят в запыленных кроссовках. На окраине города, в старом и немного запущенном квартале,
находит объявление об аренде комнаты. Дверь открывает хозяин дома — пожилой, уставший мужчина по имени хавэр Давид .
В доме пахнет старой мебелью, крепким кофе и табачным дымом.
Давид скептически осматривает молодого постояльца в потертых джинсах, но синий израильский паспорт в Его руках  снимает лишние вопросы.
— Ладно, проходи. Комната скромная, но чистая. Оплата в конце недели, — ворчит старик, забирая пару оставшихся у Него купюр.
— Чай будешь?
Они садятся на небольшой кухне. Давид ставит на стол две кружки. На полке среди старых книг, журналов и религиозных брошюр лежит тонкая книгу в
потертом переплете.
Это Новый Завет на иврите (Брит Хадаша), оставленный кем-то из туристов .
Постоялец, берет книгу и начинает медленно, страница за страницей, листать её. Его пальцы ложатся на печатный текст.
Напротив сидит Давид, курит и внимательно наблюдает за гостем.
— Заинтересовало? — хмыкает старик, кивая на книгу.
— Странная книга для нашего Иерусалима, да? Многие здесь её за версту обходят.
А ты листаешь так, будто... не знаю, проверяешь, всё ли там правильно записали.
Парень мягко улыбается, проводит ладонью по странице с Нагорной проповедью и тихо говорит:

— Написано красиво. Почти всё так и было.
Давид затягивается сигаретой, выпускает дым и пристально смотрит на него через стол:
— Почти? А что не так? Ты говоришь так, парень, будто сам там был.
Он закрывает книгу, аккуратно кладет её на край стола и смотрит Давиду прямо в глаза — спокойно, без вызова, но с какой-то обезоруживающей глубиной:
— Слова хорошие, Давид. Просто люди тогда, как и сейчас, записали то, что смогли понять. А то, что не поняли превратили в правила.
Правила Правила  правила  строят высокие стены разделяя  людей.
Старик замирает с кружкой в руке. На кухне повисает долгая, звенящая тишина. Давид хочет что-то возразить, привычно поспорить, как любят в Иерусалиме,
но почему-то не находит слов. Он просто тушит сигарету и молча кивает на дверь комнаты:
— Иди отдыхай, парень. Завтра тяжелый день.

Гость тихо приоткрывает балконную дверь, стараясь не скрипеть старыми петлями, и выходит в прохладную иерусалимскую ночь.
Над городом раскинулось темное небо, и огромная луна заливает серебряным светом плоские верхушки каменных крыш, купола храмов в отдалении и
переплетения телевизионных антенн. Город наконец-то затих. Нет шума машин, нет криков, только далекий, едва слышный звук сирены где-то за горизонтом.
Воздух пахнет сухой землей, ночным жасмином и остывающим камнем после летнего пустыного зноя.
Он опирается на перила, вдыхая этот воздух. Вдруг сзади раздается шорох. Он оборачивается.
В проеме двери стоит маленькая девочка лет семи — дочка Давида, её зовут Тамар . На ней смешная просторная пижама, волосы растрепаны,
а в руках она сжимает плюшевого зайчика. Она должна была давно спать, но, видимо, услышала шаги или просто не могла уснуть.
Она смотрит на незнакомца на балконе огромными, любопытными глазами.
Она делает пару шагов вперед, встает рядом и тоже смотрит на луну.
— Ты новый жилец? — шепотом спрашивает она, чтобы не разбудить папу.
— Да, — так же тихо отвечает  и чуть присаживается, чтобы быть с ней одного роста.
Она переводит взгляд с луны на его порванные на коленке джинсы и пыльные кроссовки.
— Ты откуда пришел? Папа говорил,
что из какого-то опасного места, где стоят большие красные знаки.
Он смотрит на нее, и в лунном свете его лицо кажется удивительно мягким. Он не рассказывает ей про зоны, стены Шин-Бет и колючую проволоку.
Для ребенка этот мир еще не разделен заборами.
— Я пришел из города, который совсем рядом, — спокойно говорит он, показывая рукой на юг, туда, где за холмами скрыт Вифлеем.
— Там тоже светят звезды,
и дети так же не хотят спать по ночам.
— А почему папа говорит, что туда нельзя ходить? Там живут плохие люди? — Тамар поднимает на него серьезный, по-детски бескомпромиссный взгляд.
Гость качает головой, берет её за свободную от игрушки руку — её ладошка совсем теплая:
— Нет, Тамар. Люди там такие же, как твой папа. Они пекут хлеб, растят детей и тоже смотрят на эту самую луну.
Просто взрослые иногда так сильно ругаются что строят большие стены. Они думают, что они их защитят.
— Это глупо, — шмыгает носом девочка. — Через стену же можно перекинуть мячик. Или построить лестницу.

— Ты права. Это очень глупо. Но чтобы это понять, нужно иметь такое же чистое сердце, как у тебя.
Тамар зевает, прижимая к себе мишку сильнее. Ночной холод начинает пробирать её, и она инстинктивно тянется к нему.
— Мне пора спать, а то папа будет ругаться... Ты ведь не уйдешь завтра? Поиграешь со мной в мяч?
— Не уйду,Иди спать, Тамар. Пусть тебе приснятся хорошие сны.
Она кивает, улыбается ему и убегает в темноту коридора. Он поворачивается к Иерусалиму. Луна стоит высоко, освещая город, который
за две тысячи лет так и не научился быть простым, как этот ребенок.

Утро застает их на той же маленькой кухне. Солнечный луч пробивается сквозь жалюзи, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Тамар уже убежала в школу,
а Давид и Гость сидят за столом. Перед ними — остывший кофе.
Давид всю ночь ворочался, думая о странных словах ночного постояльца, и теперь внимательно, с прищуром наблюдает, как Он аккуратно чинит куклу Тамар,
у которой оторвалась рука.
— Ты вчера сказал про стены, парень, — не выдерживает Давид, нарушая тишину. — Легко говорить. Но этот мир жесток. Без стен нас просто сотрут.
Человек должен за что-то держаться, чтобы выжить и даже здесь, на этой святой земле.
Гость откладывает куклу. Он смотрит на Давида, и его взгляд становится глубоким, уходящим куда-то сквозь века. Он заговаривает, но его голос звучит
иначе — мягче, глубже, а слова ложатся на непривычный, певучий и древний ритм. Он произносит фразу на арамейском языке, языке этой земли,
на котором здесь говорили тысячи лет назад:
— К’вранья да-швалья, бар-наша ахид б’ар’а в’камиш л’шимша... — Иешуа замолкает на секунду и переводит, глядя прямо в глаза ошеломленному старику:
— Как дикий вьюнок, человек цепляется за землю и изо всех сил тянется к солнцу.
Давид вздрагивает. Звучание этого языка, мёртвого для обыденной жизни, но живого в священных книгах, заставляет его выпрямиться.
Сами слова звучат тепло, но то, что Он говорит дальше, заставляет сердце старика сжаться от внезапной мудрости и печали:
— Но это земное тяготение, Давид, — это лишь наше долгое паломничество к смерти. И чтобы она показалась человеку далеким,
чтобы он не сошел с ума от страха , Небеса милосердны. Ему посылают  крошки веселия.

— Детский смех, шутки, радость от чашки теплого кофе по утру, игра в мяч... Это всё — крупицы веселия.
которые отвлекают нас от вечного страха. Без них вьюнок бы просто высох,
так и не дотянувшись до света. Земля держит нас крепко, но радоваться крошкам — это не грех. Это то, что делает нас людьми.
Давид сидит неподвижно. Сигарета в его руке догорает, а пепел падает на стол. Он смотрит на Гостя не
просто как на подозрительного парня с блокпоста. Перед ним сидит кто-то, кто знает о жизни и смерти то, что обычным людям недоступно.
В его синем паспорте может быть написано любое имя, но этот древний язык и эта поразительная, неземная доброта выдают его статус без всяких проповедей.
— Кто ты такой?.. — тихо, почти одними губами спрашивает Давид.

-Тот кто с небес решил дотянутся до земли-Давид
Гость аккуратно кладет починенную куклу на край стола, поднимается и молча направляется к выходу.
Прячет руки в карманы джинсов и растворяется в утреннем шуме Иерусалима.