Логика судьбы У

Вокруг гремит риторика времени,
запах известного мира и мебели,
там, где совесть поклоняется эстетике,
судят то, что совсем не сделали.
В центре большой страны, поверьте,
имперские удовольствия боятся смерти.

В милых речах тот военный приказ
переносит одержимость на время,
наставлены рога любовных гримас
мужикам атлетического сложения.
Они боялись смертельного бремени,
обречённые и одержимые временем.

Катионная любовь журчит, как ночной ручей.
Разрушитель городов и дневного порядка
показался слабым доводом в пользу смертей.
Яблоня не может измерить время упадка.
Можно вкусить яблоко, но не быть осужденным,
чтоб насладиться им, надо быть отрешённым.

Ожиданием смерти все удостоены
и живут ниже собачьего достатка.
Их падшие господа уже приговорены,
оживая внутри умирающего порядка.
Вне гражданского мира и белого света,
жестокие люди ожидают момента.

Их утверждения обоснованы и осуждены,
они смерть привлечь на себя уже смогли.
Они все, как в акведуках, обречены,
стали свидетелями той самой любви,
что вонзилась метеором времени,
мягкого и вечного для них стремления.

Справедливые, не осуждённые, верные,
они пачками расселились по свету,
вспыхнув спонтанно в своём времени,
на фоне освещающих смертей эстафету
и ненавидя время, пели до смерти без оглядок:
«Пусть любящий приводит их любовь в порядок!»

Когда бы был отец этих вещей,
не случилось бы им судьбу изменить.
Проснувшись однажды утром с правдой ничьей,
он лёг в постель, когда его уже могло и не быть.
На его глазах прочтение лет истекли,
он ощущал свой вес и границы земли.

Можно быть пассивным, постигая истину.
Яркие поверхности вещей в наших глазах,
и красивые девушки судьбой обиженные,
и матери, и отцы, и дети на их руках.
Он был по его решению женат на этой земле,
чтобы показать страсть в своей судьбе.

Есть веская причина огородить землю,
по-собачьи немая преданность глаз,
там смерть, любовь, бесчестие внемлют,
её произвольные моменты в последний раз.
Нет, он не был отцом своей судьбы,
сила решения вышла из глубины.

Чтобы узнать что-то, надо решить чего нет,
где болезнь, где ты на этой земле.
Его вызов был представлен судьбе.
Отцу снились говорящие дубы, смотрящие в след.
Вещи, катастрофы, грехи и стихи
утверждали возможность истины.

Чего ещё ждать от судьбы,
когда он закончил видеть их там,
их образы были беспомощны
и выглядели решительно не по годам.
Его сиротство зияло вместо правды,
как счастливая условность его свадьбы.

Он видел себя глазами изгнанника судьбы,
без отца, от которого зависала суть правды.
Замок и корона совсем испарились.
Фонтан погрузился в глухую тишину,
в какое царство случайно превратилось,
карабкаясь по сломанным лестницам во тьму.

Они заточены в безбрежных пространствах,
в неопределенных путаницей мытарствах.
Они должны были перед этим рыдать
и должны были отдать то, что украли.
Даже акробаты ликуют и не могут летать,
бывшие жёны песни тихо пели в печали.

Теперь они часть искусства в недоумении
и в ссоре с собственной жизнью во времени.
Порядок в космическом пространстве,
внешний покой тех далеких событий,
в замешательстве, но в тесном братстве,
уступает место режиму кровопролитий.

Субатомные заливы против жизни и созидания,
с холодным взглядом их вечного молчания.
Где короли, разогнавшие все смуты,
бородатые боги, которые пасли просторы,
купцы, влившие в их жизнь золотые горы?
Где великие события и исторические маршруты?

Лавры и язык в безмолвии увядали,
нимфы и оракулы от людей убежали.
Отдаются эхом в их жизни жара и холод.
Они — совесть собственного замешательства,
превращают вдову молчания в голод,
в плачущие сироты просторного обстоятельства.

Титул упрёка есть доказательство того,
что тишина предполагает их жизнь.
Они теряются и только убегают от него,
от автора, запутавшегося во лжи.
Они есть случай нерождённых обещаний,
их присутствие требует страданий.
Флора жизни направляет события гражданства,
сквозь все безмолвия и все пространства.