Два мировых проэкта- русский-всемирность и евреев

ДВА  МИРОВЫХ  ПРОЭКТА-   РУССКИЙ-ВСЕМИРНОСТЬ  И   ЕВРЕЕВ –МИССИАНСТВО.
Человеческая история знает немало народов, которые ощущали себя носителями особой, универсальной миссии.
Но лишь два проекта — русский и еврейский — претендуют не просто на частное величие, а на религиозно-историческое служение всему человечеству, притом с прямо противоположных стартовых позиций.
Один народ призван объединить мир открытым сердцем, другой — хранить закон в замкнутом завете.
Эти две идеи — всемирность и мессианство — веками существовали бок о бок, порой пересекаясь, порой сталкиваясь, но никогда не сливаясь воедино.
I. РУССКАЯ ВСЕМИРНОСТЬ: ПРИЗВАНИЕ ОБЪЕДИНИТЬ
Идея всемирности — «всечеловечности» — была впервые сформулирована как философская концепция Фёдором Достоевским, хотя её корни уходят глубже — к Чаадаеву, Киреевскому, ранним славянофилам.
 В знаменитой Пушкинской речи 1880 года Достоевский сказал, что «лишь одному только русскому дана всемирность, дано назначение в будущем постигнуть и объединить всё многоразличие национальностей и снять все противоречия их». Это не хвастовство, а сверхзадача:
Достоевский подчёркивал, что всечеловечность воплощена «пока только в немногих явлениях отечественного бытия».
Русская идея, по его мысли, — это «синтез всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях». rkuban.ru +1
В чём суть всемирности?
Не в политическом господстве, не в экономической экспансии, а в духовной способности понять другой народ, перевоплотиться в него, «соприкоснуться ему как родному» — как Пушкин, по словам Достоевского, мог быть и немцем, и англичанином, и поэтом Востока.
Это православная всемирность: основанная на любви, а не на силе, на братстве, а не на мече.
 «Наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретённая, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей», — писал Достоевский. rkuban.ru +1
Владимир Соловьёв развил эту мысль дальше, соединив её с идеей всеединства и богочеловечества.
Для Соловьёва русское мессианство принципиально отличалось от еврейского: «Если еврейский народ был избран, то русский народ — призван.
Причём своего истинного призвания он пока не осознал».
Избранность евреев — факт завета, уже свершившийся; призвание русских — задача, ещё не выполненная, более того, едва осознанная.
 Соловьёв подводил черту под старым славянофильским мессианством с его чувством особой святости, идеей коллективного мессии и теорией Третьего Рима.
Всемирность имеет и оборотную сторону.
 Т    Тот же Достоевский, а до него Чаадаев, признавали, что открытость чужому, способность перенимать и подражать рождают и самоуничижение, доходящее порой до «самооплевывания». Запад встречает русскую культуру с высокомерием и непониманием. Всемирность — не готовое достоинство, а постоянное усилие, идеал, к которому нужно стремиться через беспощадный суд над собой. Чаадаев первым показал образец этого суда в своём «Философическом письме» — и именно такой самокритика считал необходимой основой для осуществления вселенской миссии. e-koncept.ru +1
________________________________________
II. ЕВРЕЙСКОЕ МЕССИАНСТВО: ИЗБРАННОСТЬ И ЗАВЕТ
Еврейский проект старше русского на тысячелетия. Его фундамент — идея завета (брит) между Богом и народом Израиля. Евреи — «богоизбранный народ», и эта избранность закреплена не в подвиге, а в рождении: она передаётся по материнской линии и связана с соблюдением 613 заповедей Торы. pravoslavie.ru +1
Суть еврейской миссии, как её формулирует раввинистическая традиция, — быть «Божественной моделью нации на Земле, являя всему остальному человечеству пример достойного поведения». Евреи — «наследный принц, чьё поведение отражается на репутации короля», и потому к ним предъявляются более строгие требования моральной чистоты и самоконтроля. Миссия не в господстве над другими народами, а в раскрытии Творца миру через соблюдение заповедей. toldot.com +1
Однако еврейское мессианство имеет и эсхатологическое измерение. Ожидание Машиаха (помазанника) — стержень иудейской надежды. Машиах должен восстановить царство Израиля, принести мир и справедливость, утвердить знание Бога во всём мире. В православной традиции это ожидание переосмыслено: иудеи, не принявшие Христа, ожидают «антихриста» — лжемессию. Так возникает фундаментальный конфликт: один и тот же мессианский сюжет трактуется двумя традициями в прямо противоположных ключах.
Еврейская модель мессианства, по Соловьёву, отражала «степень индивидуальной, личной вовлечённости отдельного иудея во взаимоотношения с Богом». Пророки предчувствовали Мессию «не как высшего представителя иудейства, а как „знамя языков", как представителя и главу всего возрождённого человечества». Здесь — парадокс еврейской избранности: замкнутость завета оборачивается универсальностью миссии. Народ, хранящий закон для себя, через Мессию несёт его всему миру.
Соловьёв считал, что «если мы признаем Христа Богом, то и в иудеях должно признать народ богорождающий». Для него воссоединение иудейства и христианства было главной исторической задачей, и Россия должна была сыграть в нём ведущую роль — не поглощая иудаизм, а соединяясь с ним в великом синтезе.
________________________________________
III. СОПРИКОСНОВЕНИЕ И СТОЛКНОВЕНИЕ
Русская всемирность и еврейское мессианство — два универсалистских проекта, но они строятся на разных принципах.
РУССКАЯ ВСЕМИРНОСТЬ ЕВРЕЙСКОЕ МЕССИАНСТВО
ОСНОВАНИЕ ПРИЗВАНИЕ (ЕЩЁ НЕ ОСОЗНАННОЕ) ИЗБРАННОСТЬ (ЗАВЕТ, УЖЕ ДАННЫЙ)
МЕХАНИЗМ ОТКРЫТОСТЬ, ЛЮБОВЬ, БРАТСТВО СОБЛЮДЕНИЕ ЗАКОНА, ХРАНЕНИЕ ЗАВЕТА
ОТНОШЕНИЕ К ДРУГОМУ ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ, ВМЕЩЕНИЕ ОТДЕЛЁННОСТЬ, ПРИМЕР ДЛЯ ДРУГИХ
ЭСХАТОЛОГИЯ ВСЕОБЩЕЕ ПРИМИРЕНИЕ ВО ХРИСТЕ ПРИХОД МАШИАХА, ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЦАРСТВА
СЛАБОСТЬ САМОУНИЧИЖЕНИЕ, НЕОСОЗНАННОСТЬ МИССИИ ЗАМКНУТОСТЬ, КОНФЛИКТ С ХРИСТИАНСТВОМ
Достоевский, при всём своём православном универсализме, видел в еврействе вызов — именно потому, что еврейский народ был «живым опровержением» идеи о русском народе как единственном народе-богоносце. Он определял «жидовскую идею» как «плотоядную жажду личного обогащения» — определение, которое сегодня невозможно не признать предвзятым. Но за этой полемической резкостью стояло реальное философское напряжение: два народа, каждый из которых считает себя носителем вселенской миссии, не могут не вступить в спор о том, чья миссия подлиннее.
Соловьёв пошёл другим путём. Он не противопоставлял, а соединял: русское мессианство для него было продолжением и завершением еврейского. «Условия, сделавшие евреев избранным народом, кроются в их национальном характере», — писал он, и призывал русских «посмотреть на свою историю и нынешнее состояние сквозь призму судьбы еврейского народа». Это был уникальный в русской философии жест: не отвержение еврейского мессианства, а его признание как первой, необходимой ступени, на которой должно построиться русское призвание.
________________________________________
IV. СМЫСЛ СЕГОДНЯ
Оба проекта остаются незавершёнными. Русская всемирность так и не стала ни государственной программой, ни общепризнанным культурным фактом — она остаётся «творческой волей, которой русская литература во всех своих подлинных выражениях неуклонно следует». Еврейское мессианство, пережив катастрофу Холокоста, создание Государства Израиль и секуляризацию диаспоры, тоже не нашло окончательного разрешения: Машиах не пришёл, а мир не изменился.
Но оба проекта указывают на нечто, что не сводится ни к национальному эгоизму, ни к политическому расчёту. И русский, и еврейский опыты говорят о том, что народ может существовать не только ради самосохранения, но и ради служения — миру, Богу, истине. Разница лишь в том, что русская мысль видит это служение в открытом объединении, а еврейская — в верном хранении. Одна традиция растёт вширь, другая — вглубь. Одна верит, что истина рождается в братстве, другая — что братство возможно лишь на основании истины.
Может быть, в этом и состоит исторический смысл их сосуществования: не победа одного проекта над другим, а их взаимное испытание. Каждый напоминает другому о том, чего ему не хватает. Еврейскому мессианству не хватает открытости — способности выйти из завета к миру. Русской всемирности не хватает дисциплины — способности удержать истину, не растворив её в сочувствии.
В мире, где глобализация сводит всё к рынку, а политика — к балансу сил, обе традиции напоминают, что у истории может быть цель, выходящая за пределы экономического благополучия. И в этом — их непреходящая ценность, независимо от того, верит ли кто-либо буквально в исполнение пророчеств.

==========================