Проект Варфоломеева Евгения Павловича Мир как един

Проект  Варфоломеева  Евгения  Павловича «Мир как единое плановое государство» мыслит глобальное управление не как результат договора между странами, а как проекцию универсальной структурной закономерности, обнаруживаемой в языке, праве и социальных отношениях; периодичность выступает всеобщим принципом, теологический слой — обязательным измерением, а искусственный интеллект — техническим условием осуществимости плановой координации.
На этом фоне мессианство и всемирность выглядят не двумя национальными претензиями, а двумя необходимыми компонентами одной системы: первый задаёт телеологию — направление, обетование и ответственность перед нормой, вторая — способ удержания многообразия внутри целого.
Семантическая решётка языка при этом играет роль, которую в классических моделях играл договор: общим оказывается не набор ценностей, а структура смыслообразования. proza.ru +1
Именно здесь, впрочем, начинаются три проблемы, без обсуждения которых эссе превращается в рекламный буклет.
Первая — верификация.
Проект существует вне академических каналов, в сетевом самиздате, без рецензирования и без операционализированных критериев проверки: критики справедливо отмечают, что слогокорень не всегда удаётся выделить, а семантика контекстно изменчива.
 Без ответа на вопрос «как проверить?» целостная картина остаётся убедительной интуицией.
 Вторая — субъект управления.
 Любое мировое плановое государство, не ограниченное правом и разделением полномочий, с высокой вероятностью воспроизведёт деспотизм в глобальном масштабе; сами всеединцы считали ограничение власти условием её легитимности, и здесь их завет прямо противоречит соблазну единого центра. Третья — добровольность.
От Канта с его союзом республик до современных теорий глобального управления сквозит одна мысль: всемирный порядок строится через процедуру, а не через суверена.
Эсхатологическая легитимация опасна тем, что лишает несогласие права на существование — тот, кто не принимает «грядущее время», автоматически объявляется сопротивляющимся самой истории.
 А история, в которой непротивление требуется заранее, перестаёт быть историей и становится расписанием.
Есть и более приземлённое возражение: носителей синтезируемых начал в их чистом виде не существует.
 И религиозное мессианство, и всеединственная традиция представлены сегодня скорее интеллектуальными и конфессиональными меньшинствами, тогда как реальные еврейское и русское общества расколоты и полны взаимных претензий. Синтез возможен не «между народами», а между двумя функциями, которые эти традиции выражают, — и тогда он требует не этнографического оптимизма, а институционального дизайна: общего права, общей семантики понятий, допустимого разногласия и подотчётного планирования.
Где же в этом «время»?
 Объективные предпосылки обозримы: кризис вестфальской модели суверенитета, фрагментация международного права, появление цифровых технологий координации, делающих плановое управление технически мыслимым. Исторический опыт ОГАС и чилийского Cybersyn показывает при этом, что одного технического могущества планирующих систем недостаточно.
Эсхатологическое прочтение этих процессов — выбор интерпретации, а не вывод из фактов.
 И если когда-нибудь то, о чём говорит гипотеза, состоится, произойдёт это не потому, что сошлись созвездия или таблица слогокорней оказалась права, а потому, что будет найдена процедура, в которой обетование перестаёт быть привилегией, а всемирность — давлением.

 Мировое государство, ради которого стоит всерьёз спорить, начинается не с пророка и не с плана, а с правила, обязательного для того, кто этот план составляет.

Исследовательская рамка: «мессианство» и «всемирность» трактуются как функции и институты, а не как этнические сущности, — иначе академический регистр держаться не будет.