Искринки

               
                Памяти редактора
                газеты «Искра»
                Целищева М. В.          
               

    Писать или не писать – вот вопрос! Если у Гамлета (сравнила!) он был глобальный – быть или не быть, – то у меня такая проза: писать ли? Да писать! Кому от этого вред? А кому-то будет польза. Мне, например, будет совсем не скучно пенсионерствовать. Или же  моим веточкам, которые пустила по жизни, – детям, внукам. Для них и поведу рассказ. Пусть больше узнают о родном человеке, а может быть, и приобретут какой-то полезный жизненный опыт.
   Помните род свой, потому что всё хорошее, что в вас заложено, идёт от предков. Ну а то, что не нравится в самих себе, – будьте добры искоренять.  И даже если просто посмеётесь над моими историями и чудачествами – буду вполне довольна хотя бы тем, что прочитали, вспомнили обо мне и получили хорошее настроение.
   Жизнь приятна, когда долга, но на всём её протяжении иногда не хватает времени, чтоб поведать о каких-то событиях более подробно. И когда родной человек уходит в вечность-бесконечность, вот тут начинается то самое любопытство: не успел спросить, не успел выведать. А осведомиться-то уже и не у кого, чтобы узнать доподлинно историю предков. Не додумаешь же сам давние эпизоды из другой жизни, иначе это не будет правдой. А кому нужен вымысел?  Обычно эти вопросы возникают уже в зрелом возрасте…
                Трудные «роды»
   Помню первые строки своей первой заметки в моей первой газете «Искра»: «Шел мелкий дождь, и небо хмурилось. Только солнце иногда пробрасывало сквозь тучи свои лучики…» Святая ж ты простота! И написано это было так давно –  пятьдесят с лишним лет тому назад, в середине шестидесятых годов прошлого столетия, когда я заканчивала Оричевскую среднюю школу. Древний, оказывается, я человек.
   В поселковом Доме культуры проходило торжество – вручение старшеклассникам главного документа гражданина Союза Советских Социалистических Республик. Событие очень волнующее. От значимости происходящего внимание было рассеянное: то я оглядывала своих подружек-девятиклассниц – девушек в парадной форме с комсомольскими значками на груди, то прислушивалась к поздравлениям выступавших. Наконец дошла очередь до вручения заветных книжек. И я, смущенная, уже получив ее, сидела в первом ряду, переводя дыхание от волнения. Осторожно держала в руках новенький паспорт и чувствовала при этом себя ужасно взрослой.
   Слышу: на плечо моё опустилась чья-то большая ладонь. Тихонько обернулась и увидела сзади высокого мужчину с пронзительным взглядом чёрных глаз. Он, чтобы не мешать общему действу, приклонил ко мне голову и приглушённо спросил:
   – Ты Валя Мамаева?
   – Да, – в тон ему, тоже шёпотом, отвечала я в недоумении.
   – Тогда, Валя, не могла бы ты написать заметку об этом вечере в нашу районную газету? Я редактор Целищев.
   Я догадалась, почему так произошло! В школе очень любила писать сочинения по литературе, меня всегда хвалила преподавательница русского языка и литературы Евгения Михайловна Целищева. Она и была супругой редактора районной газеты «Искра». А я буквально на днях подходила к ней и спрашивала, как поступить учиться на журналиста. Об остальном можно догадываться.
   На предложение незнакомца согласно кивнула. Он попросил, чтобы заметку в редакцию я принесла поскорее. На этом разговор был окончен. Что-то всё смешалось в моей голове. Надо было внимать праздничному событию, а мной вдруг овладела растерянность: как написать? смогу ли? зря пообещала серьёзному человеку?
   Мысли не давали покоя, пока шагала после торжества по родной улице. Квартирка наша располагалась на втором этаже добротного  дома, имевшего статус общежития для семей и работников узла связи. В народе его называли просто: «почтовский» дом. Легко взбежала наверх по широкой крашеной лестнице. Мама готовила обед на кухне. Я стремительно скинула с себя белый фартук, коричневое школьное платье, шитое-перезашитое, стираное-перестираное, глаженое-переглаженое, но хорошо сохранившее первозданную новизну – от бережного обращения, которого всегда требовала от меня моя ретивая воспитательница. Переодевшись в домашний наряд, загадочно посмотрела на маму и взахлёб рассказала ей о неожиданном знакомстве в Доме культуры. И что это был… сам редактор! И что он… попросил написать о заметку! И что я… сейчас буду сочинять, а ты, пожалуйста, не отвлекай меня от важного дела! Она усмехнулась и  невозмутимо произнесла в своём духе:
   – Так чего крылья-то распустила, как курица?  Садись и пиши, коль пообещала. Кто тебе мешает? Пиши давай, не дурней же ты паровоза.
   Вот в таком юморе – вся моя мама! Мне тут такое редкое предложение поступило, а она спокойно чистит картошку. Ну ладно, мамочка, уж я постараюсь, а ты потом удивляться будешь! Схватила первую попавшуюся под руку тетрадку, с готовностью уселась за стол и, подперев голову рукой, яркую косичку спрятав в ладошке, стала сосредоточенно смотреть пред собой – на простенькие обои на стене.  Всё ещё настраивая ровное дыхание, заново прокручивала в голове радостные события прошедшего дня и терпеливо ждала, когда явится первая строчка моей будущей заметки в газету, да в какую – районную! Это не в стенгазету написать, но и там надо было подумать и постараться.
  …Будучи в пионерском возрасте, помнится, дерзнула написать  о школьной жизни в «Пионерскую правду». Заметку не напечатали. Ответ пришёл на фирменном бланке «Пионерской правды» – Всесоюзной газеты пионеров и школьников.  Поблагодарили за активность, сообщили, что подобных  информаций им присылают тысячи, со всех концов большой нашей страны – тогда ещё СССР.  И посоветовали искать какие-то другие темы, выразили надежду на наше  сотрудничество. Стояла подпись под этим письмом: журналист Игорь Дубровицкий. Если память не подводит опять же. Что такое – сотрудничать? Писать. Не лениться.  Но трудно взять себя в руки и начать писать, не имея навыков сбора материалов, определения тем и т. д., и т. п., und so weiter.
   – Лень добра не делает, без соли обедает, – как всегда, красноречивой пословицей подвела итог мама.   
   Я выбирала для себя, как оказалось, самые удобные и простые занятия. Годами занималась бесконечной  перепиской с городской подругой (это был  целый сборник девических грёз и мечтаний!). Общалась на немецком языке с помощью модного тогда эпистолярного жанра с Хельгой Франк из Германской Демократической Республики, что помогало в изучении языка братской страны. Ежедневно вела записи всех событий, казавшихся значительными, в личный дневник.  Даже начала писать в простой школьной тетрадке… повесть с интригующим названием «Яркая, но короткая жизнь девочки Гали».  Почему короткая? Да потому что, как полагала, надо с самых первых слов заинтересовать будущего читателя.
    Любительнице неторопливых пространных рассуждений нравилось скрипеть без конца пёрышком по бумаге,  вырабатывая почерк, и сочинять – блистать мыслями, по своему детскому разумению. Но свидетельств этих литературных пристрастий не сохранилось, к великому сожалению. Ни писем, ни дневников, ни начатых будущих рассказов, в которых училась правильному изложению своих мыслей, не увезла с собой из родной Вятки в далёкую, воспетую поэтами и композиторами матушку-Сибирь – всё осталось в родном доме и послужило потом…  растопкой для домашней печки. Ненасытные языки пламени беспощадно уничтожили написанные красивым девичьим почерком и политые слезами признания – дневниковые откровения, толстые конверты с письмами; в душе  об этом остались лишь грустные воспоминания. О, как пожалею я  впоследствии, что приняла скоропалительно столь необдуманное решение! И как было бы любопытно сейчас, в зрелом возрасте, погрузиться в ранние юношеские мечтания…
   Первая фраза никак не рождалась. Я даже шторочки-задергушки на окнах прикрыла, чтоб не отвлекаться. Наморщив лоб и сделав серьёзную мину, старательно думала. Та-ак, тема не даётся – значит, надо сменить  обстановку. Мама позвала обедать, но только меня и видела, как я с тетрадью под мышкой юркнула в дверь и понеслась вниз по лестнице, словно кто-то гнался за мной. Торопилась, чтобы успеть: вдруг мысль сверкнёт по дороге, а записать не успею?
   В глубине двора нашего дома чётко выстроился ряд дровяников, за которым просматривался большой огород. Вот туда я и направила свои стопы. Здесь никто не помешает, редко кто заглянет сюда. Все грядки, ухоженные, прополотые и политые, покрылись уже строчками первой зелени: торчали острые перья молодого лука, закудрявилась резная морковная ботва, невесомым облачком парил нежный пушок укропа. А вот и наш участок. Возле рассадника для огурцов удобно устроилась на самодельную лавочку. Парничок срубила сама мама, она у меня мастер на все руки. А потом мы с нею привезли на колченогой тачке из ближнего Братухинского  леска чернозём и в эту плодородную почву посадили семена. Когда всходы наберут силу, высадим их в грядку, а парник ещё послужит нам для неоднократного использования.
   Славно здесь, тишина умиротворяющая, воздух – не надышаться! Жду вдохновения. А мысли мечутся, и голова «кипит» от обилия слов, выражений, эпитетов, мелькающих как искры озарения. Где они, эти мысли и образы, берутся? Не с неба же! А оно, окроплённое прошедшим дождичком, неожиданно стало ясным и чистым; улыбнулось щедрое яркое солнышко. Помоги, любимая природа, найти слова, чтоб выразить нахлынувшие чувства: с утра был серый день – а в душе родилась радость, оттого что самая главная книжица – паспорт – в кармане! Невероятная гордость за то, что я стала полноправной гражданкой общества. В конце концов, в школьной тетради появились  первые предложения.
   Да-а, и вот это называется – муки творчества? Такой настойчивый, мучительный поиск нужных слов, как будто решаешь шахматную задачу. А всё просто, как первый ход. Подумав над началом заметки, решила оставить всё как есть и продолжать дальше. Дело пошло, и через короткое время я уже стояла перед мамой со своей тетрадкой и с ликующим видом  сообщала, что я ! написала!  заметку! в газету! Весть эту она встретила, на удивление, спокойно. С  выражением прочитала ей свой маленький опус, но надежда на то, что слушательница что-нибудь подскажет, была тщетной.
   – Ну как? – повис в воздухе мой вопрос.
   Через некоторое время она произнесла:
   – Отнеси редактору, он решит, что с этим делать.
   Холодком повеяло от этих равнодушных слов. Поскольку мама сама нередко строчила заметки в районную газету и знает, как это нужно делать, могла бы и мне помочь, ведь впервые пишу!
   – Мама, может быть, ты мне что-нибудь подскажешь? – с надеждой спросила у неё я.
   – А ты сама не разумеешь? Дитя малое…
   И тут у меня возникли сомнения: наверное, получилось скверно, не так и не то. Мне посидеть бы, да подумать, да переиначить что-то в тексте, но махнула рукой: пусть останется в таком виде!
   В старое здание редакции на улице Молодой Гвардии входила осторожно, как шпионка. Стыдно было за вымученную маленькую заметёнку. Но в кабинет редактора ступила решительно: будь что будет! Михаил Васильевич, крупный мужчина в строгом коричневом костюме, сидел за большим столом, заполненным папками и газетами, которые ровными кипами высились на столешнице. Сам он что-то увлечённо писал, тут же накиданы были листы с готовым текстом. Поднял на меня искристые глаза. Лицо его приняло приветливое выражение, сведённые к переносице густые чёрные брови – как крылья огромной птицы – расправились. Кивнул головой, с шапкой чудесных чёрных волос:
   – Присаживайся, Валя! Принесла? Давай посмотрим, что получилось.
   Глазами быстро пробежал по листочку, после чего он отложил его в сторону и стал беседовать со мной. Ровный неназойливый  голос приятно было слушать, редактор предложил новую тему для заметки. Посоветовал, где взять материал для информации, как подать читателю, на что обратить внимание. Запомнила одно: в каждом человеке надо выискивать лучшие качества и раскрывать их.
    Лихо «полетела» потом по запылённым тротуарам домой; два поворота – у районной  библиотеки и музыкальной школы – и совсем рядом он, дом родной, на зелёной травке. Оричи, улица Свободы, 37 – калёным железом не выжечь из сердца этот  адрес!
   Первую заметку мою напечатали на четвёртой странице  «Искры» с двумя небольшими поправками (пригодилась-таки!). В редакции я теперь стала частой гостьей. Получала одно задание за другим, собирала информации, делала маленькие зарисовки. Так, шаг за шагом, вводил меня мой первый редактор в газетное дело. Занятие это мне очень понравилось, потому что появлялись новые знания, происходили знакомства с интересными людьми разных профессий –  это была самая настоящая жизнь! Каждый раз, беседуя со мной, новый учитель посвящал в тайны профессии.  Всё шло к тому, что и я «заболела» газетой. А в один прекрасный день он предложил мне поработать в летние каникулы штатным сотрудником  редакции. Работы здесь разной полно, любой человек на счету. Некоторые корреспонденты находились в отпусках, а иные и в декрете. Поэтому для восполнения кадров в штат  принимались и пишущие школьники. Таким новичком среди них стала и я.
   Это лето заполнилось увлечённым трудом. Я научилась быстро печатать на машинке (только пыль столбом, как говорится). Конечно, выдавала и заметки. Освоила подчитку  под руководством корректора редакции Тамары Меркурьевны Кряжевой. Знания по русскому языку у меня были свежие, притом  чувствовала настоящий азарт,  охотясь за ошибками! Усердно помогала бухгалтеру Антонине Александровне Шишкиной печатать бухгалтерские документы для Сбербанка, в которых точность должна быть превеликая. Районные газеты со всей Кировской области присылали и в нашу редакцию, за их аккуратным хранением в подшивках следила тоже я. И ещё одно дело, которое требовало быстроты реакции и соображения, одолела. В назначенный час, на определённой волне по радиоприёмнику передавались информации ТАСС для районных газет. Сначала от руки записывала статьи на международные темы, а после умудрилась со скоростью ветра принимать их на печатную машинку. Самой нравилось это соревнование  с  диктором: кто быстрее? В общем, все газетные дела пришлись по душе, и это были самые лучшие мои летние каникулы.
                Неслучайные радости
    Учёба в выпускном классе отнимала много времени. Старалась объять необъятное: занималась ещё и во множестве кружков, в спортивной школе. Хотелось быть в гуще жизни и всё успеть! Дружбу с газетой не прерывала и время от времени писала  заметки. Но подошла экзаменационная пора (вернее было бы назвать: страда – от слова «страдание»), и мы приходили в класс только на подготовку к экзаменам. Стрекотал уже не для нас беспокойный школьный звонок, а мы не собирались, как прежде, шумной толпой в длинном коридоре, не высыпали с ликованием в конце занятий на улицу. Школа без нас осиротела, и мы приходили в родной класс и садились за свои парты с горьким сожалением, остро предчувствуя скорое расставание с этим притихшим храмом знаний. Но полноте, впереди еще экзамены, выпускной бал – грустить рано.
   …Именно в это ответственное время внезапно осталась дома одна-одинёшенька, так как маму в числе нескольких лучших телефонисток области направили на работу в Москву на международную телефонную станцию. От почётной командировки отказаться было бы нелепо, потому как за мамой сохранялась заработная плата в Оричевском узле связи, а ещё выдавался хороший оклад на новом месте работы. С таким неожиданным подспорьем мы могли как-то свести концы с концами и справить мне наряд к выпускному вечеру. Мама постоянно отправляла мне посылки из столицы (платья, кофточки, шубку, обувь) – себе она привезла только красивые босоножки, которые  бережно носила до самой старости. Но приедет моя родительница из Москвы обязательно, несмотря на то, что получит в благодарность за отличный труд  Почётную грамоту, ценный подарок и приглашение на постоянную работу в столице, с обещанием прописки в общежитии (!). Но родная вятская сторона удержала её в своих объятиях. Её старенькая мама Вера Гурьяновна  в деревне Сергеевы, дочка-выпускница, родной посёлок, любимое дело – позвали назад…
   А тем временем уже начинались экзамены. Ранним утром спешила я в любимую школу, в которой проучилась десять долгих лет. На пришкольной территории, средь тонконогих  берёзок, увидела издалека нарядных выпускниц. Девочки, как белокрылые  бабочки, в изящных белых фартучках, с пышными газовыми бантами в волосах, порхали средь белоствольных деревьев, от одной компании к другой. От волнения меня не держали ноги. Хотя литературу  знала хорошо, но  делом чести было написать экзаменационное сочинение на отлично, чем и подтвердить свои знания. Прислонившись к упругому стволу безмолвной подруженьки-берёзки, прикрыла глаза, стараясь не расплескать знания (да-да!), не допустить их утечки, настроиться на серьёзную работу. Придёт вдохновение  – тогда будет легко справиться с объявленной темой. А оно, вдохновение, появиться обязано даже (куда ж ему деться?), так как это не просто сочинение – а  экзамен на зрелость и первое выпускное испытание. Посему начало должно быть положено хорошее.
   Выпускников пригласили в аудиторию. Торжественные и взволнованные, расселись за большим столом и наши любимые преподаватели. Они сегодня тоже держали экзамен, заметно волновались за своих воспитанников.
   – Дорогие выпускники! Поздравляем вас с началом государственных экзаменов на аттестат зрелости! – от лица педагогов поздравила нас директор школы Антонина Петровна Клабукова и пожелала успешной сдачи.
   Букеты цветов подчёркивали значимость момента, лёгкими волнами плавали по классу их неповторимые ароматы. И вот уже  юные головы склонились над тетрадками, заскрипели перья. Никогда непоседы так добросовестно не трудились. Тишина воцарилась немыслимая…
   Затем последовала череда других экзаменов. На подготовку к каждому из них давалось три дня. Билетов по каждому предмету предлагалось  двадцать пять–тридцать. Немного потребовалось ума, чтобы убедить себя в том, что обязательно попадётся билет в первой десятке и нужно повторить только десять билетов. Это, скажу я вам, с моей стороны была авантюра чистой воды! Хотя, действительно, моему предвидению угодно было раз за разом сбываться. Кроме физики.
   О физика, кто тебя выдумал?! На экзамен по этому предмету пришла с уверенностью, что сбудутся мои смелые мечты, но вытянула… билет номер двадцать третий! Вот этого я уже никак не ожидала, мне разрешили взять второй билет. И это был… номер двадцать четвёртый, в котором значились вопросы по последним темам, не усвоенным мною. Делать нечего, пришлось усиленно поломать голову.
   На стенах кабинета висело много плакатов – и по физике, и по химии. После тщательного изучения их, чтобы уж совсем не выглядеть в глазах преподавателей недотёпой, умудрилась сочинить какие-то физико-химические опусы, каких мир не знавал. Но правильно не ответила ни на один вопрос! После моего самонадеянного «выступления» экзаменаторы стали задавать простецкие задания, ответы на которые  были очевидны. Понятно, что оценят мои знания (а скорее незнания) низкой отметкой. Мама издалека, конечно, следила за моими успехами, она тоже была раздосадована последним результатом. Каждый день в телефонном разговоре с нею я отчитывалась за свою учёбу. В этот раз авантюристке хвалиться было нечем.
   Предстоял ещё один экзамен – по иностранному языку, но тут я была уверена, что сдам на отлично, потому что училась немецкому языку с желанием. Дома схватила учебник «Deutsch», полотенце и поскакала на Братухинский пруд, как и договорились с одноклассницами: покупаться, позагорать, с книжкой на мягкой травке полежать. Небольшая деревенька Братухины вплотную примыкала к нашему посёлку, путь недалёкий по застроенной улице. Издалека слышны были резвые крики детворы, доносившиеся с искусственного водоёма. Подружки уже были там и оживлённо щебетали – что птичья стая. 
   – Валя, иди к нам! – издалека завидев меня, замахали руками.
  Примкнув к честной компании, про книгу я вскоре забыла. Но в воду не полезла, подумала: «А вдруг утону, кто тогда будет экзамен сдавать?» Попечалилась чуть-чуть из-за физики, но это быстро прошло. Ничего ведь не изменишь, физику я знала плохо, поставят тройку –  не иначе. Что заслужила…
   Как и ожидала, иностранный язык сдала прекрасно и стала готовиться к выпускному  вечеру. Эти хлопоты были куда приятнее: купить ткань, выбрать фасон, сшить или приобрести готовое платье – тут уж кто из одноклассниц как сумел, так и подсуетился. Всё зависело, конечно, от наличия денег в кошельке. Встречаясь со школьными подругами, обсуждали эту тему, всем хотелось быть невероятно красивыми! Некоторые девочки в знак крепкой дружбы ещё в восьмом классе  надели на выпускной одинаковые платья, что было весьма символично.
   Я выбрала ткань на платье по своему усмотрению. Мамы рядом не было, решала всё сама. Добродетельная соседка по дому Татьяна Васильевна посоветовала обратиться к поселковой умелице – тёте Шуре Ярыгиной, которая шила наряды местным красавицам.
   Мастерица, женщина приятной полноты, в цветастом фартучке,  благосклонно встретила меня, оценила намётанным взглядом мою фигурку и сразу предложила фасон:
    – А мы сошьём вот так, – указала она в журнале мод на яркую модель. – Такого платья больше ни у кого не будет!
   Швея была очень трудолюбива и радовала сельских модниц новыми фасонами, скрупулёзно колдовала над каждым швом, над каждой вытачкой. Ей не надо было делать замечаний или просить где-то или что-то подправить: она видела всё сама; и можно только диву даваться, как ей нравилось корпеть над очередным изделием. Умудрялась из крохотного отрезка материи, предназначенного на кофточку или юбочку, соорудить шикарное комбинированное платье. Повторять модели она не любила, и все пошитые ею наряды были уникальны.
   И каждый раз, когда я приходила на примерку, тётя Шура, блестя  очками, с любовью разглядывала на мне своё творение, приглаживала. Разговаривала тонким,  звенящим, как колокольчик, голоском даже с платьем,  как будто оно было одушевлённым:
   – Что ж ты никак не даёшься-то? А я вот тут подрежу, и приутюжу, и складочку изменю, и всё встанет на свои места, – ворковала она над изделием и всё-таки добивалась своего.
   А потом умелица вдохновенно крепила булавками, подшивала-ушивала, чертила мелком по нежно-сиреневому материалу. После, довольная, с просветлённой улыбкой, повелевала мне переодеваться. Долго ли, коротко ли, но она сшила мне изящное платьице без рукавчиков, с треугольным вырезом на груди, окаймлённым узкими оборочками из белой капроновой ленты, завершающимся маленькой розочкой; спереди по подолу вверх тоже устремились две подобные строчки с цветочками. Это было первое в моей жизни приличное платье.
   Немало пришлось потрудиться и над причёской. Длинные каштановые волосы я заплетала в толстую косу, а что-то другое изобрести  не умела. Тогда моя предприимчивая подруга Нина привела меня к знакомой старшекласснице Ирине, девушке со вкусом, которая славилась как начинающий парикмахер. Ох и красивую же причёску соорудила она: с объёмным начёсом на  густых волосах, которые собрала и закрепила на верхушке в виде полусферы; и над бедной моей головкой возвысилась вторая «голова» – модная  бабетта, самая популярная в прошлом веке! Лаком для волос закрепила фундаментальное «сооружение», носить которое можно было несколько дней. Громоздкая прическа была необычной и казалась слишком взрослой, но переделывать её уже было некогда.
   В результате я только-только  успела на фотографирование нашего десятого класса под раскидистой черёмухой: так бежала из домашней парикмахерской. Пришлось мне лезть на «камчатку» – на последний ряд, где выстроились юноши. И весело мне было, оттого что я одна, как белая ворона, стояла рядом с ними, а в первых рядах среди девочек места были заняты. Широко улыбаясь, смотрю с этого выпускного фото в будущее. На нём весь наш десятый «В» – большая дружная школьная семья.               
                Давняя песня
   И вот он состоялся, необыкновенный выпускной вечер, которого мы так трепетно ждали. Шли к нему долгих десять лет, мечтая  скорей стать взрослыми. И в тот памятный день, очутившись в праздничном зале, чувствовали себя настоящими именинниками. Как же красив и разнообразен был наряд бывших школьников, как юны и свежи лица, какое вдохновение написано на них, каким радостным светом горели глаза! Позади экзамены, впереди – самостоятельная взрослая жизнь.
   Тогда, в далеком 1966 году, в нашей Оричевской школе выпускались сразу пять классов: два одиннадцатых и три десятых. Можно себе представить, насколько тесно было в зале, не то что яблоку – горошинке негде было упасть. Изо дня в день мы дружно торили знакомую школьную тропинку, сидели за старенькими партами, постигали азы  науки, дружили, шкодили и бесконечно любили наших добросердечных учителей. Наверное, только сейчас происходило осознание этой привязанности. А что будет потом, никто не мог знать. Проснёмся завтра поутру – и никуда спешить не надо: школа окончена; пустота… Но позовут другие пути.
   А пока в зале, разогретом от тепла юных сердец, торжественно вручались аттестаты, звучали трогательные речи наставников, произносили  прочувствованные, со слезами, признания бывшие ученики. Цветы, улыбки, музыка… Десятиклассница Анна Лапшина дарила красивые песни о любви под аккомпанемент Юрия Ворончихина. Все мы помним этого умного, талантливого и красивого паренька. Звуки его аккордеона разрывали девичьи сердца. Культурная программа вечера не исчерпывалась только песнями, она была богата и разнообразна.
    Нескончаемыми были танцы под современные ритмы. Печальная песня о детстве заставила по-настоящему взгрустнуть и задуматься о расставании с верными школьными друзьями. Медленно двигались под музыку задумчивые парочки. Если посмотреть на торжество сверху, то можно было удивиться невообразимой толчее, с рассыпанными тут и там цветами, на которые, пожалуй, и были похожи девушки в восхитительных платьях, с причёсками и воздушными бантами. В плотной толпе танцующих  парочки упорно пробивали себе дорогу. Девчонки схватились танцевать почти все, а вот юноши не сразу приступили к веселью: одни скромничали, другие наблюдали со стороны. И только некоторые кавалеры увлекли в тесный круг одноклассниц  и целый вечер дарили им своё внимание.
   Озабоченные педагоги, наши любимые классные мамы, следили  за тем, чтоб праздник ничем не омрачился. Бдительно вела своё наблюдение директор школы Антонина Петровна Клабукова, деликатно увещевала каждого, кто хоть немного шумно вёл себя. Её уважали и слушались беспрекословно. Но когда она ненадолго исчезала из зала, те же озорники спешили погасить свет (как не пошалить, когда хочется пошалить?). Все смеются, довольные, продолжают вести в танце своих партнёров, а наиболее смелые начинают мастерски выдавать запрещённый в те годы твист. Но только слышался в коридоре звонкий стук её каблучков, один из мальчишек оповещал:
   – Шу-ба! Директор идёт!
   И свет включить успевали ещё до того, как появлялась Антонина Петровна. Она по-хозяйски оглядывала помещение: ничего предосудительного не происходит, все самозабвенно танцуют.    Часто звучала популярная песня о детстве, она как-то особенно трогала душу, и позднее каждый раз,  заслышав её, мы будем вспоминать нашу любимую школу, наш второй дом. Песня-расставание. Песня-грусть:   
     Давняя песня в нашей судьбе.
     Ласковый город, спасибо тебе!
     Мы не приедем, напрасно не жди,
     Есть на планете другие пути.
     Мы повзрослели, поверь нам и прости.
     Ты нас прости…
   Завершался школьный бал традиционными гуляниями по родному посёлку, который мирно спал в объятиях тёплой летней ночи. На маленькой площади возле райкома партии праздник продолжился. Танцы, шутки, смех, звонкий стук каблучков по асфальту: цок-цок-цок… Желание быть вместе долго не отпускало. Девушки как белые голубки и галантные юноши встречали утро своей новой жизни.
   Серебряная монетка луны освещала грустные дорожки парка, по которым разбрелись выпускники. Чувство неопределённости владело сейчас всеми: что после школы, кто скажет? куда поведут жизненные пути? как повернутся события? А пока мы,  повзрослевшие и красивые, казались друг другу принцессами в шикарных платьях и принцами в строгих чёрных фраках. Стоп! Некоторые пиджачки уже присели на хрупкие девичьи плечи. Это уже давно сложившиеся школьные парочки. Их фигурки, неожиданно появившись, словно таяли в предрассветной тьме.
   …Шёл стройный парнишка провожать свою юную школьную подругу и робко обнимал за плечи. Ему не было стыдно: девушку он давно любил, а симпатии взаимны, никто не увидит проявления этих чувств в чернильной темноте, развесившейся с неба до земли. И долго ворковали голубок со своей голубкой. Влюблённым было о чём поговорить на пороге новых событий в их жизни.
– Смотри, – показывал счастливый юноша на небо, – какая там красивая звёздочка сияет. Пусть она будет нашей!
   – Где? – девушка смотрела вверх и искала её взглядом.
   В это время юноша неумело поцеловал её в пунцовые губки. Она замерла… Первый поцелуй…
   – Ой! – тихо восклицала, засмущавшись, его подруга.
   – Ты чего? – Он смело смотрел в её чёрные как ночь глаза.
   – Видимо, есть Бог на свете! Ты тоже давно мне нравишься…
   В тот момент, когда нежные краски восхода уже начинали заливать далёкий горизонт, а на деревьях закопошились крылатые певцы, дорожка разводила их по домам.
   – До свиданья, Таня! Завтра встретимся? – с надеждой смотрел парень в лицо девушки.
   – Ты не проводишь меня до дома? – удивлённо отвечала она.
   – Да ты что? Здесь же близко. – Незадачливый кавалер объяснил: – Светает, а вдруг кто увидит? – и… мгновенно исчез из поля зрения.
   О чём могла подумать его подруга, можно только догадываться. Полная досады, возвращалась она домой. Путь пролегал как раз  возле дома Николая, где на мостике высилась куча сочного навоза, а сверху торчали вилы (привезли удобрение для огорода). Недолго думая, находчивая девушка сорвала в придорожной канаве крупный  зелёный лист лопуха и… украсила им вилы. Пусть юноша увидит и поймёт, что он – лопух! Трус, одним словом. Трудно понять этих сверстников…
   И в это же время происходил разговор под звёздным небом у другой парочки. Стоял над Братухинским прудом громадный тополь, невольный свидетель многочисленных объяснений в любви, держал сильною ветвистою кроною своею небо, как атлант, и никому не раскрывал подслушанных им сердечных тайн. Наслаждаясь ночной свежестью, здесь же, вблизи затихшего пруда, остановились двое: златокудрый юноша и синеокая девушка. Мило держались за руки и говорили о потешных случаях, происходивших с ними во время учёбы. Ещё не покинув школу – уже вспоминали о ней…
   – Да-а, начинала наша химичка урок с разбора наших с тобой «полётов», – давясь от смеха, напоминал Иванов своей подружке. – Добрейшая Анна Георгиевна подходила к нашей парте и, широко улыбаясь, громогласно рассказывала всему классу: «Вот опять утром  у своего дома увидела следы на снегу. Это, конечно, гуляла наша парочка!»
      – Помню-помню, – улыбалась своему другу в ночи юная девушка. – А наши одноклассники почему-то всё время думали, что ты у меня списываешь!..
   Лично я хорошо помню эти минуты, когда наша учительница с  улыбочкой беспрестанно поучала влюблённую парочку, что «вечерами не надо топтать снег под её окнами, а надо сидеть дома у печки и учить уроки!» И десятиклассники весело гоготали, и учительница была довольна проведённым уроком нравственности. Но на неё никто и никогда не обижался, потому что милейшая и добрейшая Топоркова была с нами на равных, несмотря на значительную разницу в возрасте.
   Бесконечна и светла река школьных воспоминаний. И правда, секрета в том, что Иванова с Ивановой (назовем их так!) тянуло друг к другу, не было. Сидели они на одной парте и не могли не общаться даже вне уроков. Их крепкая многолетняя дружба вылилась потом в нечто большее, что было вполне закономерно и ожидаемо. Жаль только, что иногда судьба отпускает не так много времени на жизнь и счастье…
   И это только две картинки с выпускного. Думается, другие были  не менее впечатляющими. По крайней мере, немало состоялось браков  по окончании школы. Потому что сверстники знали друг друга практически с детства, долго дружили (знамо дело, приглядывались!). Любовь со школьной скамьи – она самая-самая крепкая! И верная.
                «Прынс»    
   А на следующий после выпускного бала день ждало новое приключение – танцы в парке под луной. На открытой танцевальной площадке в местном парке не хватало места для такой большой компании, не все натанцевались,  накружились в вальсах. Решили посетить ещё и деревенскую вечёрку. Выбор пал на деревеньку мою родную Сергеевы. Пацаны позаботились о транспорте – незамедлительно пригнали маленький трактор «Беларусь» с прицепом, правда, тракторист в нём был не совсем трезв. Но последнее обстоятельство никого всерьёз не озаботило. Впрочем, вряд ли кто-нибудь из нас обращал внимание в эти замечательные дни на что-либо? Мы были молоды, счастливы, а в головах гулял ветер. Водитель объявил:
   – Кто едет на вечёрку? Карета подана! Садитесь!
   Желающие проветрить свои головы, как саранча, пища полезли в тракторную тележку, которую обычно используют для перевозки стройматериалов, различных грузов, мусора, овощей, навоза. Девушки в нарядных платьицах, юноши в парадных костюмчиках облагородили своим присутствием примитивное деревенское транспортное средство. Поехала и я, дабы продемонстрировать в родной деревеньке свой выпускной наряд, новые туфельки, долгоиграющую причёску, насмерть залитую лаком (её хватило на три дня покрасоваться, а потом хоть граблями залезай в волосы!). Моя подруга Аля, с которой мы сидели в школе за одной партой, уже забралась наверх и тянула меня за руку:
   – Забирайся живо, пока место есть!
   Бортики у тележки были невысоки, сесть в ней не представлялось возможным из-за отсутствия сидений, да и к тому же ехали в тесноте – не в обиде, стоя вплотную друг к другу. Тракторный мотор взревел, и мы помчались навстречу таинственной ночи. На ухабах тележку подкидывало вверх, поднимался дикий визг, надо было держаться чуть ли не за воздух, чтоб не выпасть наземь. Но водитель всё-таки что-то ещё различал и кумекал, пытался объезжать высвеченные фарами неровности на дорожном полотне, а от этого прицеп кидало из стороны в сторону, он, как по волнам, нырял из одной ямки в другую. Прицеп можно было сравнить с утлым судёнышком во время шторма на море. Беспечные пассажиры весело визжали и раскачивались всем скопом то вправо, то влево – подобно берёзовой рощице, послушно клонящейся под ураганным ветром. Выражусь, наверное, чисто по-вятски: трактор кривулял! Эта поездка могла закончиться плачевно, но кто-то на время отключил юные головы и об опасности никто не думал.
   Так, с гиканьем, визгом и смехом, подъехали к колхозному клубу – маленькому домику в центре деревни. С тележки я не спрыгнула,  а поставила свои красивые белые туфельки на большое колесо, наверняка грязное (машина-то рабочая, не для прогулок!), и благополучно достигла земли. Поторопила подругу:
   – Аля, идём скорее или в клуб не попадём!
   Общим потоком входящих понесло нас в маленькое душное помещение, под низким потолком в котором горела электрическая  лампочка вечно живого Ильича, в углу на столе играла радиола. Местные парни без конца заводили грампластинки, вся полезная площадь была отвоёвана танцующими. Стоять у стенки долго не пришлось, меня сразу же пригласил незнакомый паренёк. Танцевать-то я с ним пошла, но на  говорящем лице моём застыла гримаса неудовольствия: не того, ой не того я ждала – «прынса»! Кавалер пытался завести со мной знакомство, но это зря, я прикинулась глухой, равнодушно глядела по сторонам и ничего не отвечала ему.
   Сникшее моё настроение заметил тот, кого я ждала, на ком я подозрительно часто останавливала свой взгляд, – симпатяга, весельчак и балагур – «прынс»! Он, проходя через весь зал к радиоле, остановился возле меня и шепнул мне на ушко:
   – Хорошего тебе вечера, Валентина!
    Песня закончилась, но я не успела покинуть своего партнёра по танцу, как снова зазвучал… первый куплет и всё повторилось. Пришлось из уважения к кавалеру продолжать топтать пол. А он – тот, кого я ждала, – стоял в это время у радиолы и откровенно смеялся мне в глаза. И в третий раз он сумел вовремя поставить эту же песню под названием «Валентина», посвящённую первой женщине-космонавту Валентине Терешковой.  Мол, танцуй, Валентина, вволю! В припеве часто звучало моё имя, хотя бы это радовало, ноги отплясывали уже по инерции. Но уморил меня «прынс» столь продолжительным танцем. Больше в его сторону я не смотрела никогда. От симпатии до равнодушия – тоже один шаг?
                Концерт на подоконнике
    …Разлетелись мои одноклассники из родного школьного гнезда по сторонам света. Люды и Гали, Вали и Али, Нины и Тамары, где вы, девочки? Володи и Валеры, Коли и Гены, Миши и Саши тоже полетели за мечтой – строить жизнь в соответствии со своим пониманием счастья. Я с выбором не торопилась, ждала, когда приедет мама из столичной командировки, чтобы вместе подумать о моём будущем. Время ещё терпело.
   По привычке написала заметку про выпускной вечер и отнесла ее редактору газеты. В коридорах, как всегда, было пустынно, монотонно стрекотала за дверью приёмной печатная машинка. Мог выйти из кабинета только заместитель редактора Василий Иванович Кряжев, тихий немногословный человек, умные глаза которого прятались за толстыми линзами очков. Прикуривал папироску и, глубокомысленно пуская сизый дымок, ходил по коридору, полный дум. Наверное, сочинял передовую статью – серьёзный жанр. Остальные газетчики отрабатывали свой хлеб в командировках по району.
   В этот раз Михаил Васильевич внезапно сделал мне предложение, которого я не ожидала. Сдала заметку на перепечатку машинистке Лидии Михайловне Зубаревой и помчалась домой  на всех парах – к телефону. Долго обсуждать с мамой новость мы не могли, я услышала от неё короткий ответ, который меня обрадовал:
   – Если зовут на работу, можно согласиться. Хотя смотри сама, чего ты хочешь: работать или учиться?
   И я стала думать. С одной стороны, работать и получать деньги – это хорошо, каким-то образом можно поправить материальное положение нашей маленькой семьи. С другой стороны, конечно, можно было бы поступать в педагогический институт на факультет иностранных языков, что мне настоятельно советовала преподаватель немецкого языка Валентина Ивановна Перевалова. И было ещё одно интересное предложение: пойти на подготовительные курсы в Пермский медицинский институт по направлению от районной больницы. Но вряд ли я решилась бы поехать куда-то учиться, заведомо зная, что рассчитывать на помощь мамы не могу.
   Пока  раздумывала, нагрянули городские гости – мои двоюродные брат и сестра Саутины. Их большая семья жила в молодом городе Качканаре Свердловской области, родители работали на горно-обогатительном комбинате. Ежегодно летней порой они приезжали в Оричи, чтобы повидаться с родными. Сильно манила их малая родина к себе. Мама их Таисия, моя тётя, в этот раз одна уехала в родной посёлок Зенгино нашего района, где семья жила до переезда на Урал; а Люда с Володей, пока она отсутствовала, провели эти несколько дней у меня.
   Предоставленные самим себе, мы до одури купались в Братухинском пруду, загорали, бегали в кино и гуляли  по зелёным оричевским улочкам-переулочкам. Брат Володька, в большой соломенной шляпе, как сомбреро, словно верный паж, везде сопровождал нас. А дома он, по обыкновению, садился на подоконник и, свесив длинные босые ноги со второго этажа, звенел аккордами гитары и с видом заправского артиста невозмутимо распевал какую-то ересь:
   – Софа – девочка моя…
   Мы с Людой умирали со смеху за его спиной, не могли справиться с собой  – тоже развлекались. Володьке и самому было смешно от того, что он воспроизводил. Это было ребячество, баловство. Прохожие,  заслышав сверху громкие звуки, немедля останавливались, глазели на полуголого пацана, сидевшего в одних шортах, осуждающе качали головами: на селе такое поведение непозволительно! Но бравый паренёк, красивые голубые глазки  которого прикрывали огромные чёрные очки, обаятельно улыбался им. Особый интерес вызывал этот концерт у представительниц прекрасного пола. Певец и их шокировал своим экзотическим видом. Володька лукаво ухмылялся и продолжал сотрясать воздух провинции нестройными звуками аккордов.
   Разом навалившаяся неограниченная свобода потворствовала   нашей лени. Утруждать себя ничем не хотелось, даже приготовлением еды: ещё чего – варить?!  Брат ходил в магазин за хлебом, а две юные хозяйки (если можно нас так назвать) просто кипятили воду в коричневом эмалированном чайнике на керогазе. И три раза в день ленивые неумехи с аппетитом поедали пышный первосортный хлеб, припивая его сладким чёрным чаем; в обед пили тот же чай с тем же хлебом и так далее, в том же духе. Разве что ещё сливочное масло попадало на стол.
   Трапезничали вприкуску с болтовнёй и смехом. Володька веселил без устали: прищурив длинные пышные ресницы, закидывал в открытый от широченной улыбки рот большой кусок белого пористого хлеба и напоказ начинал переваривать содержимое длинным языком, что похоже было на помешивание в кастрюле готовящейся пищи. Сестрицы изнемогали от смеха. А озорник продолжал воспроизводить это раз за разом, слава богу, не подавился. Расслабились без родительского контроля. Некому было потребовать от нас вести себя за столом прилично.
   В один из вечеров юные мои горожане отправились на танцевальную площадку в парке, который  находился так близко, что из открытого окна хорошо слышались слова доносившейся песни:
     Кто-то сделал очень мудро
     И послал за ночью утро.
     Будет завтра лучше, чем вчера…
   В это охотно верилось! В юности всё кажется в розовом цвете, ожиданием счастья наполнена неискушенная душа.
   На сельские танцы горожанка Люда собиралась недолго: тщательно причесалась перед зеркалом, поулыбалась своему отражению – готова! Косметикой она ещё не пользовалась,  никакие краски и тени не заменят блеска юных глаз и свежести кожи. На сестрёнке кокетливо сидели блестящий чёрный  костюмчик, юбочка с глубокими встречными складочками по бокам – по всему было видно, что девочка городская, модная. И юные мои родственники «поплыли» в ночи навстречу простому сельскому развлечению.
   Вернулся брат мой с танцев в гордом одиночестве, посмеиваясь, прошёл в комнату своей расхлябанной походочкой. Красивой была улыбка у всех Саутиных: в пухлых румяных щёчках сразу прятались ямочки.
   – А Люда где?
   – Сейчас придёт, – усмехнулся он, – провожается она. Давай чаю попьём, – лениво предложил Володька.
   Окно мы закрывать не стали. Подглядывали потихоньку, прячась за шторочкой. Возле молоденькой берёзки под окном разглядели два неясных силуэта: это была сестра с молодым человеком. Юноша из нашей школы – я его узнала! – что-то приглушённо басил и всё старался приблизиться к ней, пытаясь чмокнуть в щёчку. Его спутница потихоньку отступала к дверям дома, и вскоре на крыльце послышался её тихий смех и следом лёгкие шаги вверх по лестнице.
   – Что особенного, если парень проводил девушку с танцев? – ответила она на наш безмолвный вопрос, едва перешагнув порог  квартиры. – У нас в городе это принято.
   – Да мы чё, мы ничё! Любопытно было, кто это тебя провожал? – как всегда, с улыбкой вопрошал братец.
   – А я и не знакомилась. Зачем? Завтра мы уезжаем в Качканар.
                Притяжение
   …Эх, молодость не глупость! Молодость всегда в поиске. Вот и мне предстояло найти себя, своё место в жизни. После отъезда дорогих гостей я решительно ступила на тропу издательского дела. Громко сказано? Но точно. Судьба моя определилась именно в то время. Отныне путь мой лежал в редакцию родной газеты, в которой  начала трудовую биографию выпускница средней школы. Веснушчатая девчонка, которую раньше грубо дразнили рыжей (признаться, это было пренеприятно!),  постепенно превратилась в абсолютно взрослую девушку. И теперь к ней уже стали обращаться иначе – подчёркнуто вежливо, с заигрыванием: «Рыженькая-а-а!» Потому что модными стали наконец-то каштановые волосы! Дождалась-таки. А веснушки? Что ж, обилие веснушек – это не что иное, как преувеличенное внимание солнышка. Кто-то же должен любить несчастного рыжего веснушчатого человечка…
   Явилась я в редакцию, уже имея некоторое представление о газетном деле, полученное на летней практике. Меня приняли в штат на свободное место литературного сотрудника с большим окладом (120 рублей!). И потекли горячие рабочие будни, наполненные радостью творческого труда. Мой учитель – Михаил Васильевич – много времени уделял наставничеству молодых работников. Объяснял, как правильно брать интервью, беседовать с людьми, работать над литературным текстом, обрабатывать письма читателей, корректировать гранки.
   Должна заметить, что внешний грозный вид нашего руководителя: высокий рост, строгий вид, чёрные проницательные глаза, брови вразлёт, грозно сведённые к переносице, непонятное покашливание в кулак, – так вот, его внешний грозный вид совсем не вязался с его мягкой доброжелательной натурой. Казалось, он, как будто боясь кого-то обидеть, при общении тщательно подбирал слова, с уважением относился к любому собеседнику. Деликатный интеллигент – таким я  запомнила Целищева. Таким он был.
   Ох и много же строк требовала прожорливая газета! И вот однажды шеф направил и меня в командировку. Детально объяснил, что от меня требуется: написать о работе молочно-товарной фермы из Истобенского совхоза. На фермах раньше я не бывала, вернее как-то в детстве с ребятишками бегала в коровник, но сейчас  ехала с чисто профессиональным интересом. Фотокорреспондент Иван Кропотов, полный мужчина с фотоаппаратом на груди, сопровождал меня. Похоже, что он всегда был со своим «фотиком», потому что вскидывал его и ловил кадр при любом удобном случае. Так вот и сохранился в моём альбоме его весёлый памятный  снимок на берегу Быстрицы, на котором водитель нашей редакционной «Волги» Валентин Петрович Жолобов в шутку пытался столкнуть меня в воду, чтоб я искупалась.
   И подумать не могла, что в командировке ждало одно непредвиденное испытание. Знакомясь с доярками, выстраивала дорожку к их сердцам, старалась разговорить женщин, чтоб получить как можно больше информации. Простые деревенские труженицы, видя мою настырность, решили проверить меня:
   – Складно говоришь! А умеешь ли корову доить?
   Знакомая вам авантюристка ответила в своём духе:
   – Конечно! А как же? Я росла в деревне у бабушки, там у нас была корова Зорька.
   – Так иди же подои! А мы посмотрим.
   Коровка неспешно двигала мощными челюстями и косила на меня тревожным взглядом. Осторожно сбоку я подошла к ней, погладила её по тёплому, чуть вздрагивающему брюху, нежно похлопала, чтобы та не боялась, а потом села на маленькую удобную табуретку и подставила под вымя подойник. Вспомнила, как бабушка доила корову. Приноровилась и обеими ладошками крепко вцепилась в соски, по очереди с силою сжимала и разжимала кулачки, тянула их вниз, пока не брызнули тугие струи молока. Сдала или не сдала экзамен – не знаю, но убедила в том, что с животными знакома не понаслышке и умею с ними ладить.
   Когда я рассказывала маме, как выпуталась из этой ситуации, моя строгая воспитательница неодобрительно отозвалась и назидательно посоветовала:
    – Никогда не лги, правда всё равно выплывет, а за ложь тебе же  стыдно будет. 
   Свои впечатления о поездке отразила в небольшой зарисовке. Уф-ф, кажется, справилась с заданием. В каждой командировке я знакомилась с новой профессией, с людьми, вершащими большие и малые дела. И это по-настоящему увлекало. Появлялся небольшой опыт, но знаний, конечно, остро не хватало. Жадно «глотала»  статьи корреспондентов «Искры» и всегда по-хорошему завидовала авторам, которые писали легко и непринуждённо, набиралась ума.
   В первый год рядом работал  Николай Пересторонин – король информации (так прозвали его), который буквально не вылезал из рабочих поездок. Часто, даже не стряхнув дорожной пыли, из одной командировки спешил в другую, забегая в редакцию только на мгновение, чтобы отдать на машинку кучу материалов из разных мест. Удивительной была его способность находить любопытное там, где, казалось бы, ничего особенного и не происходило. Он как будто жонглировал новостями.
   Было чему поучиться и у молодых корреспондентов Николая Гребёнкина и Леонида Симонова. Они всегда были в гуще событий, не засиживались на месте. Писали мастерски, оперативно сдавали материалы. На некоторое время эти талантливые парни задержались в Оричевской редакции, и «Искра» от их замечательных статей только выигрывала. Но, как и многие журналисты-бродяги, все они поехали дальше. Журналисты в своём бесконечном поиске идут по свету…
   Не секрет, что иные  газетчики, как перелётные птицы, особенно не обременённые семейными заботами, нередко меняют одну редакцию на другую, ищут своё место под солнцем – там, где устроят их и работа, и условия жизни. Просто они ставят во главу угла свою профессию. Всё остальное  для них вторично. Это – преданность своему делу, вызывающая глубокое уважение и восхищение.
   И в сельхозотдел пришли дипломированные специалисты: Михаил Иванович Перевалов, Александр Иванович Крысов – умудрённые жизнью люди. Никто, кроме них, не мог так квалифицированно освещать сельскохозяйственные темы.
   Впрочем, сам редактор являл собою образец трудолюбия. Он умело руководил коллективом. Создавал штат постоянных работников. Часто выступал на страницах газеты с публикациями на разные темы. Решал различные вопросы в жизни вверенного ему коллектива. И серьёзные проблемы разрешал мудро. И не только проблемы… 
   Опять же, могу привести курьёзный случай, происшедший именно со мной. В начале своего трудового пути в «Искре» я старалась быть дисциплинированной, никогда не опаздывать на работу – в первую очередь! Жарким летним днём меня отправили за информацией на торфопредприятие. Надышалась там торфяной пыли и распарилась в нагревшейся кабине попутного грузовика, в котором ехала уже  обратно. А добралась до дома как раз в обеденный перерыв, пообедала и прилегла отдохнуть. На минутку:  редакция рядом, успею добежать за пять минут.
   Как не упало на меня небо?! Я… проспала целых полчаса! С быстротой австралийской кенгуру скакала потом в редакцию! Мне бы мышкой присесть в кабинете и тихонько шебуршать пёрышком по бумаге – так нет, отправилась сразу к редактору признаваться, что опоздала из-за того, что проспала (честность прежде всего!). Со стороны это, наверное,  выглядело смешно: я была такой встревоженной, как будто стряслось нечто глобальное (мировая катастрофа?). Реакцией  Михаила Васильевича было сначала недоумение, потом он деланно сдвинул брови (словно боялся рассмеяться) и строго сказал, не повышая голоса:
   – Так что, мне ещё вас по домам ходить будить, что ли?
  После того я с виноватым видом отправилась на своё рабочее место. Больше такого не повторялось. Но мягкосердечный человек, Михаил Васильевич никак не наказал меня за опоздание и не отчитывал, понимая, очевидно, что перед ним ещё слишком юное существо, чтоб принимать какие-то меры. Наоборот, он даже потакал некоторым желаниям молодых сотрудников.
   Так случилось, когда в обеденный перерыв мы с подругой отдыхали в расположенном рядом с редакцией зелёном парке, где были установлены высокие качели. Забравшись в глубокую люльку, мы с азартом раскачивались и… при этом пели песни. В будний день! Чуть не во весь голос! На виду у всех! Помню, как шеф, пряча усмешку, позднее наставлял:
  – Развлекаться можно, но только не в рабочее время!
   В другой раз мы с молодым коллегой – два «пионера» газетного дела – специально пошли на приём к редактору, чтобы попроситься… в кино. Накануне выходного дня, как сейчас помню, в поселковом кинотеатре в три часа дня показывали известную комедию.
   – Всё написали на сегодня? Сдали информации на машинку?
   На каждый вопрос руководителя мы утвердительно кивали головами. Надеялись на его доброту. Ожидания оправдались.
   – Ладно, идите, я вас не задерживаю, – решил он. Сам наверняка подумал про нас: «Детский сад!»
   Да, вот такое несерьёзное отношение к работе имело место быть у начинающих газетчиков.
   В этом же коллективе я встретила своё восемнадцатилетие. Товарищи накрыли праздничный стол, украсили его букетиками с распустившимися специально к этому дню(!) душистыми веточками берёзы. Состоялся душевный разговор, коллеги искренне поздравляли и вручали подарки. Один из них я хранила очень-очень долго, но в конце концов потеряла (точно так же, как исчезают куда-то и наши детские игрушки). Этот подарок преподнёс  мне преуспевающий корреспондент  Николай Гребёнкин. Говорить и придумывать газетчики, конечно, большие мастера. Но подарок для меня был ценен искренними пожеланиями.
   – Валя, прими скромный символический подарок. Ожерелье из скрепок – на него ты станешь нанизывать свои успехи; простой ключик – он поможет тебе открывать людские сердца; карандаш – будет писать, не уставая; стиральная резинка – она бесследно уничтожит все ошибки, – так говорил мой старший товарищ и дарил что-то ещё из канцелярских товаров.
   Две чёрно-белые фотографии, сделанные фотокором Иваном  Кропотовым, хранят память об этом незабываемом событии, на котором присутствовали  человек двадцать – моя первая большая рабочая семья!
                Первая любовь
   В одном здании с редакцией располагалась и типография, в которой  печатали нашу любимую газету. Люди, с которыми довелось  работать рядом, являлись настоящими мастерами  полиграфии. Каждый в своём деле был дока. Без преувеличения! Метранпаж газеты Тамара Салангина и наборщицы  Галина Александровна Лобастова и Анна Васильевна Целищева, линотиписты Василий Александрович Сметанин и Любовь Сергеевна Жолобова, печатник, ветеран производства Алексей Яковлевич Жаворонков, глава многодетной семьи, – заражали своей энергией, с любовью делали «районку». Руководила работой полиграфистов заведующая типографией Валентина Фёдоровна Долганова, человек ответственный  и деятельный. И «связной» между двумя производствами –  редакции и типографиии – была корректор Тамара Меркурьевна  Кряжева (супруга заместителя редактора Василия Ивановича  Кряжева), боевая молодая женщина с прекрасными знаниями  русского языка, ответственная и быстрая в деле.
   У неё я и проходила первую практику как подчитчик. Кто такой корректор? Работник, который полностью отвечает за грамотность предлагаемого текста. А подчитчик – тот, кто помогает сделать сверку набранного текста в гранках или газетных полосах с оригиналом рукописи. Нужно, чтобы оба человека, задействованные в этом важном деле, были достаточны грамотны. И, учитывая, что номер готовится к выпуску за очень короткое время, корректор со своим помощником обязаны работать быстро и чётко, не задерживать производственный процесс, с тем чтобы подписать издание в печать  как можно быстрее и тираж мог увидеть свет  желательно в дневное время. Но в «районках» редко бывало  такое, потому что иногда наисвежайшая информация поступала поздно (а  она была необходима) и по этой причине выпуск газеты сдвигался к вечеру, а то и к ночи.
    В те далёкие годы «Искра» печаталась на плоскопечатных машинах. Мастер Алексей Яковлевич Журавлёв часто допоздна, а то и по ночам «хлопал на машине» (печатал) тираж газеты (а он был немаленький – пять-шесть тысяч экземпляров). Если  выпуск затягивался надолго, в типографии дежурил какой-нибудь сотрудник редакции на  случай непредвиденных обстоятельств.
    Однажды и мне пришлось нести эту миссию. Сидела в корректорской и читала газету, проверяла за собой дневную работу. Перестраховщица! Так от этого и не отвыкла (даже сейчас, спустя много десятилетий). Вечер поздний, за окном черно. Предупредила маму, что сегодня дежурю по газете, могу прийти домой поздно. Она заботливо предложила:
   – Ты, наверное, есть хочешь? Прибежала бы поужинать.
   Я отказалась. Дом мой близко, но решила, что дотерплю. Следует отметить, что в те времена всё рабочее время мы посвящали  именно работе! Никаких чаепитий и перекусов. Приходя в свою  организацию, мы знали, что идём – ра-бо-тать! А не чаи гонять.
   Ночь. Из корректорской комнаты хорошо слышно ритмичное «пение» машины. Хлоп-хлоп! – вылетала одна за другой свежая газета, которую читатели должны завтра получить вовремя. И вдруг наступила тишина. Замолчала печатная машина – значит, что-то случилось? Отбросила свежие гранки и, обеспокоенная,  ринулась в цех.
   – Алексей Яковлевич, что произошло? – подбежала к печатнику.
   – Валя, ты чего всполошилась-то? Бумагу сейчас принесу и буду продолжать работать, – сверкали из-под круглых очков его глаза с хитринкой, а чёрными от типографской краски пальцами  он вытирал розовые «усики» над губами.
   Ох и хитрый же человек наш Яковлевич! Смотрю: рядом с машиной на полу стоят его большие серые чёсанки … с содержимым. Впрочем, что было в них, история деликатно умалчивает. И когда снова ровно загудела полиграфическая  машина, а руки мастера привычно стали спускать в печатный аппарат большие листы газетной бумаги, я успокоилась, но бдительности не утратила за всё время своего дежурства. Поздно ночью работа была закончена, большая стопа газет «отдыхала» на столе и ждала своего часа, завтра она отправится в путь – к своим постоянным читателям. А мы с Яковлевичем (вот кто уставал, стоя за печатной машиной долгие часы!) расходились с чувством исполненного долга.
   В доме я потихоньку поднялась по лестнице, чтоб не нарушать сон жителей. Хотелось спать, уставшие от чтения глаза – рабочий инструмент корректора – требовали отдыха, веки  слипались. Не до еды. И даже не до мытья рук, с глубоко въевшейся в кожу ладошек стойкой чёрной краской, которой при чтении свежих оттисков измажешься обязательно. Решила перенести на утро долгую по времени процедуру тщательного мытья рук. Безвольно провалилась в глубокий, честно заработанный сон! А утром меня ожидал сюрприз.
   Утро как утро, началось с потягушек, нежелания  расстаться с подушкой, недовольного подглядывания сквозь полусомкнутые ресницы на настойчиво трещащий будильник. Хлопнула по нему: «Надоел! Знаю, что на работу!» Перевернувшись на другой бок, уже поняла, что сон уходит. Первые мысли о том, что было вчера вечером:  ночное бдение в типографии, тираж отпечатан полностью! Работа была сделана вовремя, а сейчас надо вставать и бежать – делать новый номер. «Искра» в те годы выходила три раза в неделю.
   Утренние процедуры пришлось совершать долго, потому что и на других частях тела я обнаружила следы типографской краски. Да что следы – оттиски крупных букв из заголовков последнего номера, который мы читали и печатали накануне! Видимо, спала я по привычке в удобной позе (человеческого эмбриона в утробе матери) и за ночь произошла автоматическая печать текста на коже добросовестного корректора. Хоть садись и снова корректируй появившуюся на теле без моего ведома «татуировку».
    Забавные истории происходили не однажды. И не только изумляли – они добавляли какой-то особенный шарм этой редкой профессии, которую я полюбила первой любовью. С взаимностью, впрочем. Всего  не упомнишь, но расскажу ещё один случай, в этот раз мистический. Газетный день в редакции считается самым ответственным, оттого что коллектив упёрто работает на выпуск номера. Газетное производство крутится колесом: печатание на машинке рукописей, набор заметок на линотипе (строкоотливной машине), вёрстка метранпажем газетных полос, и, наконец, оттиск поступает корректору, который – как и все газетчики, тоже в мыле! – начинает бесконечную вычитку и правку. Мозг корректора в это время напряжённо работает, и последние правки, которые вносятся в разворот газеты перед подписью номера в печать, чётко запечатлеваются в памяти.
   После такого горячего рабочего дня спится спокойно, с твёрдой уверенностью, что грамотность любимой «районки» обеспечена! Отдаюсь во власть безмятежного сна, а голова между тем продолжает по инерции соображать, никак не угомонится. И грезится во сне корректорский кошмар, что на одной из полос мне улыбается… пропущенная ошибка!
   Придя в редакцию поутру, спешу взять в руки свежий, по-особому пахнущий ароматной типографской краской, хрустящий номер родимой «Искры». Разворачиваю его… и столбенею! Действительно, ошибка осталась там, где и приснилась. Слов нет – одно расстройство.
                Выбор
   Так началась моя дорога в любимую профессию – корректора, которую можно было сравнить… с сыскным делом. Детективно-корректорским агентством (ДКА) окрестила я позднее свою работу. Учительница у меня была хорошая – строгая, принципиальная, требовательная Тамара Меркурьевна Кряжева. Она занималась в  подслеповатой корректорской в старой редакции. В вытянутой  прямоугольной комнатёнке с малюсеньким окошечком ранее  работал  фотокорреспондент. По странному стечению обстоятельств, корректорская в другой редакции (где мне  предстояло работать позднее) – в «Ангарской правде» – тоже сначала располагалась в прежней фотолаборатории. Опять мистическое совпадение!
   В это небольшое пространство едва входили рабочий стол и два стула при нём. Наставница моя склонялась с ручкой над свежим оттиском свёрстанной страницы, я в это время углублялась в отпечатанную на машинке статью – и мы почти по слогам сверяли соответствие текстов друг другу. Тамара читала громко, чётко проговаривая каждую букву, а в иных местах и авторские знаки препинания. Помощница её зорко следила и о каждой нестыковке должна была сигнализировать корректору. Одной читкой дело не ограничивалось, после правки на линотипе за нею следовали вторая читка, смысловая читка, многочисленные правки, сверки – до тех пор, пока текст не станет чистым, без «блох» (ошибок). Несложными оказались мне корректорские знаки, которые вносила Тамара в оттиски, я их легко усвоила.
   Газетный день – это всегда запарка. А наутро ожидание нахлобучки за пропущенные в спешке ошибки. Выяснить происшедшее приходили авторы публикаций. Мне нравилось, как решительно корректор Тамара вставала на защиту своей профессии, от неё корреспонденты слышали нелицеприятную правду о безграмотности сдаваемых в набор материалов, за что корректор, в общем-то, ответственности на себя не брала. Поэтому полюбовно приходили к выводу о том, что претензии можно предъявлять корректору только из-за ошибок, допущенных по его вине.
   У моей наставницы Тамары подрастала дочка Иринка, четырех лет от роду. На одной из фотографий сидим с девчушкой рядом и улыбаемся, и мы очень похожи друг на друга (наверное, потому что обе  – вятчанки?). Настало время, когда Тамара во второй раз ушла в декрет, и её на важном посту сменила я. К тому времени я уже  была хорошо подготовлена и могла работать вполне самостоятельно. На месте старого здания редакции выросло новое, кирпичное, двухэтажное, корректор теперь восседал по-царски в просторном зале красного уголка на первом этаже. Так было ближе к типографии, с которой корректор был тесно связан.
   В 1970 году я поступила на заочное отделение Ленинградского издательско-полиграфического техникума имени Ивана Фёдорова. С превеликим удовольствием обучалась корректорскому искусству. Большое дело – практика. Мне оставалось подкрепить её знаниями.
   Преддипломную практику я проходила в Кировской областной типографии. Рано утром отправлялся мой поезд, и первой я прибывала на рабочее место. Объёмы выпускаемой там продукции  не сравнить с районными. Здесь и кадров было в разы больше. Только корректоров насчитывалось с десяток.
   Корректорская представляла собой большую светлую комнату, в центре которой были составлены вплотную друг к другу несколько столов. По внешнему кругу рассаживались корректоры, и начиналась читка. Из типографии поступали гранки, книжные и газетные полосы. Мне пришлось корректировать разные виды набора: таблицы, документы, городские газеты, томик стихов М. Ю. Лермонтова(!). До самого обеденного перерыва кипела за столом совместная скрупулёзная работа. Тут же можно было посоветоваться, попросить помощи, обратиться к справочникам. Долг корректора – следить за соблюдением правил и норм русского языка. И всегда в охоте за ошибками появлялся настоящий азарт!
   – Валя, а ты хорошо ищешь ошибки. Проверь-ка ещё и за мной вот эту полосу, мне кажется, я что-то пропустила, – обращалась, например, ко мне коллега – Нина Ивановна.
   Как вы понимаете, Валя рада была стараться. Не для характеристики – азарта ради и самоутверждения. И находила спрятавшиеся до поры до времени ляпы! Городским специалистам это нравилось, они наперебой сначала проверяли меня, а потом и вовсе доверяли читку заезжей девчонке. Да при этом приговаривали:
    – У нас так практику никто не проходил. Практиканты  приезжают обычно раза по три: сначала – познакомиться с производством,  потом – с полдня почитают гранки, а в конце – просто за характеристикой. Одна ты как очумелая работаешь – и так каждый божий день. Ты нас удивляешь!
   А я и не приучена была никогда хитрить и изворачиваться, мама не учила меня такому, и сама я была характера прямого как телеграфный столб. Оттого по жизни и набивала шишек…
    Параллельно с практикой я корпела над курсовой работой по экономике издательского дела. Обычно обо всём, что ново и, кажется, не пригодится в жизни, мы думаем по-дилетантски: «Зачем это-то ещё знать?» Я не исключение. Тем более что у меня вовсе не математический склад ума. Но работа эта увлекла так, что я дважды переписывала, пересчитывала, перепечатывала курсовую. Научилась самостоятельно рассчитывать себестоимость издания. С просьбой проверить мои изыскания обратилась к бухгалтеру редакции Антонине Александровне Шишкиной,  на что она ответила:
   – Я не экономист и проверить не смогу. Давай-ка съезди в  областное управления по печати.
   Так я и сделала. Показала свой труд областному специалисту, подработала курсовую, исправила ошибки. Хотелось сделать хотя бы не хуже, чем у других студентов. В итоге получила пятёрку, хотя хватило бы и отличных оценок по главным предметам: русскому языку, стилистике, корректуре и истории. Нет, знания лишними не бывают.
   Настал тот день, когда закончилась моя практика в областной типографии, мне выдали прекрасную рабочую характеристику – мечты сбываются, если потрудиться! Мой первый редактор был доволен. А городские корректорши, с которыми я успела подружиться и найти общий язык (дело-то одно на всех, любимое –  корректура!), звали меня по окончании учёбы в свой дружный коллектив.
   – Мы будем ждать тебя, – говорили они, – обязательно приезжай к нам работать!
   Дважды на протяжении всей учёбы я ездила в город на Неве на месячные сессии в издательско-полиграфический техникум, где готовили достойные кадры для печатных изданий всей страны. Это было очень серьёзное, основательное обучение профессии: лекции, контрольные и практические работы, бесконечные диктанты. Нам повезло попасть на экскурсию в типографию Печатного двора. Хотя проводилась она в темпе, как говорится галопом по Европам, успели посмотреть на работу современного полиграфического оборудования в просторных, хорошо оснащённых цехах. Здесь выпускалась разнообразная книжно-журнальная продукция для издательств, музеев и других государственных учреждений культуры: книги, журналы, художественные альбомы, календари, подарочные издания...  В память об экскурсии нам подарили роскошные альбомные развороты (две соседние страницы раскрытой книги) с многокрасочной печатью картин известных художников для цветного календаря. Богато иллюстрированные  экземпляры эти я увезла с собой и показывала потом коллегам как очередное чудо света. Но и они затерялись во времени: всё куда-то исчезает бесследно.
   Сокурсница Алла с Украины тоже писала, что друзья там тоже восхищались её подарком. Кстати, на память она написала в моём блокноте прекрасное стихотворение о любви на украинском. Её родной язык – как песня…
   Каждый раз мы с однокурсницами успевали средь плотных занятий выбирать время, чтобы знакомиться с различными достопримечательностями  северной столицы. Обычно, только приехав на сессию, мы останавливались возле любой театральной тумбы-толстушки, залепленной афишами и объявлениями, и сразу же покупали билеты на все мероприятия, на которые только могли попасть в свободное от занятий время. Через день да каждый день вместе с сокурсницей Аллой, любознательной девушкой с Украины, мы знакомились с культурной жизнью тогда ещё Ленинграда. Провели прекрасные вечера в театрах, где мы смотрели оперу, оперетту, испанский танцевальный ансамбль Антонио Гадеса, литературный вечер по стихам Сергея Есенина, в цирке… Побывали в Русском музее, Эрмитаже, величественном Исаакиевском соборе, сказочном Петергофе, Александро-Невской лавре, Музее городской скульптуры,  на Литераторских мостках, овеянных царственной тишиной, героическом крейсере «Аврора»… На Дворцовой площади сфотографировались всем курсом (человек тридцать) после окончания государственных экзаменов. Провинциальные девушки получали эстетическое наслаждение и вдохновение!
      Спустя два с небольшим года я получила диплом корректора книг и журналов. С ним и отправилась в далёкую Сибирь (где сумасшедшие пятидесятиградусные морозы, когда воздух, словно пышная пенка парного молока, и медведи, бывает, важно разгуливают по улицам таёжных сёл и деревень). 
   При расставании преподаватели техникума напутствовали нас:
   – Продолжайте борьбу за чистоту нашего прекрасного русского языка у себя на местах – в своих редакциях и издательствах!
   Прекрасные пожелания! Старалась следовать им всю жизнь. И  сейчас, находясь на пенсии, не расстаюсь с любимым делом. В газете своя специфика, а с художественными книгами иметь дело куда интересней: простор для творчества! С благоговением приступаю к скрупулёзной работе. Кружу, как ястреб над добычей, над страницами очередной книги. Похоже, как в детективе, на погоню: вчитываясь в каждое слово – видеть за ним спрятавшуюся ошибку; разбираясь в сложных переплетениях слов и словосочетаний – определять правильную пунктуацию в предложениях; с помощью автора следить за стилистикой. Вообще объектов корректорского контроля предостаточно. Выправляю с удовольствием миллион злостных штучек в текстах. Адреналин зашкаливает! Правда, похоже на любимую детскую игру в прятки? Постоянный поиск. Но уж совсем разгуляться с корректурой не даёт священное право автора произведения на его оригинальное написание. Бережнее, бережнее относись, корректор, к литературному творению мастера!
   Погружаясь с головой в предлагаемый автором мир, неизменно чувствую холодок за плечами: какой трудности произведение? Но не оставляет и предвкушение интересной работы. И опять я в своей стихии: упрямо борюсь с ошибками, полностью растворяясь в книге, вникаю в содержание, восторгаясь мастерством писателя, памятуя о том, какой за всем этим стоит титанический труд и талант. Но, как и везде, в любом деле, бывают неудачи, так и в книге по разным причинам могут остаться какие-то ошибки. В  подобном случае приходится утешаться горьким юмором: книга без ошибок – что поле без цветов, ночь без звёзд, лицо без веснушек… Лишь бы этих «цветов», «звёзд» и «веснушек» было как можно меньше – минимально допустимое количество.
   Соответственно, хочется делать корректорскую работу добросовестно и быстро. Удовлетворение от работы велико: чистый текст, к читателю придёт грамотная книга!
   «Корректор – это скромный учёный, наводящий блеск на перо гения», – так сказал кто-то из великих. Действительно, половина успеха любого издания –  его грамотность. Это надо понимать. И к этому авторы должны стремиться. Скажите, с аппетитом ли вы будете есть пересолённый суп? Нет! Так же и тут: не оставит хорошего впечатления книга, выпущенная с большим количеством ошибок. Значит, либо корректуру проводил человек, далёкий от  издательского дела, либо автор сознательно не привлекал  к вычитке своего литературного труда настоящего специалиста  – профессионального корректора, понадеявшись на собственную грамотность или желая сэкономить на корректуре. Но для чего же тогда существует профессия корректора?! Корректура всё-таки недооценивается в обществе, которое хочет быть грамотным. Па-ра-докс! 
  И далеко не каждый образованный человек может работать корректором. Вы, наверное, удивитесь, но даже дипломированный преподаватель не заменит его, потому что, как и в любом деле, здесь необходимы специальные знания. В моей памяти проступает картинка: ко мне, корректору районной газеты со средним специальным образованием, приходит начинающая  учительница русского языка, имеющая высшее образование(!), с тетрадями своих учеников и… просит меня найти ошибки. Для чего тогда этот человек заканчивал вуз и чему мог научить школьников?! Слава Богу, она сменила место работы.
      Вообще, корректура, в моём понимании, – это большая творческая работа ума. И когда видишь  прекрасный результат – выше счастья нет! И дорога ясна, и даль светла. И – вперёд – к новым корректорским утехам!
    Часами могу «петь» хвалебные оды своей любимой профессии, которой посвятила более полувека.               
             «Лишь память – тягостное благо…»               
   Поистине счастливым может считать себя человек, который занимается любимым делом. А подарил мне его в своё время  Михаил Васильевич Целищев. Во времена его руководства редакция «Искры» была настоящей кузницей кадров. Многие журналисты прошли школу Целищева, с лёгкой руки которого получили «боевое» крещение. Были построены новые кирпичные здания – редакции и типографии, в полиграфии увеличились производственные площади.
   Наш наставник родился в 1930 году в деревне Исаевщина Верхошижемского района в простой крестьянской семье. И трудовую деятельность начинал в газете Верхошижемского района после окончания Кировского учительского института.
   В 1963 году в поселке Оричи Кировской области стала издаваться газета «Искра». Редактором её и был избран М. В. Целищев. Он стал, как писала впоследствии газета, "самым долгим её редактором", потому что целых 30 лет возглавлял вверенный ему коллектив. Трудности становления, подбор кадров, работа с ними – всё это легло на плечи Целищева. Скромный труженик, отзывчивый коллега, грамотный руководитель, он хорошо знал свой район, расширял актив внештатных корреспондентов, с упоением работал над каждым номером, учил коллег и учился сам (получил два высших образования), многим дал путёвку в дальнейшую творческую жизнь. Только общий редакторский стаж его составил сорок лет.
   Выйдя на пенсию, Михаил Васильевич возглавил Оричевский краеведческий музей, где за семь лет вдохновенного труда принёс неоценимую пользу истории района. Но и издательское дело не отпускало его от себя, вышло несколько книг с его участием: «Истоки», «Люди трудовой славы» и  «Большой России малый уголок». Последняя книга, выпущенная к 70-летнему юбилею Оричевского района, – моя настольная. Решением районной Думы от 17 января 2003 года М. В. Целищеву было по праву присвоено звание «Почётный гражданин Оричевского  района».
   На протяжении многих лет я считала за честь поддерживать переписку с моим первым редактором. Таких людей больше не встретилось на моём пути. Письма Михаила Васильевича ко мне – это мой почётный архив (некоторые из них публикуются ниже). В них он рассказывал о редакционных буднях, делился местными новостями, гордился своей любимой «Искрой», которая и поныне искрит в моём сердце. Нередко присылал выпущенные в типографии книги и брошюры. Я по жизни чувствовала поддержку и участие своего учителя, наставника и друга, увлечённого человека, журналиста до мозга костей и неутомимого краеведа.   Вот как писал о себе в одном из своих писем Михаил Васильевич:
   «… С 1953 по 1992 год служил малой прессе. Заслуг – так себе, заслуженного не добился,  машины не завёл, даже пишущей   машинки не приобрёл… Что и есть только, так это года, «мои года – моё богатство»…
   И о любимой своей «Искре»:
   «…Газета преобразилась, открыты все возможности для её совершенствования, в редакции сидят умные головы. Наш редактор из этой же категории. И газета пользуется признанием… В жизнь вступило новое поколение…» (11 января 1999 года).
 
   23 января 2016 года Михаил Васильевич Целищев ушёл из жизни после тяжёлой болезни. Этот достойный человек прожил достойную жизнь и заслуживает долгой доброй памяти о нём. Эту память не сотрёшь.
    Интеллигенты Целищевы – педагог и журналист – оставили заметный след в жизни района. Несколько лет ухаживала за престарелыми супругами Зоя Петровна Шеманаева, человек старательный, мягкий и добрый, в молодости тоже отдавшая несколько лет работе в редакции «Искры». Покоятся Михаил Васильевич и Евгения Михайловна на Спасо-Талицком кладбище. Удивительно: его лицо на памятнике, освещённом солнечными лучами, в таком печальном месте, озарено улыбкой. Улыбка обращена к миру, в котором он жил.
   А всё ли сделал мир для увековечения памяти о нём???...
   Старшее поколение свято чтит его память. Красивое двухэтажное здание редакции было построено в его бытность. Это его детище, это его дело, это его родной дом, в котором, без преувеличения, он дневал и ночевал.
   И правомерным было бы открытие на этом здании Почетной мемориальной доски: "Здесь в 1963–1993 годах трудился  редактор газеты "Искра" ЦЕЛИЩЕВ Михаил Васильевич".
   Как бы хотелось увидеть на здании редакции Оричевской газеты мемориальную доску в память о человеке, который работал и жил для своих земляков, в дома которых выпестованная им «Искра» приносила добрые вести!
   Как бы хотелось, чтоб с этой мемориальной доски он улыбался  односельчанам. Чтоб, проходя мимо, они всегда вспоминали того, кто так много сделал для своего района, и гордились им, и рассказывали о нём своим детям!
   Как бы хотелось, чтоб нынешнее руководство редакции газеты «Искра» и администрация Оричевского района, по достоинству оценив трудовой вклад М. В. Целищева в развитие районной печати, разрешили открытие мемориальной доски человеку, который, по существу, поднимал газетное дело. Это его приоритетное право! Разве он не заслужил его?!?
   Память не должна быть короткой. Об этом надо думать живущим. Чтобы не оказаться самим на задворках истории…
                2021 г.