Скажи на милость в чём единство и разность еврейск

СКАЖИ  НА  МИЛОСТЬ  В  ЧЁМ  ЕДИНСТВО  И  РАЗНОСТЬ  ЕВРЕЙСКОГО  «МЕССИАНСТВА»  И  РУСКОГО    «ВСЕМИРНОСТЬ»
Милость и бремя: в чём единство и различие еврейского «мессианства» и русской «всемирности»
I
Два народа — два смысла истории. Еврейский народ подарил человечеству идею Мессии: грядущего избавителя, который соберёт рассеянных, восстановит справедливость и принесёт мир не только Израилю, но и всем народам земли. Русский народ — или, точнее, русская мысль — выработал представление о «всемирности»: особом призвании России служить не себе, а всему человечеству, быть мостом между Востоком и Западом, сосудом вселенской отзывчивости. Обе идеи — мессианские по структуре: они предполагают, что один народ несёт в себе смысл, превышающий его собственное существование. Но между ними есть глубокое различие — в понимании того, кто несёт этот смысл, куда он направлен и чем должен увенчаться.
II
Еврейское мессианство вырастает из опыта страдания и изгнания. Слово «машиах» буквально означает «помазанник» — первоначально так называли царей и первосвященников, помазанных елеем. Постепенно значение расширилось: машиах стал эсхатологическим царём-избавителем, потомком Давида, который в конце времён вернёт народу Израиля его землю, восстановит Храм и принесёт мир всему роду человеческому. Важно, что золотой век помещён здесь не в прошлое, как у большинства древних народов, а в будущее. Ранняя история евреев была историей бедствий — и именно поэтому народ начал мечтать не о возвращении к утраченному величию, а о грядущем спасении.
Мессианская идея в иудаизме неразрывно связывает национальное и универсальное. Национальный аспект — спасение еврейского народа, возвращение из изгнания, восстановление государственности. Универсальный — наступление эпохи, когда «волки будут пастись рядом с баранами», когда знание Бога наполнит землю, как воды наполняют море. Эти два аспекта не противоречат, а дополняют друг друга: Израиль спасается не ради себя, а ради того, чтобы стать «светом для народов».
При этом машиах — человек, а не божество. Он рождается естественным путём, ведёт происхождение от Давида через потомков Соломона и достигает высочайших уровней духовного совершенства своими делами. Он — пророк, воин, судья, царь и учитель Торы одновременно. Мессия конкретен: это личность, которая в определённый момент истории совершит определённые действия — соберёт изгнанников, отстроит Храм, победит врагов. Еврейское мессианство, при всех его мистических чертах, не отказывается от земной ориентации, от трактовки спасения в исторических и социально-политических понятиях. istok.ru +1
III
Русская «всемирность» — понятие иного порядка. Оно формируется не в рассеянии, а в империи; не в ожидании грядущего избавителя, а в осмыслении уже данного исторического удела. Термин «русская идея» введён Достоевским в 1860 году, а мировую известность получил после парижского доклада Владимира Соловьёва «Русская идея» (1888), где философ определил её как то, «что Бог думает о нации в вечности». Суть её — в убеждении, что русский народ призван служить не себе как самоцели, а высшим и всеобщим идеальным благам. ru.wikipedia.org* +1
Достоевский говорил о «всемирной отзывчивости» русской души — способности понять и принять любой народ, любую культуру, претворить чужое в своё. Соловьёв призывал к единству Востока и Запада в рамках всемирной теократии, считая, что Россия должна внести свой вклад в христианское преображение человечества, построенное на идеалах истины, добра и красоты. Для русской идеи, в отличие от панславизма, чужда любая односторонняя этническая ориентация. ru.wikipedia.org* +1
Бердяев в книге «Русская идея» (1946) писал: после народа еврейского русскому народу наиболее свойственна мессианская идея, она проходит через всю русскую историю вплоть до коммунизма. Образ народа-богоносца, представление о русском народе как носителе вселенской истины — всё это формирует мессианское сознание, в котором Россия мыслится не как одно из государств среди других, а как страна с особой, глобальной судьбой.
IV
В чём же единство двух идей?
Во-первых, обе — мессианские по структуре. Обе исходят из того, что один народ избран для задачи, превышающей его собственное выживание. Евреи избраны для того, чтобы прин миру знание Единого Бога и дождаться прихода Машиаха. Русские, по мысли философов, избраны для того, чтобы стать мостом между культурами, соединить разъединённое человечество на христианских основаниях. Соловьёв прямо видел в еврейском мессианстве модель и первую ступень для русского: «русские должны посмотреть на свою историю и нынешнее состояние сквозь призму судьбы еврейского народа».
Во-вторых, обе имеют двойную природу — национальную и универсальную. Еврейское мессианство спасает Израиль ради всего мира. Русская всемирность служит России через служение человечеству. В обеих концепциях народ не отменяется универсальной задачей — он становится её носителем. Универсализм рождается не вместо национального, а через него.
В-третьих, обе развиваются в эсхатологическом ключе. Еврейское мессианство ожидает конца изгнания и наступления мессианской эры. Русская идея, особенно у Бердяева, устремлена к апокалипсической эпохе — последней, третьей эпохе мировой истории, когда должно осуществиться братство народов. Обе мысли живут в горизонте окончательного разрешения, а не постепенного прогресса.
В-четвёртых, обе подвержены срывам и извращениям. Еврейская история знает лжемессий — от Шабтая Цви до саббатианства, когда вера в избавителя оборачивалась разрушением заповедей и отходом от традиции. Русская мессианская идея, по Бердяеву, «извратилась» в коммунизме, который сохранил структуру мессианского сознания, но заменил его содержание. В обоих случаях мессианская энергия не исчезает, а перерождается — и от этого становится опаснее. academia.edu +1
V
А теперь — о различиях. Именно здесь обнажается суть.
Первое и главное: личность или народ. Еврейское мессианство центрировано на личности — Машиахе, конкретном человеке из дома Давидова, который придёт и совершит конкретные деяния. Русская всемирность центрирована на народе — коллективном носителе миссии. Достоевский и его последователи говорили не о грядущем царе-избавителе, а о русском народе как о «народе-богоносце». Это различие фундаментально: евреи ждут того, кто ещё не пришёл; русские верят, что носитель миссии уже есть — он рассеян в самом народе.
Второе: изгнание или империя. Еврейское мессианство родилось в галуте — изгнании, рассеянии, бесправии. Оно есть крик угнетённого, мечтающего о возвращении. Русская всемирность родилась в империи, на бескрайних просторах, где народ уже не изгнан, а, напротив, распространён. Еврей ждёт восстановления утраченной государственности; русский философ размышляет о смысле уже существующей державы. Отсюда разный темпоральный регистр: еврейское мессианство устремлено в будущее, к тому, чего ещё нет; русская всемирность осмысляет то, что уже дано, и пытается понять, зачем оно дано.
Третье: закон или дух. В еврейской традиции Машиах не отменяет Тору, а восстанавливает её соблюдение — со всеми заповедями, жертвоприношениями и законами. Мессианская эра не есть царство произвола; она есть полнота закона, раскрытого в его подлинном, внутреннем смысле. Русская всемирность, напротив, с самого начала несёт в себе антииномический заряд: упор на дух, а не букву, на «всечеловечность» и «отзывчивость», на то, что превышает любую формальную норму. Бердяев прямо отмечал, что России не удалось принять новоевропейский гуманизм с его «секулярной серединностью» и формальной логикой — и видел в этом не недостаток, а указание на иной путь. istok.ru +1
Четвёртое: конкретность или открытость. Еврейское мессианство имеет чёткие критерии: машиах должен собрать изгнанников, отстроить Храм, победить врагов, установить мир. Если этого не произошло — значит, машиах ещё не пришёл. Признаки мессианской эры перечислены в Талмуде и Мидраше с детальной точностью. Русская всемирность, напротив, принципиально открыта и неформализуема. «Всемирная отзывчивость» — не задача с контрольным списком, а свойство души, которое трудно измерить и невозможно проверить. Отсюда и уязвимость русской идеи: её легко подменить чем угодно — от имперского шовинизма до коммунистического интернационала, — потому что критериев успеха нет.
Пятое: частное через универсальное, или универсальное через частное. Еврейский путь — это «частное ради универсального»: Израиль избран не потому, что лучше других, а потому, что через него должно прийти спасение всем. Универсальное раскрывается через конкретное служение одного народа. Русский путь — это «универсальное через самоотречение»: русский народ призван отказаться от национального эгоизма, стать «всечеловеком», вместить в себя чужое. Универсальное раскрывается через преодоление национального. В первом случае народ сохраняется как носитель; во втором — risking раствориться в том, что он призван послужить.
VI
Соловьёв, пожалуй, лучше других понял связь этих двух идей. Он видел в еврейском мессианстве «первый и ярчайший пример модели мессианства» — модель, задающую саму логику: один народ, избранный для служения всем. Русская модель, по Соловьёву, — второй шаг того же пути: если Израиль показал, что значит быть избранным, то Россия должна показать, что значит служить избранием. Соловьёв не отождествлял две модели, но и не разводил их: он стремился к воссоединению еврейской и христианской веры, считая, что обе несут в себе одну истину, раскрытую в разной мере.
Бердяев шёл дальше и трагичнее. Он видел, что русское мессианское сознание повторяет двойственность древнееврейского: и там, и здесь религиозное призвание сплетается с имперским соблазном, вера в избранность оборачивается верой в силу. «Империалистический соблазн входит в мессианское сознание», — писал он о Москве — Третьем Риме. И это не упрёк, а диагноз: мессианская идея всегда стоит на грани между служением и самоутверждением, и ни один народ не застрахован от перехода этой грани.
VII
Если свести к одной формуле, единство двух идей — в их структуре: оба народа верят, что их существование имеет смысл, превышающий их самих, что история не бессмысленна, а направлена к некоему разрешению, и что в этом разрешении их роль — роль не зрителя, а участника. Различие же — в том, как эта роль мыслится. Еврей ждёт Машиаха — конкретного человека, который совершит конкретные деяния и тем преобразит мир. Русский философ верит в всемирность — свойство народа, которое должно раскрыться в открытости другим, в способности вместить чужое и претворить его в новое. Еврейское мессианство — ожидание, устремлённое вперёд. Русская всемирность — призвание, осмысляемое в настоящем.
И, быть может, главная разница в том, что еврейское мессианство держится законом — Тора остаётся и в мессианскую эру, лишь раскрываясь в новом, глубоком смысле. Русская всемирность держится духом — и потому всегда балансирует на грани свободы и хаоса, вдохновения и распада. Два ответа на один вопрос: зачем народ существует в истории. Два пути — и, возможно, две половины одного замысла, каждая из которых без другой неполна.
   
=======================
•