Прометеида или песнь о Прометее

Прометеида
ИЛИ ПЕСНЬ О ПРОМЕТЕЕ


Сафаров Анар









Мыслильня
2026


Содержание


Часть первая. Огонь
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЕЧНОСТЬ
Часть третья. Дикая мудрость
Часть четвертая. Возвращение


Часть первая. Огонь

Глава 1.

Над горизонтом поднялся Гелиос прекрасный, златовласыми лучами осветил он всю долину, будя всех богов и богинь. Открыл глаза свои Прометей и дивился он прекрасной округой. 
— Славься великий Гелиос! Без света твоего не мог бы я узреть прекрасных нимф, что играют, пляшут и поют у озера снизу. Не мог бы я узреть скал могучих, что окружают меня... о Гелиос! Славься всегда! 
Но что-то страшное я видел! О, снова! Странное видение приходило ко мне. Словно избыточная долина… пресыщение светом… Закат, Рок, гроза, молния, водоворот пучины! О, силы Посейдона! Возмущение Хаоса, известие Хроноса… Нет, нет! Хронос сгинул... Но что же? 
И стала приближаться прекрасная, Афина, заря мудрости со златоблещущим шлемом и щитом к Прометею. 
И направила свое мягкое, тихое слово Афина Паллада: 
— Что тебя, Титан Великий, беспокоит? Я как подруга твоя, сразу почувствовала тоску сердца твоего. Неужто снова мрачное видение?... Выскажись: все я выслушаю. 
— О, Афина — говорил Прометей —  многочтимая, мудрости вестник. Снова мрачное видение явилось мне во сне. Но слишком туманно было оно, дабы мог я тебе сказать о нем: не берусь составлять я сужденье. Не беспокойся, Паллада. Глуп всякий, кто преждевременно накликивает беду. 
— Ты прав. Но даром прорицателя ты обладаешь! И каждое слово твое важно для богов. Ты помог нам одолеть Страшного Хроноса, за что ты чтим меж нами богами!... Куда ты держишь дальше путь? 
— Лишь вперед. Время нам не отведено. Вечность перед нами… К ней направлюсь. 
— Острословишь, ты Прометей. 
— Но скажи же теперь ты, станом изящная Афина, что нового в царстве Зевса? 
— Зевс творит по искусству Гефеста существ и животных — так он их прозвал. Тут и там бродить будут, наслаждаться светом Гелиоса, кормиться матерью Геей… 
— Неужто новых богов творит Зевс!? 
— О, нет! Они будут далеки от богов. Они будут смертны. Будут рождаться и жить, а после отведенного времени отправляться в царство Аида.
И тут подумал про себя Прометей: «Как же?… Неужели Зевс так жесток? Живые и бремя их смерть! Зевс так тщеславен! Неужели они всего лишь игрушки для него? И что же? 
— Зевс жесток Афина! 
— Есть в твоих словах правда. Но пойми: нет порядка без твердой руки. И прощай Прометей. 
Тут Прометей сел, дабы успокоиться, и воссозерцал. Он увидел далекие, игривые луга, деревья, что плясали под песнью ветра. Облака, что плавали над остроконечными скалами, пронзенные ими. Ах, чудесен свет! И благо даже смертному существу, что узрел его. 
Когда Прометей спустился со скал, он пошел через долину к океану. Много Прометей по пути рассуждал о своем видении, но никак не мог найти ему объяснение. Слишком роковое значение придавал он ему, и не верил сердцу своему. И смысл он искал, но не нашел его. 
Когда дошел он до скал у Океана, сел он там и узрел Закат. И так он говорил со своей Тенью: 
—Что беспокоит тебя, Титан? 
— Я пекусь за судьбу богов. В чем же суть? Неужто боги должны вечность лишь созерцать. 
— Нет, Прометей. Не только созерцать, но и созидать. 
— Но всякое ли созидание благо?  
— Нет! Всякое искусство может послужить на волю Афины или на волю Эриды. Бог — значит созидающий, и придающий смысл вещам. 
— О, вот оно! Но прав ли Зевс в своем отношении? 
— Бог, значит, быть выше. Не тебе ли это знать? 
— Но Судьба нам ставит укор, Тень моя. Она любит задавать острые вопросы. И ты знаешь дорогая, что у мудрого всегда есть неразгаданные загадки. Но да оставим. Ты меня успокоила.
И пришел Сон к Прометею и укрыл легким покрывалом его мысли — так на скалах почевал Прорицатель Титан. 

Глава 2.

Но не был дан спокойный сон Прометею: его преследовали страшные видения. Образы кружились во Сне, словно в безумной пляске: предстали перед Прометеем маленькие боги, что молили о пощаде, и чувствовал Прометей их боль; и беспомощными, холодными и глупыми казались они. И не мог спасти их Прометей от молний Зевса и пучины Посейдона… И встал он еще до восхода Гелиоса, и пошел по лесу, что находился сзади, чуть поодаль от скал.
Там сел Прометей, и не мог понять свое видение. Но почувствовала, Афина Паллада, находясь на Олимпе, груз души Прометея, и дивилась она в сердце своем его ноше. И озарила она своим светом всю округу и так говорила к нему: 
— К чему, Прометей остроумный, посреди ночи ты ходишь туда и сюда Сна не зная? Неужто опять страшное видение? 
— Да, Афина! Подруга мудрая! О, что я видел! Я видел маленьких богов, что гибли от Олимпийцев. Олимпийцы их истребляли. 
И поняла Афина о чем идет речь.
— Я должна тебе поведать о делах Зевса, ибо тебе виделось его искусство. 
— О чем речь… о, я угадываю! 
— Да, эти маленькие боги — искусство Зевса: он их вылепляет из материала Гефеста. Поутру я должна была найти тебя и сказать о важном деле: должны мы с тобою вселить в них дух и разум. Так, будут они жить и кормиться от Земли, матери Геи, и ходить под отцом Небом Ураном. 
— Неужто они будут равны богам? 
— О, Прометей! Зевс не…
— Не позволит своей гордыне создавать еще одних великих богов! Он боится свержения. Я угадываю твои слова, мудрая Афина.
— Они… 
— Они будут смертны.
— Да, Прометей. 
Разумные, смертные, осознающие свой рок, боящиеся грома и молнии, страдающие от голода, умирающие от царапины, горюющие от непонимания
И так говорил Прометей в сердце своем: 
О, вся картина предстала предо мной! «Понимаешь ли ты Зевс, что ты задумал! Но помнишь ли ты Прометей, что есть дар Жизни? Тут кроются противоречия…» 
— На то воля Зевса. У меня не хватит сил с ним спорить. 
Но все поняла Афина, о чем думал Прометей. И не могла возразить ничему, и не могла поддержать ничего. 
— До следующего утра, Прометей — сказала Афина и взмыла на Олимп.  
И остался один, и много еще о чем думал, и большой вопросительный знак остался висеть над головой его. 
Но пошел вниз вдоль по лесу Прометей к горам. И поднялся он к Софопос — своему любимому другу Водопаду, что жил в центре горы, и любил Софопос смотреть на луга, где играют нимфы и на Океан, где резвятся нереиды. И когда пришел к нему Прометей, Софопос так направил свое слово: 
— Я изливаюсь, ибо я переполнен! Так хочет воля моя. Но переполнено сердце твое печалью, и хочет воля твоя излить ее, но не может. Что же случилось Титан-провидец? 
— До сих пор я знал ответ на вопросительных знак своих видений. Но теперь… Ах! Слишком они роковые! Стоит ли мне верить?
— О, Прометей. Омойся моей очистительной влагой. 
Так Прометей встал под Водопад. И сказал Софопос Прометею: 
— Ты знаешь ответ. Но ты боишься его: ты прячешь и сам прячешься от него. Какая пляска! Я дам тебе совет: иди своим путем: ты должен дать волю страху!
Безумием заревело сердце Прометея, и хотело оно разорваться градом молний. Трепет, Неизбежность, Рок, Фатум предстали перед ним. Ибо знал тогда, что обратного пути не будет; ибо знал он, что все прежнее покинет его; о как же тяжело отпускать... Но вот близиться час отчуждения… 
В даль смотрел Прометей, и тоска по всему уходящему предстала перед ним, тоскою стал Океан, тоскою стало Небо-Уран и матерь Земля-Гея. Тоскою стали любимые горы Прометея, чудесные певучие, ныне спящие Нимфы; он стал скучать о том, что увидит еще завтра… Так тяжел дар прорицателя. И сказал Прометей Софопосу, взирая на Эфир: 
— Неудивителен ли космос!? Посмотри наверх! Бордовый, фиолетовый оттенок играют меж собою создавая небосвод! Пленительной силой звали они к себе! Живописной песней звучал космос, симфонией, что была крепче любого вина и слаще божественной амброзии. Какая же гармония! И меж ними великий Хаос! Тут и там, точечно раскиданы звезды! Звезды! Как вы одиноки! И каждую Ночь я хотел бы говорить с вами, но я не слышу вас. Но я способен слышать рев Космоса! Воистину, это Роковая песнь! Где-то там кроется ответ на вопрос о вечности. И сами боги боятся ответить на него… 
Поклонившись Софопосу, Прометей пошел дальше вдоль гор, и пронзал его свет Силены. Ночь смотрела на него своими большими глазами, и в думе провел время Прометей. И увидел он еще одно, новое видение: Орла высоко в небе, что схватил огромную овцу, и клюв был его в крови. 
— Дурной знак! — Подумал Прометей. Крови хочет Зевс! 
В лесу раздавалась совиная песнь, и Прометей приветствовал мудрых птиц! Но не заподозрил он то, что среди них притаилась Афина, и наблюдала она за путем Прометея. 
И так думал про себя еще Прометей, и вот что видел он — вот что служило ему утверждением, светом во тьме, просветлением в грозу: могучий знак явился ему: льва, что рождается; но еще более видел льва уже повзрослевшим, оберегающим свои территории; и следующим, еще одним видением стало: как льва обнимают дети, играют с его большой гривой, а он спокойно обнимает их своими большими лапами. Могучим, добрым знаком стало это для Прометея и он стал смеяться в душе, и смех его был словно бурный, танцующий поток.
Захваченный своими видениями Прометей не заметил как его уже приветствовал друг Неба Гелиос. И вновь преобразилась Афина и приняла свой первозданный облик и стала приближаться к Прометею светом озаряясь. И когда она пред ним предстала, увидела она, что Прометей лежал у титанического камня, подобному ему самому,  погруженный взором в глубокую даль видений известных ему самому — над символом льва раздумывал Прометей. Но прервала его думу Афина и так говорила: 
— Нам пора могучий Титан. Отец Зевс ждет нас.


Глава 3.

Прометей лучезарно обратил свой взгляд на Афину, кивнул, медленно встал и отправились Прометей и Афина по божественному Небу к Олимп, дому богов. Вихреносным был Ветер на космической высоте: тут и там встречался им Зефир, что танцевал с Эвром. И выше скал, что пронзали Небо поднялись они и предстала высшая из высших гор: обледеневшая, холодная долина богов. Гора, впитывающая вселенский воздух, что был сравним с амброзией; — гора вся была одета снегом; терпким, крепким сладостным эфиром окруженная. — А звезды! О воистину! Если прислушаться можно услышать их разговор. Так достигли они лучезарных врат. Богатая роспись была на вратах: тут и там сюжет угадывал Прометей. Свержение Хроноса, освобождение Богов, рождение Кипариды, сражение Богов с Титанами… Как только врата отворились, чудесный зал открылся взору Прометею, весь покрытый ослепляющим мрамором и золотом. Так вошел Прометей в златое поместье, и предстал перед ним широкий коридор с множеством дверей слева и справа. Рядом с каждой дверью красовались росписи и величественные статуи, а на самих дверях были изображены боги. Чуть пройдя вперед, в самом центре всего Олимпа находился тронный зал: в нем-то и восседали боги, ведя долгие беседы. Каждому богу тут отведено свое чудноукрашенное кресло. Но самое великолепное кресло, что было в средине, принадлежало Зевсу; второе по красоте — его жене Гере. Кресла богов остальных находились по сторонам, но так же были они чудесно златоблещущи . 
Когда Прометей зашел в центральный зал, – в зал, где пили боги Нектарный сок и Вино — поочередно приветствовали они Титана: Аполлон златокудрый на лире игравший; Кипарида, красивейшая среди всех ныне живущих; Арес, что Вино кроваво-красное задумчиво глотал; и Гефест, искуснейший среди всех богов: он говорил с Зевсом. И Зевс как увидел Прометея, встал и приветствовал Титана с такими словами:
— Здравствуй, великий Титан, многовидящий и многознающий! Рад видеть! Все, мы боги, всегда рады тебя видеть! И я воистину удивляюсь: почему ты редко нас навещаешь? Ибо это и твой дом тоже. Я думаю Афина рассказа почему я тебя позвал. Новым искусством я занимаюсь, и нужны мне мудрейшие боги, что могли бы наполнить мое творение разумом. 
И так думал про себя Прометей: великий дар живущему — разум, но и великое проклятье. Не могу ли я отказаться? Но тогда они останутся безрассудны! Они будут ходить и мычать и не понимать радости жизни! Но если они будут разумны, то познают и все самое страшное горе! О, это выбор без выбора! Но вспомнил Прометей детей Льва, и так про себя он еще сказал: но должно всякое живое жить, и ощущать жизнь, поэтому я говорю «да». 
И вот Зевс провел Афину и Прометея, дабы те вселили разум в существ. И когда Прометей увидел их, он сказал в душе своей: они словно маленькие боги! Тогда же приступили они к делу. Беря каждого, вселяла сначала Афина разумность, а Прометей — осознанность. Так прошел еще один круг Гелиоса, прежде чем смогли они сказать: дело сделано.
После этого Зевс осмотрел работу мастеров и вырвалось из уст его: 
— О чудно! И вижу я их глаза вразумленными и осознанными. Ваша работа окончена. Друг Прометей и любимая Паллада! Пройдем-те же! Выпейте чудных Амброзий и отдохните сколько вашей душе угодно, ибо велик ваш труд. 
Но Прометей в час отдыха не отдыхал, ибо дума сложная в него влетела. Так он думал: 
— Существа эти совсем будут глупы! Им нужен тот, кто будет их учить миру и жизни. О, я уже нахожу себя львом. Я знаю, кто был символом ребенка! Я буду к ним говорить и я буду их учить. Ибо жестоки к ним будут Судьба и Рок! Ибо жестоки боги! Я знаю их волю! Всякий господин, дабы себя утвердить, будет пронизывать своей силою всякого подчиняющего… Но не только Рок, но и Мудрость, и Жизнь предстанут перед ними. И узнают они горечь и сладость жизни. Но не так как боги будут жить они. Будут смотреть они вверх с великой надеждой, с мечтами и мыслями о всем самом прекрасном, но преследуемые неотвратимой бестией: смертью — и назовутся они некогда людьми (т.е, смотрящими вверх).
Был Прометей пять дней на Олимпе, ибо один день отдыхал Зевс, а все остальные дни он расселял животных и людей то тут, то там.
Спустя еще один день, Прометей настроил сердце свое на обучение людей. Но в ту же ночь увидел он сон: ужаснейший, безобразный сон, в котором дух Титана словно спустился ниже Тартара. И видео он крики, что повторялись раз за разом, от безумной боли выкрикивал их кто-то, и стало загадкой это для Прометея. И так он думал:
— Но неужели это крики людей? О нет, этот голос я слышал слишком часто… О, путь странника, о Рок, Судьба идущего! И еще должен я много выстрадать — так говорит ко мне мой Сон. Но что же я должен еще сделать? И сердце мое готово, ибо рычит и отвоевывает уже оно место для людей. 
И наконец снизошел Прометей с Олимпа к Матери-Геи, и пошел он вдоль луга, и предстало взору его нечто страшное: животные, что сражаются, и дерут друг другу глотки. И вот еще что смутно и быстро, словно молния, думал про себя Прометей:
— Неужели нужна жестокость в мире? На что животным смерть другого? Но я угадываю! О, это закон сущего! Ибо даже боги убивают друг друга! Боги похожи на животных, о, Афина! И видишь ты ли это? И воистину они животные, ибо жизнь им присуща, но не так как богам: жизнь весит у них на ниточках мойр — и как их легко оборвать — я это вижу!
Когда Прометей перешел горы, он увидел животных, что спали укрытые одеялом Сна. И сказал себе еще так:
— И есть на земле место, куда Арес не добрался. И радость в моем сердце, ибо они блаженствуют как боги.
Искал людей Прометей, и пробрался в сердце Эллады, где встретил он их. Множество, большое множество было из людского рода, и прятались они возле большой пещеры. Но когда узрели они великого Титана, склонились они перед ним, и сильно стали дрожать от страха. И понял Прометей, что не знают они ни языка, источника всех рассуждений, ни слов надобных для общенья. И начал обучать их, но все без удачно: написал он буквы на большой дощечки и стал проговаривать их, но люди боялись. И тогда мысль поймал на ветру Прометей: он принесет людям дар, в знак доверия. Так в дар он избрал принести Нектар, ибо знал уже закон смертных Прометей: на голод обречены они; но еще божественные Амброзии подарит он людям, дабы стали добры и веселы. Так, достал он Амброзии с Нектаром: попросил принести подруге сердца своего — Афину Палладу. Все чудно устроил Титан для людей. И насыщались они божественным Нектаром и Амброзией. И дал людям силу Нектар, а Амброзии веселость — и стали они кланяться в знак благодарности Прометею. Получил их внимание и доверие Прометей — вновь начал учить их с помощью дощечки с буквами и звуками. Так учил их Прометей десять дней, и наконец, познали они язык.


Глава 4.

На следующий день еще один урок решил преподнести людям. И так обратился теперь к ним с новым намерением: учить людей строить и создавать; созидающими должны стать теперь люди. И когда пришел Прометей и люди его приветствовали, так направил слова, словно стрелы:
— Люди! Живете вы, но лишь поджимаетесь: вы не знаете еще что такое жилище.
Берете, но не используете — не научились вы еще приспособлять.
Но что есть разум, как не орудие созидания? В вас есть высшая надежда — это ваш разум.
 Люди, так я вас учу: разум — орудие созидателя и вы должны стать созидателями.
И припомните мои слова: разум вас обогатит, если вы правильно будете им распоряжаться.
Итак люди: теперь учитесь вместе со мной созиданию.
 — Так говорил к людям Прометей, и учил, далее, их преображать вещи: соединять вещи и так получать орудия; соединять предметы из разных материалов и так получать стены и крышу. Два дня еще учил он людей созидать и спустя два дня стали впервые они созидающими. 
На следующий день Прометей решил удалиться, дабы люди учились сами. Везде Прометей видел чудные творения Зевса и дивился какие формы Зевс придумал. Но после трех дней, он заподозрил в сердце своем неладное, и увидел он новое прорицание: холодными, голодными, дрожащими от страха увидел он львят; и увидел он, как словно Цербер напал на них в кромешной тьме. И молнией направился Прометей к людям перебираясь через горы, и наконец, когда он их увидел, предстали они ему без сил. Истощенными и голодными видел он людей. Словно выстрел Аполлона пронзил сердце Прометея, когда он увидел мертвых людей и разрушенные дома. 
И так думал в сердце:
— Неужели гибель я принес на их род! И вот они страдают! Разум я им подарил, но вот результаты — они страдают ужаснее всякого живого! Нет! Нет! Разум станет для них высшим благом и узрят они светлые дни, освещенные лучами Гелиоса! О луч Гелиоса! Ты бы мог избавить их от страха…
Тогда же, люди страдающие сердцем, подошли к Прометею, горько плакали они, -– много страданий претерпело человеческое племя. И взирали они с надеждой на Прометея. Прометей же, сидел на коленях и глубоко думал про себя. И поймал наконец он шуструю птицу-мысль: и в самом деле, не похожую ни на одну поймал он птицу-мысль: безумной та была, дикой как Сатир, необузданной как ураган... И так еще сказал Титан про себя:
— О, что за дикая мудрость меня посетила! И понял Прометей, что спасет людей от опасных животных, холода и голода: божественный огонь, яркий словно Гелиос, свет и проводник в кромешной, страшной тьме. И будет священный огонь другом и соратником людей во веки вечные — так к нему говорила его дикая птица-мысль!
Прометей отправился к горам, дабы ловить лучшие думы. И видел он отливы и приливы Океана, и полет Гелиоса, и играющих вдали Нереид. И знал Прорицатель, где гнездиться мудрость Паллады. Когда Прометей продумывал план о том, как достать огонь, пред ним предстала Афина и угадала она мысль друга Прометея. И направила к нему свое крылатое слово:
—  Титан, то, что ты замыслил — будет строгим взором и страшной карой Зевса преследовано. Отец тебе не простит…
— Но кто есть Зевс, дабы мне указывать? Я Титан — и одному мне доступны прорицания. О, Афина! Мне есть, что сказать Зевсу! 
— Прометей! Неужели провидец не предвидит свой тяжелый рок? Молнии и гром будут преследовать тебя!
— Мудрая моя звезда! Рассуди-ка! Что делает в сущности Зевс: создает беззащитных и обрекает их на погибель. И не смеется ли он на Олимпе над их гибелью… Подобно тому, как до сих пор он кичится победой над Титанами… И вот еще что припомни: люди - разумны, они маленькие боги. Они ощущают гибель, чувствуют страдания, и во всем они глубже, нежели животные. Их душа охватывает гораздо более, нежели «момент». Неужели только я предчувствую?
— Царство Зевса навек должно остаться: непреходящее, божественное — оно должно быть всегда! Мы заточили Хроноса. Как допустит Зевс преходящность и становление? И люди бы становились — этого боится Зевс. Всякого развивающегося боится Зевс.
— Закостенел твой отец. Воистину! Обморозился на леденящей горе громовержец, и не знает, что есть тепло и огонь — вестники становления. 
— Как по иному? Ибо знаешь ты, что если бы правил Хронос, он бы все пожрал.
— Но что есть жизнь, как не становление? Посмотри Афина: Гея порождает порождает плоды — в этом ее жизнь. Посмотри Афина: Посейдон — повелитель моря — в этом его жизнь; но что есть вода как не вечное движение? И еще посмотри Афина: мысль хотя и кажется непреходящей, но сколько мудрости сменяется за один круг Гелиоса?  И сам Гелиос разве не есть становление и переход от Ночи в День и ото Дня в Ночь? 
Но мертво это становление! Зевс убил становление! Становление должно быть рядом с развитием и прехождением. Ибо всякое развивающее нечто уничтожает — оно должно порождать новое. Но не таков ли закон первозданного Хаоса? 
О, посмотри и вникни, ты мудрая: если бы Хаос был становлением без развития дышала бы ты сейчас? И пил бы Нектар и Вино Зевс, если бы Хаос вечно порождал одно и то же? Но Зевс решил по иному.
О, воистину! Зевс великий тиран! Все преходяще было в мире! Но царство свое он объявил незыблемым! 
— Я не буду спорить с тобой! Ибо я, Афина — дочь Зевса, и его закон - мой закон. Непреходящей мне кажется всякая мысль. 
И не непреходяща ли мысль о божественном? И мысль сама, следовательно, божественна. Но я не буду мешать тебе, ибо я подруга всякого становления.
И тяжела природа Мудрости! Непреходяща может быть мудрость, но мыслимо ли то, что мысль может преходить? Вполне!
— Афина! Твоя природа бесконечно двоится! Поэтому даже мудрейшие из богов говорят: «все непреходяще, ибо так я мыслю». На распутье ты стоишь — таков твой рок! Но вот куда мысль направить ты, о мудрейшая среди богов:
Если люди разумны не изобретут ли они новые мудрости — такие мудрости, что не снились и богам?
И не смеялась Афина, ибо знала силу разума. И разум в людях от Прометея и Афины. И словно нежный, тихий водопад изливался — так говорила она:
— Прометей, воистину! Сколько мудрости еще неизреченно! В этом люди наши соратники. 
— Но не поможешь ли мне ты? Ибо я учитель людей и учителям нужна помощь!
Эвр блуждал рядом, и лишь он нарушал тишину, до тех пор пока не приняла решение Афина. И рекла наконец:
— Я знаю, Прометей, что ты задумал. Я отвлеку Гефеста. Ты же бери огонь в божественной кузнице. Ради мудрости я пойду на этот шаг.
Так, встал Прометей, и дивился красоте земного края. После того, как осмотрел он всю окрестность, сжал он руки и сказал:
— Последнее осталось приготовление. 
Найдя стебель тростника, спрятал он его за пурпурным хитоном и отправился на Олимп вместе с Афиной.


Глава 5.


Когда достиг Прометей Олимп первым же делом пошел он в кузницу, что принадлежала искуснейшему из богов — Гефесту. И приветствовали они друг друга, и Гефест молвил слово другу:
— О, великий Титан! Что наплели Мойры? Как рад тебя снова видеть! Друг Прометей, почему я вижу тебя со строгим взглядом? Говори, ничего не утаивай.
— Я пришел сообщить весть, дорогой, старинный, созидательный мой друг. В царственном зале Афины случилось беда: искусные творения, что дитя рук твоих — что разливает святые Амброзии сломался, и не может богиня насладиться питьем богов. — Афина попросила позвать тебя, друг мой.
— А где же она сама?
— Удерживает чудо-устройство, дабы не ухудшились наши дела.
И взял Гефест свои златоблещущие инструменты и направились они в комнату Афины. Когда Гефест зашел и принялся за починку, Прометей божественным рывком, ловким движением, словно Гермес, вернулся в кузницу, и положил божественный огонь в тростник. Так, летя словно мысль, легким и бесшумным движением покинул Олимп и устремился он к людям.
Когда же предстал пред людьми Прометей, увидел он их еще более уставшими, бессильными, но гордостью билось сердце Прометея, ибо рад был он, что они устояли до его прихода. И могущественно, словно стрелял из лука Аполлона рек он:
— Люди! Я вижу вам трудно! Но трудность — необходимость всякого рода. Кто не преодолевает, того преодолевают.
Я принес вам божественный дар! Он будет верным спутником вашему роду. О, воистину! Разум и огонь — великие инструменты созидающего.
И вижу уже я ваше будущее — сквозь молнии и гром вы протопчите себе тропу.
Сквозь молнии и гром проберетесь к звездам. Вам не будет помехой даже могучее Небо.
И высшую надежду свою вы обретете — главное: не сгибайте колен. И помните: сердце друг разума, но будет казаться вам, что они вечные враги.
— Вот друзья — и тут достал из тростника Прометей божественный огонь — огонь! Огонь символ становления.
Он всеуничтожающ; но он дышит и живет, и его жизнь послужит вашей жизни.
Слушайте люди! Так я учу: огонь — символ становления и должны вы вместе с ним еще стать. Вы должны еще стать людьми!
Огонь — символ созидающего, о люди, на этом символе будет выжжен ваш род.
Огонь — символ звезды: и будут мудрейшие из вас гореть как звезды. И будут мудрейшие говорить о звездах и об огне!
Огонь — вечный символ преходящего. И должны вы еще уйти, чтобы находили в вас себя ваши внуки.
Огонь — ваш источник жизни. Он будет кормить вас прямо со своих горячих рук.
Итак люди, первый урок начнется прямо сейчас! 
Так начал учить добывать и готовить пищу Прометей.

Глава 6.

Один день Прометей людей учил добывать и готовить пищу. Так учил он: дабы нечто есть, это нужно добыть. Но дабы добыть — на это нужно искусство Артемиды. Лук и стрелы — великие орудия показал он людям и охотились они на быков тучных, живущих на лугах. Так, стреляя то в одного быка, то в другого учил он добывать себе пищу. Искусством охоты прозвал он все действо. А после на великом огне учил Прометей жарить тучных быков. Так довольствовались люди пищею и набирались сил они, и радовались новым они искусствам. 
И учил еще силе огня Прометей, так учил он:
— Великая стена и оберег от диких сил есть огонь. Да будет он указателем вам во тьме!
Но в великий Океан начал нисходить Гелиос, и наступила могучая Ночь, и все стали почевать в довольстве, пока вспышки грома и молнии не потревожили все живое. И понял Прометей, что Зевс все прознал.
Тогда Прометей встал и сказал заключительное свое слово к людям:
— Люди! Гром и молния — действо Зевса — могучая и великая сила: не совладать вам смертным. Но он ваш прародитель — я хочу чтобы вы знали правду. И бойтесь его — он не будет милостив. 
О, час мой пришел!
Час мой пришел и я был к нему готов. 
Час мой пришел, люди и вот должны вы продолжать учиться так, как я вас учил. 
И ваш час пришел, когда вы должны еще научиться преодолевать: преодолевать страх пред богами и даже преодолевать самих богов.
И я предвижу, воистину: многие из вас будут говорить: мы не ровня богам. Но разум ваш от богов!
И вот он — час, когда я вас оставляю. Должны вы остаться с собой. И берегите силу огня знаменательного, ибо Зевс будет вам врагом во власти за огонь.
Так Прометей удалился от людей и пошел в горы. Но то тут то там ревел могучий Зефир — его музой в Ночи стал Гром, и воистину страшную песнь воспевал Зефир! И молнии пытались пронзить Прометея, но он уклонялся среди могучих скал, и наконец, дошел он к долине гор и встал он у скалистого обрыва. И открывался ему вид на древнего Титана, отца из отцов всех богов — Океана. Страшной пучиной казался он в эту ночь, и вдали еще виделись гром и молния, и так наконец решился сказал Прометей:
— О, Зевс! Не боюсь свиста твоих молний. Они музыка для моих ушей! Мне смешна твоя сила!
Но пронзила Титана шустрая и звучная, могучая вспышка силы Зевеса и сбился с ног Титан.
Когда же он очутился, поднял он голову свою, и увидел Титан – словно мысль пробегала – свет и блеск на Небе. Это был Гермес быстроногий — посланник отца Зевса. И острое слово направил Гермес к Прометею:
— Ты оказался проворней, чем я думал, Титан. И назовешься теперь ты Титаном глупости! И дивлюсь я, как ты стал другом Афины! Немыслимо мне это! О, глупец! Твой роковой час пришел. Тут я, дабы известить волю отца небес Зевса. Вот весть от отца-громовержца:
Во веки вечные будешь ты забыт. В Забвение отправишься ты — ниже Тартара путь уготован тебе. 
О, незавидна судьба глупца! Но хвала тебе, Титан — твоя глупость шустра и храбра! 
— Нет, Гермес, тут вы просчитались — ответил Титан. — Не свергнет меня Зевс в пучину пучин, ибо знаю я, что грозит ему! Знаю я, как закончится его царствование. И если желает твой отец знать, да не свергнет меня во веки веков в страшное Забвение. Но вот еще — внимателен будь к словами моим: скоро будет падение Олимпа, скоро будет закат Зевса — о, берегись Бог грома! Но только я знаю, как это остановить! Передай это своему царю.
Тогда вернулся в Олимп Гермес и все слова Прометея передал Зевсу. Но и новую весть заложил громовержец в ум Гермеса.
И вспышкой — не минуло и мгновенья — как прибыл скользя по небу Гермес быстроногий к Титану Прометею и направил к нему свое острое слово:
— Слушай теперь, Прометей — новое слово от Зевса. И не завидна твоя судьба: к скале прикован ты будешь божественными цепями Гефеста, и сам Гефест мощнорукий прикует тебя. А после, будет день изо дня клевать твое брюхо Орел — друг Зевса;  до тех пор, пока не скажешь ты судьбу царства Зевса-отца. 
И готов уже был к своей судьбе Прометей, и так говорил в сердце своем:
Хитростью избег я Забвения. — Но нет мне покоя во всех веках. — И день сменится днем во след Гелиоса и боль, что снится даже теням в царстве Аида я претерплю тысячи раз! Таков мой рок!
Когда же сошел с Олимпа Гефест, такое слово направил он к своему давнему другу:
— Друг мой Титан-Прорицатель, мудрейший среди всех живущий и равный лишь в этом Афине — не ожидал я трюка, что жду я лишь от Гермеса хитроумного, шустрейшего среди богов. Скажи мне: то, ради чего нанес ты вред отцу богов Зевсу — ради жалких смертных — я недоумеваю: почему и как? — это не складывается никак в моем уме! Скажи мне, Прометей: почему?
— Если ты не понял это из действий моих, то не поймешь со слов моих — с суровым взглядом, смотря исподлобья ответил могучий Титан.
— О, прости мой древний друг! Но должен я заковать тебя к этой скале — на то воля Зевса, отца богов.
— Делай, что должно Гефест — суровым и горделивым взглядом отвечал ему Прометей.
Так приковали Прометея к скале. С твердым сердцем стоял он и смотрел на Гефест и Гермеса, что надевали божественные и крепкие цепи, что создал искусный Гефест.
После того, как приковал Гефест Прометея смелого, так обратился созидатель Гефест к древнему Титану:
— О, прости мой друг! И желаю я тебе примирения с Зевсом, самым могучим из богов и жду я возвращения всего благого. 
Но суров и непреклонен был взор Прометея, и молчал тогда Титан, не отвечая богу.
— Прощай — напоследок сказал Гефест и словно скользя по воздуху оставили Гефест и Гермес Прометея одного — одного с могучим Океаном и великим Небом.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЕЧНОСТЬ

Глава 1.

На утро прилетел Орел — посланник Зевса и без промедления вцепился он острым клювом в ребра Прометея. И оборонил волну крика Титан, эхо которого достигло Олимпа и возрадовался в душе своей отец богов. И целый день вгрызался в плоть Орел и лишь поздним вечером, вместе с уходящим часом Гелиоса улетел он. Тогда наступил самый тихий час для Титана…
И следующий день повторялся и та же участь ждала Прометея: прогрызал внутренности Титана Орел, замедляя время. Час казался бесконечным, но сменялся он следующим часом, в котором была та же боль, и наступал, наконец, час, когда улетал Орел. 
Но на следующий день Орел стал говорить к Прометею, и голос его был гордым, но смелым, и слова его были не менее остры, чем его клюв:
— Сдайся Прометей! Ибо боль твоя участь. Вековечная участь! Скажи провидение Зевсу, освободись от мук, избавь себя от тяжкого груза! О, ты то еще вьючное животное, раз несешь его на себе. У нас впереди вечность, но не вытерпишь ты со мною вечности! Вспомни людей Титан-провидец. Как же они без тебя сейчас страдают… Ах!
Так говорил к Прометею Орел пытаясь согнуть его волю. И продолжил Орел впиваться в плоть Титана. Но не сгибалось сердце Прометея, и как пришел самый тихий час, час в котором заживали его раны и в котором начал погружаться в божественные воды Гелиос — так говорил Прометей в сердце своем:
— Закат сердца! Что есть боль! И воистину: она делает меня ближе к смертным. И придется мне бороться с чувством истерзанная, ибо не сдамся я  Громовержцу. 
О, боль — ты мое терпение!
О, боль — ты будешь сопровождать мой полдень! Да боль, ты моя теперь верная спутница.
Даже меня — вестника огня — пленил коварный паук непреходящности, но будет боль теперь новым символом жизни.
И чем сильнее будешь ты, тем большим доказательством моей жизни ты будешь. 
Воистину: люди живее, чем всякий бог!
О, боль! Ты послужишь моей радости каждому моменту, ибо из-за тебя буду я сгорать от нетерпения пред спокойствием.
И стало разрываться сердце океаниды, матери Прометея, и не могла она больше выдержать криков сына своего. И решила она пойти к Титану, дабы уговорить его прекратить свои страдания.
Из пучины Океана поднялась она станом изящная, лицом сравнимая с Кипаридой, пышноволосая, кудри цветом злата... И поднялась она на гребне волны к сыну на остроконечную скалу, когда уж погружался Гелиос в божественные воды, и когда отдыхал уже Прометей.
И предстала Климена пред сыном и сын — Титан-Провидец увидав ее обрадовался в сердце своем.
— О,  матерь — воскликнул Прометей, и слеза непроизвольно выбежала из очей. 
— Прометей, Титан сын мой! — Я не могу слушать больше твои крики! Здесь я, дабы их прекратить. Но нет! Я знаю, что в уме твоем многовидящем, но не разбить оковы я пришла, а попросить тебя примириться с отцом всех богов. Ни к чему тебе вражда и никому в Олимпе она не полезна. 
Но суровым взглядом стал смотреть Титан на мать. И стало трещать его сердце. 
— Нет, мать моя. Просьбу твою не исполню я — твердо сказал Прометей. Я буду лучше вечность прикован, нежели склонюсь пред Зевсом. Обидное слово ты мне принесла. Знаешь ль ты произошедшее? И не пойму я безразличие богов — настолько глупы боги?
— Не мне судить богов, о тебе пекусь лишь я. Но и ты позаботься обо мне, ибо кровью обливается сердце мое. Примирись, и да будет мир среди богов!
— Нет, мать. Мир будет тогда меж нами, когда вместе по Небу начнут ходить Селена и Гелиос. Свое слово сказал я. И предвижу я: на этом будет наш разговор окончен.
С печальным взором, болящей душой укрытая волной, ушла она в Океан оставив одного своего сына.

Глава 2.

Словно пронзенный острым мечом думал Прометей про себя и так взывал к Океану:
— Ты древнейший Титан, прародитель океан — что одного рода со мной!
Но неужели ты не видишь!? Ах, Титан! И ты предан пучине забвения!
Посмотри на себя — устали твои воды и недвижим твой дух!
И вот еще что вижу я океан: ты стал конем для колесницы Зевса!
Ты словно старый жеребец бушуешь тогда, когда позволяет тебе Зевс или его брат Посейдон.
О, воистину! Ты старейший среди рабов! 
Но я еще вижу, что бурлят твои воды — есть в них признак становления. И есть в тебе еще огонь, древнейший Титан…
Но молчал древний Титан и ничего не ответил Прометею, лишь ревела могучая пучина…
И пурпурно-розовое Небо, прекраснейшее и изящнейшее начало убывать, и с каждым шагом была ближе Ночь.
И спокойной мелодией, словно арфа Аполлона приблизился голос мудрой Афины:
— Ужасна твоя участь, Титан! Но видел ты свой рок, и все же, склонившись пошел ты на поводу Мойр.
— Много думал я о Мойрах — сказал Прометей — и вот какое рассуждение я для тебя приготовил:
Видела ли ты Мойр? Насколько Судьба соткана? И не определяется ли она на танцах случая?  О, мудрая, все свои мысли мне скажи.
— Прометей, сам подумай: если бы была судьба призраком в умах богов, видел бы ты в таком случае божественные видения?
...Но и верно: Мойр никто не видел.
— Подруга! Почему же видения должны быть связаны с тем, что предопределено? Они могут говорить мне о тех случаях, что вытекают из нынешних дел. Это не довод в пользу провидения.
— Разумно — ответила Афина.
— И роком я зову всякую свою судьбу, что я сам себе наплел. И ни о чем не жалею! 
О, жалеть - это жалкое слово! Избавьте меня от вины и угрызений. Того, кого грызет Память — рано или поздно сгрызает и совесть.
Вот мое новое слово: всякий создает свою судьбу сам! Отныне я избавляюсь от слово «уготовлено», отныне я говорю: «я владыка случая».
И есть те, кто повелевает и тот, кому повелевают. И будет моя Судьба мне повелеваться. Но я знаю, есть бесхребетные, покинутые силою боги, что будут повиноваться Судьбе. И будут они говорить: «за что мне это!», но я буду теперь говорить: «я так хотел, и так оно и есть».
Вдаль кристально-чистым взором, леденящим спокойствием посмотрела Афина, и долго думала она внутри себя. И наконец, сказала она Прометею иную мысль:
— Прометей, я не смогу тебе помочь. Я не предам своего отца. Однако, я не предам и тебя — старейший и мудрейший мой друг… Я буду рядом с сердцем и разумом твоим. 
— Я рад слышать, бесподобная богиня. Но оставь меня… Я слишком соскучился по тишине, и мне скоро предстоит еще одно преодоление. Одно из мучительнейших.
И поняла сердце друга своего Афина, и исчезла богиня в сумраке Ночи, и слышна была во след ей совиная песнь.


Глава 3.


Одно из многих преодолений предстояло пред Прометеем. И одно из них стало для него особенно тяжким.
И вот как говорил великий Титан о своем преодолении:
— Должен я преодолеть боль — эту спутницу мою на многие годы. Перешагнуть я должен, ибо она на мне, словно возница: не могу я мыслить, и все собою занимает боль. 
И пробыл один еще тридцать три года Прометей, и все эти тридцать три года он преодолевал. С каждым днем становился его дух все тверже, а день незыблимей. Забыли боги Прометея, и видел он все три года один и тот же пейзаж. Забвению все же предал Зевс Прометея, но Забвению осознанному. И вот настал день, когда он сказал орлу:
— Мне щекотно пес! Давай еще!
И настолько Прометей преодолел боль, что из уст его не вылетали больше божественные крики. И позволяли ему теперь силы рассуждать, и не мог больше Орел причинить страдание Титану.
— Да Орел — продолжил Титан — теперь я выше тебя, теперь ты для меня повод посмеяться.
Но Орел лишь ждал, пировал и острым взором наблюдал за Титаном.
И в один из дней так еще рассуждал Прометей:
— Орел, ты один посещаешь меня столько времени… Но не друзья ли мы еще? И если ты один посещаешь меня так долго, то слушай меня внимательно: к тебе направлю я все свои думы, Орел:
— Что есть бог? И есть ли бог всех богов? Не думал ты так еще?
О Орел! Твой хозяин один из тысячи богов? Не жаль ли тебе повиноваться?
Я угадываю: ты великий раб! Ты раб рабов! И жрешь ты меня, ибо боишься!
Но умолк Прометей на мгновенья, ибо раздумывал.
Тут же продолжил:
— Что есть бог?  — игрушка, созданная Титанами.
Что есть Титан? — игрушка первозданной Тьмы, старейшего и могущественейшего среди существующих — первородного Хаоса.
Что есть Хаос? — произвол вечности, безграничное бытие в безграничном.
Что есть вечность? — Ах, вечность!
Загадкой для меня всегда была вечность, циклопических размеров вопросом. Но то может сказать об этом великий провидец? Ха-ха! — Вот я уже смеюсь себе в лицо.
Но что есть Зевс? Игрушка в руках случая, погремушка вечности.
И ответил Орел гордым голосом, отвлекаясь от пирования:
— А ты разве не игрушка, Прометей? Что ты скажешь Прометей о вечности? Твои слова о вечности пустое излияние.
И продолжил он терзать кожу Титана, но оставался тот неприступным.
Наступил вечер — время отдыха для сильного духом Титана.
И сказал он тогда же:
— Вечер и Гелиос — только для меня ли вы застыли во времени? Ваш ход один и тот же каждый день.
О, вечерний холод Эола! Ты как горячий ожог для моих ран! Но сладостно мне, о сладостно мне!
И уснул, заживая раны, Прометей.
Утром разбудил его страшный Орлиный рев, и мощный взмах крыла. Без промедления вцепился в ребра Титана Орел, и ужаснулся нутром Прометей, ибо утащил его коварный укус из лап Сна.
И так говорил к Орлу Прометей:
— Пес! Не устал ли ты прилетать и улетать по зову?
Знаешь ли ты слово «свобода»?
Свобода — значит «быть с собой»…
И прервал Прометея Орел…
— Ха-ха-ха-ха! — грубо и безумно смеялся Орел.
— Мне что-то говорит о свободе Титан в оковах? — направил острое как копье слово.
— «Быть собой» — ха-ха-ха!
И Прометей ему отвечал:
— Но свободен ли тот, кто всю волю свою отдает другому и делает лишь то, что говорят ему другие?
Слушай же, что я пытаюсь до тебя донести!
Я более свободен чем ты, ибо воля моя отдана мне целиком.
И насколько твоя воля — твоя воля? Ты свободен летать, но насколько свободен твой полет?
И умолк Орел и даже голод у него пропал на время. И посмотрел он вдаль небесного пути Гелиоса.
И Прометей продолжил, нанося удар своим словом:
— И посмотри на птиц в лесу: они смертны, но они летят туда, куда хотят!
Ты же не только Зевсов раб, но ты и мой раб! И ты больший раб, ибо я не повинуюсь.
И ты прикован к этой скале так же, как и я! И ты прикован настолько же, насколько прикован я…
Так прошел тот день, и так проходило множество дней. Множество следующих дней Прометей прикованный молчал и думал про себя и лишь изредка он обращал речь свою к Орлу. И оставили его боги, и был он словно предан живому Забвению. 

Глава 4.

Так проходил день за днем. И прошли так еще тридцать тысяч лет. И поник в душе своей Прометей, и был он уже полуразумным, полупамятным и казалось ему, что пробыл он на этой скале уже целую вечность. И так сказал Прометей Орлу, когда Гелиос был ровно над их головами:
— День замкнулся — Я проживал этот день, я чувствовал одну и ту же боль уже сотни тысяч раз! И уже кажется, что так было всегда. Но не было ли так всегда? Что есть всегда? 
Прометей устремил свой взор на незыблемую даль Океана, куда он смотрел уже тысячи раз; и вой пучины, и веяние Эвра —  все это было ему глубоко знакомым. Его взор был такой же, что предыдущий; мгновение опровергало предыдущее мгновение и каждое, казалось, уже было. И увидел Титан себя со стороны, проживающего всю свою жизнь еще безграничное количество раз. 
— Всегда — продолжил Прометей — готов ли ты Титан сказать: так было всегда? 
Воистину: если есть всегда — но мы зовем ее вечностью — то я рождался безграничное количество раз… Но я бессмертен, как я мог снова родиться? — долго крутился этот вопрос в голове Прометея, долго блуждал его взор по Небу ловля птицу-мысль — и ответил он наконец: 
Следовательно, я смертен!
И было время когда меня не было! И будет время, когда меня не будет! Так безгранична вечность даже для бессмертного Титана! 
И словно проснулся от долгого сна Прометей.
О, вечность! — продолжил Титан.
И всякое мгновение уже было бесчисленное количество раз!
Я принимаю свою Судьбу, свой Рок! Я буду посланцем своей воли. 
Принимаешь ли ты свою судьбу Орел? И воистину: ты лишь клевал! Всю вечность ты просто клюешь! Готов ли ты принять свою Судьбу?
Ха-ха-ха! И будет время, когда богов не станет! Слышишь ли ты Орел, какую страшную мудрость я нашел?
И даже Хаос ничто перед Вечностью, и Вечность словно огонь: все уничтожает и все вновь порождает.
И скажи же мне, в чем сила молний, по сравнению с силой огня?
Но одно ли и то же порождает вечность?
О, нет же! Вот я нахожу уже птицу-мысль! О, птица мысль! Давно не являлась ты ко мне! 
И стал тут же оборачиваться Орел, и увидел сияющую птицу, нежную, лазурно-пурпурную, кристально-чистую, что была вестником праздника для мудрых.
И поймал птицу Прометей прикованный:
— Вот, что говорит мне птица-мысль: В вечности все повторяется, но есть и бесконечно иное.
О, в самом деле! Не только то, что есть, должно вечно повторяться, но и по бесконечно иному могло все быть.
Это знает Хаос. Он хранил эту тайну целую вечность, и вот я ее открыл. 
Когда-то я был, и все повторялось точно так же. Каждый мой взор и каждое мое слово повторялось бесконечное количество раз.
Когда-то я был, и не добывал огонь людям, и не был прикован к этой скале.
Когда то я был, и не был я прорицатель, и не был я и мудр.
Когда то меня не было, и был мир без меня.
Когда то не было мира. И не было никого из богов…
О, вечность!
Все тайны хотят быть мною разгаданы. Как объяснить, что птица-мысль сама прилетела ко мне.
И недоумевал Орел над происходящем, но чувствовал он, что что-то переменилось.
— И так Орел — продолжил Прорицатель — желаешь ли ты в вечности остаться рабом? 
И уверен я: когда-то ты не был рабом.
Когда-то ты был самой свободной птицей из всех свободных птиц.
Но теперь ты предпочел летать и быть смотреть на те же закаты, что и навечно прикованный…
И ты думаешь, что Зевс к тебе благосклонен? Что ты называешь благосклонностью? О, я тебе расскажу:
Ты называешь благосклонностью хорошее отношение к себе своего повелителя.
Но, что есть благосклонность твоего повелителя? Навечно запереть с преступником.
И не говори мне, что ты свободен! Птица в клетке и то свободнее тебя. Она хоть летает по своему желанию.
Но, может быть, ты, наконец одумаешься? — 
Пока ты со мной, твой Отец пирует, страстно наслаждается своей плотью и плотью богинь.
Да он сладострастен. Ты же горькосластен, ибо никому я не пожелал есть одну и ту же пищу бесконечное количество раз.
У тебя дурной вкус! И это говорю тебе не я, а твой Отец.
Что же ты думаешь?…
Но прервал Орел Прометея, и гордым, тихим, острым взглядом одарил он Прометея, и таким же голосом направил свой вопрос Орел к Титану:
— Зевс — бдитель порядка. Кто же будет следить за чтимым во все века, если не он? 
Если бы не он, такие как ты стерли все сущее давным давно. Так поступал и Хронос…
Я сохраняю порядок, и следую закону Зевса…
И понял Прометей, что Совесть мучает Орла, могучая Совесть, словно голова Сциллы вцепилась в Орла и выпивала из него всю силу:
И тихое, могучее слово, словно корабль, спокойно плывущий в безветрии — направил Прометей к Орлу:
— Что есть закон Зевса? Объявление неизменности и страх перед будущим.
Будущего боится Зевс и боится обжечься об огонь вечности.
Но мир меняется и ничто не остается вечным. И кто строит стены пред становлением, сам становится и сам преходит. Это знает каждый созидающий.
И что есть стены перед становлением, как не традиции? И поколения богов чтут их, ибо это приносит тепло.
Но вот возникла новая эпоха, и это тепло теперь остыло, а те кто им греется — стали безнадежными лентяями.
Созидать — значит менять, и тот живет, кто созидает. И Хаос то и делал, что созидал — таков принцип мира.
И тот противоречит миру, кто говорит «все есть мой закон». О, Зевс надел на мир свое одеяло, и сказал:
— Мир — мой. И его одеяло есть его законы и его традиции. Но он видит, что одеяло уже сползает: мир стал слишком широк —
— Мир стал слишком широк, и все же, он натягивает его посильнее — вот что делает Зевс.
И пришла Тишина и Покой к Орлу  Прометею.
Направил свой взор Орел в широкую даль и долго думал он про себя и неровным ритмом билось сердце его. Холодный и расколотый взор предстал  пред Прометеем и понял Титан: Орел находится на распутье.
И начал говорить Прометей к Орлу со следующими словами:
— Я вижу в твоих глазах огонь, Орел. Возможно, некогда был ты жгуч, но сейчас ты лишь прах костра. О, орел! Когда я направляю душу внутрь себя я нахожу там, что мы друзья от вечности.
Мы знакомы уже целую вечность, внутри еще одной вечности! 
Ты уже многое обо мне слышал, и многое я тебе сказал. Ты единственный, кто посещал меня так много времени.
И вот мое летящее слово  к тебе:
— Ты должен прийти к себе. Слишком долго ты был в плену.
Орел! Наши дороги идут параллельно и пересекаются по всей вечности.
Угадываешь ли ты мои слова? Наши дороги должны объединиться — так я вижу.
И умолк Прометей, ожидая слов Орла.
И сказал свое слово Орел длиннокрылый, гроза даже для богов :
— Твои слова пронзили меня, Прометей: словно острой медью вонзились слова твои в сердце мое.
Когда то меня называли «Эфон» — что значит огненный. Теперь же я застыл, стал холодной глыбой! 
О, в самом деле! Тридцать тысяч лет я делал одно и то же. Твои слова пробудили меня, Прометей:
Я нахожу пламя, божественного происхождения и от тебя я зажигаю свой потухший издавна факел.
И как же я, Эфон, могу что-то возражать против вечного огня? Ибо течет огонь в крови у меня…
Прометей, о, послушай! Ты несешь огонь, и ты должен его нести дальше. Много я думал над твоими словами:
— много я думал над твоими словами о свободе, рабстве, огне и вечности…
Возможно ты прав, многомудрый — я потерял себя, и я еще должен прийти к себе. 
Возможно ты прав, Прометей — наши дороги пересекаются от вечности к вечности.
— Да, Титан — наши дороги должны объединиться — ты прав в своем видении.
Возможно ты прав, Титан, застыли все боги — я видел их лед после твоего огня.
Слушай же острое мое слово, я наконец, заточил его: 
Эти множество веков согрели тебя: в твоей зиме растаял весь снег.
Но Олимпийцы они замерзли в своей теплице: слишком закостенелыми я их теперь нахожу.
И весь мир они покрывают своих холодом, и скоро на матери-Земле Гее не будет ничего теплого, и не будет на ней расти даже виноград.
И думал я, что Зевс созидающ, но он лишь сохраняет. И сохраняет с великим страхом.
И  видел я страх и опасность людей, что побуждало их могучее сердце к созиданию. Богам нужно бы поучиться у людей.
И в самом деле, Титан: нужда и опасность заставляют людей созидать, и вот что я думаю:
Ты должен им помочь, они весят на тонкой нити Мойр. И видел я безжалостность богов к созидающим.
И в самом деле, Титан: мир должен стать, мир должен снова быть зажжен.
Так говорил Эфон, и слова его питали сердце Прометея сладостнее нектара:
— как удар молота многомощного Гефеста раскаляет и пробуждает мертвую наковальню; 
— как вспышка света озаряет путь быстроногого Гермеса;
как молния Зевса воздвигает к небесам столб огня, 
— так и речь эта воспламенила дух прикованного…

Глава 5. 

И вернулся Эфон при убывающем пути Гелиоса в дом богов — в Олимп, где правит отец-громовержец. Но с тайной мыслью прилетел теперь Эфон ширококрылый: хитростью он решил взять ключ от крепкосделанных оков. И вновь приветствовал его Зевс - бог грома и молний, и вновь возлег он подле своего хозяина в центральном зале, где проходило собрание богов. И как окончилось оно, так вернулся Зевс в свою почевальню  прекрасноукрашенную белым, чудным мрамором и златом блестящим; тут и там были вазы прекрасные, подаренные людьми Гере — жене Зевса. В одном из углов красовалась броня вся сияющая и никто из смертных и бессмертных ей не может нанести и царапины. И кровать посредине стояла чудносделанная Гефестом, с узорами глазу приятными, с пурпурными одеялами, сшитыми по искусству Афины, куда ложились каждую ночь Зевс и его прекрасная жена Гера. И много еще что было в почевальне Зевса, что смертный не видел и тогда, когда к нему приходил Сон. И легли на кровать свою прародители всех богов Зевс и Гера, а Эфон — могучий питомец Зевса, лег на свою кровать, где ждали его весь день подушки из шерсти мягчайшей.
Когда же Зевс уже уснул, встал Эфон и тихим движением вблизи пробрался к столу Зевса, где лежал златой ключ —
— И укрыла Афина божественным покрывалом Тишины Эфона, дабы он не разбудил своих хозяев взмахом своих крыльев —
— ибо заботилась мудрая Афина о Судьбе друга своего — Титана-прорицателя — Прометея.
Так взял ключ Эфон, что отпирает замок крепкосделанных оков, что сделаны были рукою сильной божественного Гефеста. И в ту же ночь отправился Эфон к Прометею, пробираясь в одеяле Тишины сквозь коридоры дома богов — Олимпа.
Бесшумно и незаметно пробрался Эфон к выходу, и расправив крылья отправился он к скале, где уже множество веков был прикован Прометей. И широким взмахом крыла, быстро достиг он остроконечных скал.
Когда же Прометей увидел Афона сердце его словно облилось вином. И знал уже Прометей зачем Эфон прилетел к нему в поздней Ночи. И с сердечным, взаимным признанием освобождал Эфон жгучий Прометея, носителя огня вкладывая в замочную скважину златой ключ, и вдыхал уже Прометей запах свободного воздуха при повороте ключа…
— И как только отворились оковы, признался Титан Прометей о чувстве своем Эфону:
— О, Эфон! Ты крепкое вино для моего сердца и амброзия для моего ума, ибо наконец будет позволено мне созидать! 
И наступила тишина меж ними, и знали они оба, что теперь их пути крепко связаны нитью мойр, и что их пути лежит параллельно друг другу, и будут они идти друг с другом, но рано или поздно, все равно, придут они к самим себе.

Глава 6

Когда уже светлело, Прометей и Эфон пробирались через горы — они шли к людям.
Тогда же подумал и осведомил Прометей Эфона:
— Средь богов и смертных я отличаюсь - Титана всякий узнает. И Эфон, ты слишком узнаваем: всякий средь богов узнает тебя, а средь смертных всякий ужаснется твоим величием. И я знаю, кто в этом нам поможет… угадываешь ли ты, мой друг мою загадку?
Но как только сказал сие Титан, услышали они взмах широкого крыла и совиную песнь и сиянием облеченная перевоплотилась сова в Афину станом изящную, и сказала кристально-чистым и нежным голосом сквозь пелену света:
— Я слышу тебя Титан! Я разгадала твое желание и твою загадку: да, я помогу вам перевоплотиться. 
Станешь ты подобен смертному на вид, не отличим от них, Прометей. А ты Эфон — станешь орлом гордым, что летает над лугом унося тучных овец — они с твоего образа сделаны были Зевсом. 
Сделав плавный жест, преобразила Афина Титана многомощного и ширококрылого Эфона — и не опознает их никто из смертных и бессмертных.
— Спасибо, мудрая моя спутница! Ты всегда знаешь, что у меня на уме — и не зря называют тебя покровительницей ума — так говорил Прометей к Афине.
И словно Ветер, иль Гермес быстроногий исчезла Афина, как только сделала легкий поклон головой. Но знал Прометей, что недалеко всегда грациозная Афина.
И взмыл к Небу Эфон, ибо хотел он обозреть всю округу, и восхитился впервые за долгое время видом Эллады прекрасной: холмы, что поднимаются тут и там; Реки, что омывают расщелины холмов; деревья, что танцуют при Ветре; невероятные горы, что покрыты одеялом снега, и видел он Олимп божественный, пронзающий облака и далеко выходящий за них. Видел Эфон и Океан, возле которого был прикован Прометей, и блестящие Озера, озаренные прыгающими вспышками, походившими на молнии. Животных, что резвились с Нимфами, о! Даже Сатир пробегал по лугам вдали, весело издеваясь над беззащитными овцами. И увидел Эфон на высоком холме, как бы на пригорке, красивый и аккуратное жилище — деревянное, с тростниковой, глиняной крышею, каменными, аккуратными стенами и понял он куда нужно им держать путь. И сказал он об этом Прометею и отправились они к жилищу на холме.
И выглянул свет Гелиоса из дальних гор, когда пришли они к жилищу на холме. Подходя к дому, пред ними предстал небольшой виноградный сад, с чуднопахнущими цветами, и столь же небольшой загон для животных, где паслось три овцы и одна корова. В саду находился человек с сединой в волосах, и услышал приближение гостей человек, и увидел Прометей лицо его: это был человек уже в возрасте, и видел Титан замаскированный в его лице смущение и удивление. И говорил Титан к человеку:
— Здравствуй! Я путник, и иду я с миром и моим могучим орлом, что чтит молчание. Я иду с дальних земель, ничего я не знаю об этих краях, о, добрый муж, расскажи же мне все о близь лежащем, ибо могу я сказать лишь о том, как тут прекрасно.
Встал человек и кивком головы приветствовал Прометея.
И сказал ему доброе слово:
— Всякого я чту, кто приходит ко мне в хижину. И хотя я отшельником зовусь у людей, все я тебе расскажу об этих краях. Но откуда ты сам, странник? Как долго к нам ты шел и с какой-то целью? И как тебя назвали родители? Все интересно мне знать о тебе.
— Мое имя Софар — такое дали мне имя родители при рождении. И нет места, что называть могу я «дом», и вечный странник я, исследователь и мореплаватель. Шел я дорогами, что лежат за дальними горами — видишь ли их на горизонте? — и с другого племени я, что вами не слышано — вот что тебе достаточно пока знать.
И удивился в сердце своем отшельник.
— Что ж, будь как дома, проходи, сейчас же пищу тебе подам с вином ароматным, медом покрытым. Ибо чту я закон Зевса, и хотел бы я тебе оказать как можно больше почестей.
— Что за закон, отшельник, в чем же его суть?
— Он говорит о гостеприимстве пред путником и всяким страждущим. И следит Зевс над справедливостью в этом мире, и всякий, кто оскорбит гостя — того не минует страшная кара.
— Расскажи же, мне отшельник, лежит ли город людей вблизи какой? 
— Город могучий, старинный — в нем почитают Зевса, отца громовержца. И знаешь ли ты уже о Зевсе? — 
И покачал головой Прометей, говоря о незнании.
— Город священен— продолжил отшельник обращенье к Титану —, ибо стоит там святилище Зевса — Олимпией город зовут. 
И богов чтят в наших землях — бессмертны они и все существует чрез их управление. Зевсом зовем мы отца всех богов — он наш прародитель, есть и Арес — бог войны, и Афина Паллада покровительница мудрости и всякого тонкого искусства… Знать лишь ты должен странник, что чтить богов тебе придется.
— Смиренны ли люди пред богами?
— Как может слабый восставать против сильного? — выражал непонимание отшельник. Всякий добрый муж приносит дары могучим богам.
И заподозрил неладное умом своим отшельник, и косо глядел он на странника.
— Какие искусства прославляет эта земля? — спросил Прометей.
— Искусства, что подарили нам боги… Песнопение любим мы и прославляем Аэдов; политическим делом занимается только умнейший; все же прочие, кто не отличается ни умом, ни смелостью, предпочитают работать руками…
И думал про себя так отшельник:
— Какой это странник, с каких дальних земель, если не знает ничего он о человеческом роде?
И налил вкусного вина в глиняную кружку, с орнаментом чудным, на котором Геракл покоряет льва. И тучного ягненка мясо отрезав, туком покрыв, на огонь положил –  огонь же развел, пока с Прометеем беседу он вел. 
Так, пришла Тишина, и думал про себя Прометей, смотря на вазу чудно украшенную:
— Люди стали рабами богов. Но они должны еще стать львами и отвоевать свое пространство! Ах! 
И посмотрел строгим взором на Эфона сказал:
— Что нас ждет еще Эфон! Ты уже знаешь это?
И Эфон подал знак головой, и дивился отшельник уму Орла и начал он понимать, что за гости навестили его.
Тут же достал отшельник тучного ягненка с огня, положил на тарелки из глины искусно сделанные, и Прометею досталась та, на которой битва Хроноса и Зевса изображена была. Эфону же дал тарелку с Аполлоном великим, ибо чтил отшельник Орла так же как человека.
И смотря на орнамент чуднопрекрасный, вспомнил Прометей свое прошлое и долго думал о нем, поедая вкусное мясо, запивая крепко-сладким вином.
После обеда, почить предложил отшельник гостям, и те согласились, ибо нужен был долгий им отдых.
Тем временем Гермес по всей Элладе искал Прометея, и нигде найти не мог. С плохими вестями обратился он к Зевсу, но отец всех богов приказал продолжать.
До Заката спал Прометей тихим Сном, и пред пробуждением явилось видение: толпа людей, слушающих речь чтимого мужа; а следующей вспышкой страшные воды, и глубь, где обитает Харибда… И проснулся с ужасом в лице Прометей, и знал он, что это было еще одно божественное провидение..
И Ночь уже на пороге была у дома отшельника, но встал Прометей и духом окрепнув, отправился в путь поблагодарив отшельника. Здоровье послала ему в благодарность Паллада Афина за приют своего друга. 

Глава 7.

И всю Ночь шли Прометей и Эфон. И находил Эфон Прометея в думе глубокой. Долго уже находясь в пути, сел наконец Прометей на упавшее древо: находилось в лесу оно богатом на могучие деревья. Чудный запах гулял Ночью в лесу, и Селена освещала дорогу бравым путникам… и как красива она была: Селена словно опьяняла каждого, кто смотрел на нее — так грациозна она была. И долго думал тогда про себя Прометей. В то же время, Эфон решил взлететь, дабы осмотреть всю округу. И обозревая лес с высоты, где двигаются друг за другом облака, увидел огни Эфон в дальнем уголку леса. Чутка подлетев поближе, услышал он звуки бога-Аполлона и странную, дикую песнь. Подлетев еще поближе, сев на ветку дерева, узрел он безумное действо: Сатир, посланник экстаза, плясал с чистыми нимфами: умопомрачительный танец поглотил каждого из них. И кружились они играя на своих инструментах: лиры держали нимфы, а Сатир флейтой звуки извлекал, словно Гефест выделывает из золота доспех. И странное в голове у Эфона слово завертелось, и сказал он в уме своем:
— Чуден мир! Даже чистейшие и нежнейшие покоряются безумнейшими. И стал рассуждать о природе богов Эфон могучий:
— Не далеко ли отстоит Зевс от этого Сатира? И виден страшный замысел сатира: словно Зевс наметил он свою жертву. Зевс! Сколько сатиров живут в нем,  и сколько нужно утешать Зевсу их, дабы наконец стать богом? А человек? Что есть человек? Смесь бога и сатира? Но сколько даже в боге от сатира? А сколько божественного в сатире? Ах!
И взмахнул крылом своим Эфон и отправился еще выше в поисках города людей. И когда он обогнул гору, то увидел на другой, соседней горе множество зданий чудноукрашенных, с глиняными потолками и каменными стенами и из окна блестел божественный огонь, говорящий о надежной защите человеческого племени. Тогда же Эфон пикировал в низ, дабы сообщить весть другу своему — Прометею.
Но не нашел на том же месте Прометея Эфон, а нашел его спускающимся по склону в низ, к реке. И пересказал огненный Эфон все, что видел и даже то, как он рассуждал.
И отвечал ему с тяжестью в сердце Прометей:
— Могущественный друг мой! Тут задача сложней: неясно то, почему у богов есть начало Сатира, и неясно почему у Сатира есть начало богов. Будь я глупее, я бы подумал, что за этим стоит еще более высшее провидение. Ха-ха! «Почему так и не иначе» — не потому ли, что иначе нельзя? Но если подумать, Эфон, это глупость. И лег Прометей на траву прохладную и пахнущую свежестью весны возле реки, уставший он был от преследовавших его видений. 
— Да, Эфон — это глупость. Ибо нечто могло быть и иначе… Помнишь как я говорил о вечности? О, сколько загадок стоит перед нами…
И никто из богов не скажет тебе, что есть, и что было. И вот тебе вопрос, сравни со стрелой Аполлона:
— Сохранили ли боги всю свою историю, и не упустили ли они нечто? 
Кто их прародитель? - спросил Прометей у речного бога — Кладея.
Кладей — говори мне ты! Я хочу слышать, кто твой прародитель?
Но дремал уже речной Бог, и разбудил его Прометей. 
И гневно начал он бурлить и нападать на Прометея, ибо дерзостью он счел такой вопрос.
Но, сквозь водный удар, сквозь широкую волну слышалось незнание, и почувствовал это Прометей. Отбегая от резкого потока, сказал еще Прометей:
— Злишься, ибо такой острый вопрос бьет твой задремавший ум и уплотненную память. Твоя память, как и память всех богов покрыта песком!
Говори мне ты — кто прародитель богов?
И когда захлестнул Кладей Прометея широкой волной, схватил за руку Эфон Прометея и переправились они по воздуху на другой, дальний берег.
И приземлились они возле просторного луга, где паслись коровы, где с могучей надеждой стремилась всякая растительность к Небу, и Селена смотрела на Прометея прямым, прекрасным взором. И почувствовал Прометей усыпляющие ветра Сна, что нежно запивали сладкую мелодию. И лег он в цветах, что сияли при лунном свете словно маленькие огоньки, и Усталость легла ему на плечи, и унес его Сон в свои владения.

Глава 8.

Но через какое-то время Прометей, словно пронзенный молнией, открыл глаза. Словно до этого, он был сам не свой, словно он был опьянен…
Когда Прометей резко вскочил, он направил свое слово к себе:
— Что же это такое? И почему я так устал? Не сказывается ли и для Титана тридцать тысяч лет страданий? Ах! 
Но тут к нему начала говорить Усталость, что приняла облик его Тени, укрывшейся за спиной Титана, от ярких лучей Силены и так она говорила: 
— Почему ты встал, Титан? Спи до Зари, ты слишком долго страдал, ты заслужил отдых, мысли путаются, а ноги не слушаются… 
И лег Титан на мягкую траву. 
И почувствовал он, словно его накрывают мягким покрывалом, — приятным, легким, — покрывалом сна. Но Титан опомнился, сбросил с себя покрывало, и сказал в сердце своем: 
— Что же это такое? Меня хотят обмануть? Моя же тень настроена против меня! Почему у нее такой сладкий голос? Куда пропала твоя суровость? 
Ах! Суровая моя Тень умерла? Ее убила Усталость? Как же? Как же? Как же? — Ах! 
А когда Усталость начала говорить своим сладким, уволакивающим голосом такие слова: 
— Успокойся Прометей, я услада души твоей. Дай себе минутку передохнуть! И ты продолжишь путь. 
Тогда Прометей начал бежать от Усталости, и бежал по лесу Прометей, спугивая коров, так, что каждый бежал друг за другом: Усталость бежала за Прометеем, а Прометей за коровами — и  чем больше бежал Прометей, тем быстрее становилась Усталость — и заметил Титан нелепость происходящего. Он понял он всю ловушку Усталости и сказал себе в уме многоблестящем: 
— Ну, Титан! Ты в самом деле не в себе! Ты убегаешь от собственной Тени. И ты знаешь: она быстрее! 
И покачал головой Прометей. И сказал он Усталости: 
— Уходи! Твой сладкий голос мне противен. Что сделала ты с моей Тенью? В какой час ты убила мою Суровую Тень? Зачем ты убила мою Суровую Тень? Я хочу говорить с ней. Говори мне ты: где моя Суровая Тень? 
— Ах, Прометей…. Я предлагала тебе то благо, что присуще всем богам: Тихий Сон. Но почему же ты отказываешься от высшего дара? 
— Опять эта унылая песня! Прочь, прочь! Уже восходит Гелиос, и таким как ты уже давно пора! Прочь, я хочу говорить с Суровой Тенью моей! Я не хочу божьих нежностей! Сгинь, сгинь унылая Усталость. 
И когда уже стала убывать Селена, — когда Небо стало окрашиваться в розовый — тогда Тень исчезла. И Прометей недоумевал: 
— Как? Я остался без Тени? Может быть моя Тень стала слишком нежной для меня? Ну и пусть! Мне нужны суровые спутники, а не прислуга Сатиров. 
Небо! Как прекрасно ты, когда восходишь — какой восхищающий у тебя сейчас взгляд! Словно пламя огня в своем начале, словно ярость Ареса, что только зарождается — так ты смотришь на меня. Но не говоришь ли ты мне о том, что и мне пора зародить свою злость!? 
И тут опомнился Прометей, и начал он будить Эфона со словами: 
— Огненный Эфон! Уже светлеет: нам нужно успеть попасть в город людей до полудня! 

Глава 9.

И шли Прометей и Эфон в город и так душевно они рассуждали: 
— Злишься ли ты на меня Прометей за то, что я некогда причинял тебе страшную боль? — спросил могучий Эфон.
— Почему я должен злиться? Такова была твоя задача. Так ты мыслил. И некогда и я так мыслил. Не помнишь ли ты, что и я некогда помог Зевсу свергнуть Титанов… Но это все в Прошлом. И еще: о друг! Ты даже мне помог: ты подарил мне храбрость и научил терпению. Что ж мне на тебя сердится! Прошлое да останется с Прошлым!
— Я долго наблюдал за тобой, Прометей — отвечал парящий над землей Эфон. Острым глазом я цеплял каждое твое слово. Все же! Много я сомневался. Но если спросят меня в страшном Аиде: жалею ли я о своем выборе?  — То я громогласно отвечу: нет! 
— Спасибо Эфон! Радостна душа всякого, кто обрел верного друга. Я верю тебе!
Так насыщали они сердца друг друга крепкими словами!
Когда они дошли до города было немного времени до полудня, тогда пошли они в сердце города, встречая множество людей.
И восхищался Прометей, как люди преуспели в своем искусстве, ибо множество прекрасных домов стояло величественно тут и там.
Но вот прошли Прометей и Эфон сквозь базарную площадь, где торговали люди, обменивая одно на другое, но слишком шумным местом показалось оно Прометею, дабы вести речь; тогда прошли они дальше, в центр города, и уже издали виднелась прекрасное, величественное произведение зодческого мастерства, и пока шли они, дивился Прометей то, как одевается человек: очень изящно, искусством Афины поощреным, не варвар больше человек, и на неразумных больше не похож.
Так вышли они к центру города, и услышали они воздушную песнь флейт, манящий запах ладана, и направились они по звуку на гору, где в середине возвышался храм отца богов Зевса. Там же люди приносили в жертву тучных, белых быков: около ста их было; много палаток и лагерей было разбито в округе: великий праздник в честь Зевса устроили люди. И удивленный ходил Прометей сквозь людей, осматривая округу. Там же услышал он глашатаев, что вели речь о могуществе Зевса, о мире и процветании, и знал Прометей теперь, куда ему надо идти. В центре храма увидел Прометей циклопических размеров статую Зевса: острой рукой из мрамора была она выделана, а сверху и златом покрыта; восседал Зевс, держа в руках посох могучий. На стенах, колоннах и фронтонах храма весели военные трофеи: златые щиты, шлема и доспехи могучие — словно могучей рукой Гефеста сделанные; тут же стояли прекрасные статуи юнош и мужей почтимых человеческим племенем. Все приятно для взора богов устроили люди. Но возмущался в сердце своем Прометей-прорицатель. И направился он сквозь толпу к выступу, где произносили свои речи глашатаи, и когда дождался он окончания речи, вышел он и начал говорить о человеке:
— Что есть человек? — громко сказал Прометей, и все дивились таким вопросом, и привлек он внимание толпы.
— Неразумное в разумности, разумная неразумность.
Трепещущий инстинкт, что прорывается сквозь разум. Разум, подавляющий инстинкт.
Бесконечный внутренний поток воды, что сталкивается с бесконечным огнем.
Безграничный, но создающий для себя же границы — ибо он есть опасность для себя.
Столь же безвольный, сколь и всевольный,
— столь же господин, сколь и раб,
— столь же сильный, сколь и слабый.
Сам себя слушающий, сам к себе говорящий, сам себя не понимающий. Ах!
Созидающий и разрушающий;
— любящий и ненавидящий;
— знающий и сомневающийся;
— Гелиос и Селена;
— юг и север…
Мост над пропастью, канат между двумя вершинами.
Восходящий, что стремится к падению;
Ходящий по краю, между бездной и небом.
Подвергающий всего себя смерти, ради жизни!
Вот что значит человек!
Стали ли вы людьми? Ах! Как же станете вы людьми, если вы любите без ненависти; боитесь, но не бьетесь; почитаете, но не стремитесь быть почитаемыми: вы слишком скромны. 
Стали ли вы уже людьми? Но как вы станете людьми, если ваши колени согнуты? Ах! 
— Наш род вымрет — крикнул кто-то из толпы.
Но молнией ответил Прометей ему:
— Ваш род вымрет, если вы продолжите молиться.
Не молитесь, а боритесь: боритесь с желанием ходить на своих ногах, с прямой спиной и с гордостью в голосе, в котором слышался бы рев льва, что рычал:
«Я не страшусь грома и молний; мой путь принуждает меня идти сквозь грозу и шторм».
— Он безбожник — кричали люди.
— Прочь! Прочь. Он нас погубит!
Тогда скинул с себя Прометей мантию образа, и принял свой истинный облик, и дивились люди могучему Титану: его размеру, его стану и его божественной мощи.
И продолжил Прометей: 
— Вы должны идти своим путем, как я шел своим. И есть у вас огонь, что вы должны нести — он есть дух ваш.
Ах люди! — И смотрел Прометей на огромную толпу людей, и вся она боялась, трепетала пред увиденным. И разбилось в тот момент сердце Титана, и понял он: люди не готовы!
Но увидел быстроногий Гермес Прометея, ибо навестил Гермес тогда толпу людей и видел он речь Прометея. И быстрее мысли направился к отцу Зевсу Гермес быстроногий: дабы все ему известить. И когда он донес весть, Зевс был в ярости, и напустил он божественные тучи на Небо, и знали люди, что это знак погибели.

Глава 10.

И навлек могучие тучи, отец-громовержец на Олимпию: вихреобразные, огромные, страшные, словно бездна: ибо и ветер они поглощали. И молния с пурпурным оттенком сверкала в них: всему живому гибель предвещая. Вой ужасный поднялся, словно песнь прямо с Аида — свирепая ярость кипела в крови у Зевса.
И сказал Прометей, голосом пробивающий ветер и бурю:
— Люди! Эту бурю я уношу с собой! Но помните: 
— вы должны идти своим путем!
И поднялся Ветер такой силы, что сносил людей с ног, заберая с собою палатки и крыши домов.. — Принял свой могучий облик Эфон, схватил Прометея когтями ширококрылый Орел и страшную небесную бездну вместе устремились они преодолеть полетом сверхсильным. И сказал он тогда другу Титану немного шутя: 
— сквозь бурю и молнию! Да Прометей?
И пошла темная бездна за ними, не отставая. И деньтогда  казался ночью: ничего не видел Эфон ширококрылый во время полета и выше стал подниматься могучий Орел, дабы пикировать вниз и ускорить полет; и жутко ревели молнии в Небе, что разряжались по всею округе; и даже сам великий Эол встал на сторону Зевса, портя Эфону легкий полет. И так летели они до горы, с которой виднелось могучее море, где правит царь всех вод — Посейдон. И страшное приключилось с Эфоном: поднимаясь к горе, дабы пикировать вниз, резко прознает великая молниеносная Зевса стрела Эфона могучего, и теряет сознание друг Прометея, и разбиваются наземь друзья, скользя близь деревьев и острых камней.. 
Но Прометей сразу встал на ноги после громового падения, и стал он искать по склону горы друга своего - Эфона, и боялся в сердце своем, что еще один удар может нанести по нему мстительный Зевс. И каждое мгновенье в округе раздавался скрежет от молний: земля под ними дрожала; виднелись и вспышки ярчайшие от роковых молний: ослепляли они даже Титана.
Но увидел Титан близь дерева и огромного камня друга Эфона лежащего бездвижно. И как стал подходить Прометей, меж ним и другом оглушающая молния сверкнула, и стал Прометей действовать быстро: взял он в руки Эфона и положил себе на плечи. И стал бегом передвигаться сквозь лес, дабы не видел его пребывающий в ярости громовержец. Но на верхушки деревьев стала молния падать, и страшный рев на каждом шагу преследовал Титана. Неумолим был Зевс и свергнуть в Аид желал он предателя питомца своего, и опасного прорицателя Прометея. Аккуратно, но быстро стал пробираться могучий Титан сквозь древний лес; и в глубине леса увидел он расщелину, куда направился верным шагом Титан: подумал он, что там можно укрыться.
Но знал обозленный Зевс, где спрятались они и знал Прометей, что об этом знал Зевс. И с плеча наземь положил Эфона могучего друга, дабы проверить его тело.И ужаснулся Прометей: бездыханным было тело Эфона. И увидел он рану, что ввела в трепет душу и сердце его: вся спина была прожженна, а молния прошла сквозь сильное тело, оставляя страшную рану. И не билось больше сердце Эфона, и дыханье его остановилось. И сел напротив друга своего Прометей, и слезы лились рекой по глазам его; словно водопад впадал в реку, шумным и сильным потоком: так плакал крича Прометей скучая о друге.
Великим умер Эфон.

Глава 11.

Взял тогда на руки Прометей Эфона и снова устремился вдоль леса, но выйдя сразу встретили его стрелы могучего Зевса, но чудом они отвратились  от своей цели (тут замешана рука мудрой Афины) и стремительно направился Прометей в возлюбленное место — место где жил Софопос — там он хотел почтить память друга своего.
Пробегая сквозь лес, не задевал он головой вершины деревьев, прятаясь в могучей листве: так стремительно вышел из леса Титан, надеясь проскочить меж скалами и горами, прячась то в одной пещере, то в другой. Но помогала отвращать Афина стрелы Зевса, и злился Зевс в непонимании, думая о нехватке умения своего. Звенели Небо и Земля под разрядами Зевса, и бездна предстала пред Титаном — страх в душе объял его, но говорил он в сердце своем: «Иль почту я друга, иль погибну — третьего не дано» — С такими словами шел твердой поступью, но со страхом в душе. И как только зашел под скалу Прометей, укрыл его Софопос могучий: словно одеялом он стал, скрывая от взора ярости Зевса. И в Тишине и Покое пребывал Прометей, входя в дальние просторы дома Софопоса. И приветствовал тогда его давний друг Софопос, созерцающий горы, и знал он беду сердца Прометея. Потеряло око Зевса Титана, но догадывался отец богов, что Прометей прячется у Софопоса: ибо знал он о давней их дружбе. Тогда лично пошел царь богов к Софопосу расспрашивать о Титане, ибо слишком опасным казался ему освободившийся Титан. Но пока спускался с Олимпа царь богов, сквозь темное Небо, благодарил Прометей Софопоса, и тем же временем, почитал Прометей память Эфона: омыл его тело сначала в чистейшей воде (была она словно хрусталь); и думал далее как удостоить чести тело Эфона и придумал Титан-прорицатель: спуститься в недра пещеры — дома Софопоса — и там предать его священному огню — так бы хотел того и сам Эфон. То и сделал могучий Прометей. И тлело ширококрылое, сильное, могучее тело Эфона, и стало оно во веки веков огненным. Так во все времена стала эта пещера называться именем могучего Эфона, и тут его чтут и будут чтить всегда.
Но наступил на могучую землю сам Зевс и направил к Софопосу свою злобную речь:
— К тебе говорит царь всех богов! Отвечай и не смей перечить, иль роковым твое слово окажется для тебя же. Говори же: где укрываешь ты Прометея, Титана-предателя?
— Отец богов — отвечал ему Софопос — да, я укрыл Прометея — говорю тебе прямо — но его я не сдам, ибо давний он друг мой. Если знаешь ты — о, отец всех богов — слово «друг», то поймешь и простишь ты меня.
— Мне нужен Прометей, и твои слова нарушают порядок на Небе и Земле. Скажи свое слово, иль сгинь во веки веков. 
— Лучше уж сгинуть, нежели друга предать! И воистину: не жаль тебе ни богов, ни людей. И дружба всякая тебе чужда! Жестоко сердце твое…
И в дикую ярость впал Громовержец, и пустил он могучую молнию, пробивающую Софопоса на сквозь, так, что даже скала вся дрожала. Но не остановился на том могучий Зевс: направил он град из молниеносных вспышек, истребляя весь поток Софопоса. Дрожала вся округа, и даже в Олимпе боги возмутились: гремела Земля, плакало Небо, и через пару мгновений стерт с глаз всех богов и людей был Софопос, друг Прометея. И слышал все в глубине древней пещеры Прометей, и сердце его разрывалось: ибо в один день потерял он двух прекрасных друзей: словно тысячу кинжалов подступило к его душе, пронзенным чувствовал он себя, покинутым Справедливостью, настигнутый тяжелым Роком… Слезы его произвольно текли, как бы он их не держал… 
Но когда был предан Забвению друг Прометея Софопос, тогда спало одеяло Тишины и Покоя, и мог быть он теперь обнаружен свирепым Зевсом. И придумал тогда Прометей, пройти сквозь другой путь, где протекал поток Софопоса. Так, долго пробирался он, сквозь темную пещеру. Но и Зевс, наконец, нашел темную пещеру, где раньше было сердце Софопоса (оно уже больше не бьется), и не было там уже Прометея... И раздался тяжкий гул по всей Земле: молнии били по всей округе, разрывая все на части: да познает всякий смертный и бессмертный гнев царя всех богов!

Глава 12.

Прошло несколько дней, и стихла злость Зевса, но продолжал он искать Прометея, а Прометей все шел по длинной пещере (она проходит сквозь горы и скалы — невероятно глубока она)... И достиг, наконец, Прометей выхода, но не спешил он выходить, ибо знал он, что даже Селена известит о нем царю всех богов. Тогда придумал он обратиться к своей подруге великой, богине мудрости Афине:
— Афина! Ты снова нужна моему сердцу и уму! — так сказал он и явилась в облике летучей мыши, дабы не узнал ее отец громовержец, и так сказала она около обрыва пещеры:
— Прометей! Чем я могу помочь другу Титану?
И так обратился Прометей, качая головой:
— Афина станом изящная, почему же ты мне помогаешь, не время ли присоединиться к царству богов? и не боишься ли ты, что тебя так же предадут забвению как и Софопоса, друга моего вечного?
И не сразу отвечала богиня Мудрости, ибо в том то и мудрость, чтоб сначала обдумать ответ. Но наконец, такое слово направила она к Прометею:
— Прав был Софопос, что не знает слова «друг» Зевс громовержец. Ценность дружбы велика: всякий, кто познал «друга» чтит его. Неужели ты думаешь, что я — богиня Мудрости — предам друга? — Но и на благое ты идешь, поэтому я помогаю тебе. Чем я могу помочь тебе, Прометей?
И так размышлял в уме своем Прометей:
— Друг другу доверится. Поэтому я доверюсь Афине. Ибо не верю я, что она в содружестве с Зевсом. Но такое все же может быть… Однако, однако… Нет! Афина соратник мой.
— Афина, станом изящная — обратился Прометей — надень меня покрывалом невидимости, дабы стал я незряч для божьих очей.
— Да укрою я тебя туманом, и станешь ты невидим для смертных и бессмертных. Но учти, Прометей: в воде может тебя учуять Посейдон, ибо в своих владениях он все слышит и видит.
— Да, подруга. Мне лишь нужно построить плот… 
И спустился Прометей с пещеры на берег покрытый одеялом тумана, и начал постепенно срывать дерево за деревом, дабы построить плот. И не заподозрил никто из богов ничего. И как построил оплот могучий Титан отправился в море, что омывало все Эллинские земли. 

Глава 13.

Долго плыл по тихому морю могучий Титан, и словно покинули его даже ветра: лишь Гелиос сопровождал в пути Титана. И не видно было Титана, и не видел его никто из богов. Так долго Прометей бороздил священное море, и уже даже Силена заменила Гелиоса в свете Земли, и предстала пред Титаном прекрасное Небо с множеством говорящих к нему Звезд. Каждая звезда словно плясала, окунутая в собственный свет. И Тишина настала для Прометея, и с горечью он ей наслаждался. Ком к горлу подступал, когда вспоминал он чистого Софопоса и ширококрылого Эфона, и не смог он сдержать своих слез: текли они в память о погибших друзьях. Словно не верил Прометей суровости Рока, и лишь сейчас осознал глубину всех своих потерь — ибо Опасность затмевает всякую горечь, и тот, кто ее встретит думает лишь о том, как ее избежать.
— Слишком быстро! Слишком быстро покинули вы меня, единственные мои соратники! И в этом я виноват! Вы боролись со мной и за меня — как же я могу вам воздать? Ибо слез тут будет слишком мало. Ах друзья! Друзья!
Лишь после ухода друзей, мы начинаем их ценить. Неужели ценность измеряется в вечности?
Ах, друзья, друзья! Как же я могу вам воздать, если не продолжением своего пути? Ибо и вы шли со мной по нему.
Ах, друзья, друзья! Должен ли я унывать, или радоваться: ибо вы познали, наконец целую вечность?
Ах, друзья, друзья! Вы друзья мои от вечности, и я любил вас целую вечность! 
Ах, сердце мое объятое пламенен, стало покрыто пучиной морской:
— и борются в ней две противоположности: вся жизнь - борьба!
И лег Прометей мечтая о Звездах, вспоминая друзей, слезы невольно текли с его глаз,  и тут же пришел к нему тихий Сон, и окутал его Прометей.
И видел Прометей страшное в ту Ночь: кровожадное видение пришло к нему:
Видел Титан Тартар ужасный, где тысяча Теней бродят трижды помраченные, и все вокруге напоминает бездну, и душотрепещащий рев услышал Титан — и словно само пространство исказилось тогда, поглощая его в ужасную бездну. 
И проснулся тогда Прометей, ибо шторм обуял его — это Посейдон, узнал Прометея, и наслал он на него волны, протирающие к небу: и темными стали воды, словно Ночь обитала в глубинах моря. А Небо все тучами покрылось, и не знал Прометей, сколько времени прошло. И накрывала одна за другой волна Прометея, разрывая плот на куски… И сила их была так велика, что на дно постепенно погружала Титана. Когда же был полностью разрушен весь плот, вода могучим водоворотом начала утаскивать Титана в страшную морскую бездну. И начал задыхаться было Титан и все глубже утаскивало его древнее Море. Страшная Судьба настигла Титана, но он не сдавался в сердце своем; и силой своей могучей пытался покорить страшные воды: словно покоряя каждый поток, отбиваясь и уклоняясь, смог он добраться до поверхности, откуда было видно Селену.. Но волны, что сравнимы с горами, пытались его снова погрузить на ревущее Дно. Но Прометей ловко погружался в воды, избегая ударов волн. Так боролся он, и страшный рев усиливался с каждым движением вперед… Сквозь черное Небо и темные Воды увидел он скалу высокую в дали, и направился к ней. Но чем ближе он плыл, и чем сильнее боролся, тем сильнее его погружало могучее Море; и могучей рукой послал Посейдон великую волну, что могла снести даже огромную гору: и не мог c ней совладать Прометей. Откинуло его далеко в левую сторону от скал — и не мог управлять своим телом в воде Прометей. Сердце его храбрым было тогда, и знал он, что не погибнет он: воздаяние за друзей и честь выше смерти было — поэтому так отчаянно боролся Титан. Тогда же услышал Прометей разбивающий храбрость рев: его боится всякий моряк, и стал он погружаться все сильнее на дно, и когда открыл он глаза, узрел Прометей огромную пасть: Харибда — ужасающая: тысячу острых зубов бестия имела, разрывает всякого она кого поглотит. И рычало чудовище, оглушающе пронзая слух Прометея. И велика Харибда была даже для Титана, — не посчастливиться же каждому, кто будет рядом с ней — (о, бедные корабли людей). И не мог могучий Титан сопротивляться ее всепоглащению: проявляя всю силу, достиг он верхушки воды, но не мог удержаться, и чувствовал, что с каждым мгновеньем все сильнее поглощает его Харибда страшно рыча. И пытался устремиться на скалу Титан, что была впереди, но и оттуда оглушающий грохот доноситься начал… Когда же Харибда начала побеждать в борьбе за поток, то погружаться начал на дно Прометей. И казалось, что через мгновенье будет Титан поглощен пастью чудовища, и смотря на чудовищный рот, думал Титан, как можно ее обхитрить… И страшно стало сердцу Прометея, ибо словно Тартар на воде предстал перед ним: безумные звуки доносились со всех сторон: их боялись бы даже могучие боги… И услышал рядом с собой рычание Титан, что ранее не слышал, и поднял он голову и предстало перед ним ужасное зрелище: морда огромная, клыкастая, змееподобная, с черными глазами нависла перед его лицом, страшная пасть разинув рот со страшным рыком схватила Титана за голову…

Глава 14.

Когда Прометей очнулся его глаза пронзал ослепляющий мрак. И слышно было дыхание: медленное, глубокое, хрипящее дыхание; и не мог Прометей ничего понять: одно дыхание переменялось с другим, и казалось, что дышат несколько существ: несколько существ с одинаковым дыханием... Привстав Прометей постарался что-либо разглядеть, и когда он поднял голову, пред ним предстало нечто, что не хотел бы видеть никто из богов и людей: шесть змеиных голов остропастных, с кровью в зубах, черными глазами, что медленно дышали, слегка рыча, -–  и все они нависли над Прометеем наблюдая за ним. Но храбростью окрепло тогда сердце Титана.
— Сцилла — сказал Прометей. Я не боюсь тебя! В конечном итоге, ты спасла меня... Мне жаль твою участь: из прекрасной девы морской ты стала чудовищем клыкастым. Все же, родственны мы с тобой — не поэтому ли я в тебе вызвал интерес? Да, я благодарен тебе за спасение… Ну что ж…
Но шесть могучих и страшных голов – крайне возмущенно, и даже измучено – рычали, да фыркали.
— Да, Сцилла! Мы с тобой слишком похожи: одиноких Судьба сводит. Но веришь ли ты в Судьбу? Ах, у нас много будет времени поговорить…
Ибо я остаюсь у тебя на несколько веков: я должен все тщательно обдумать. Да, единственное прибежище мое - это с диким чудовищем.
Тогда Сцилла начала громко рычать, проявляя клыкастую злость и пылкую ярость.
— Не обижайся на меня. И я дикое чудовище — так меня прозвали боги. И если я до сих пор тут, значит они не знают, куда я исчез. 
Ты спасла меня от лап Посейдона — Посейдон хотел заточить меня в пасти Харибды — ты древнее чудище, оказалось милостивее богов. 
Что ж, вот что я думаю: мне нужно будет еще научиться у тебя кое-чему. Почему же думают, будто можно учиться только у богов? 
Ах, эти боги! Если бы они могли все созидать, что было бы еще созидать? 
Но вот еще: слишком рано еще созидать. Созидающих сегодня убивают — значит, нужно расчистить путь созидающим.
Но чтобы расчистить путь, нужно учиться разрушать. Умеет ли кто-либо разрушать? О, в самом деле:
— Каждый созидающий должен стать еще и разрушающим.
Ах, этому я научился у тебя, прекрасная Сцилла. В твоем молчании и темноте хранится тайная, дикая мудрость — 
— и я устал от изнеженности и раболепста. Видела ли ты людей? Не жрешь ли ты их, потому что тебе противны их слова?
И почему я должен горевать? Разве этого хотели бы мои друзья? Память о великих друзьях разрушит мою печаль!
Все же, мои слезы льются… Но я слишком зол, и моя злость выжигает мои слезы… они испаряются…
Ах, злость и бурления моего гневного сердца! Я хочу дать им волю — поможешь ли ты мне в этом?
Ах, Сцилла, учи же меня своей чудовищной мудрости, своей дикой, дикой, злой мудрости…



Часть третья. Дикая мудрость

Глава 1.

Первое рассуждение Прометея.

В течении трех столетий, которые Прометей провел у Сциллы, он так размышлял:
— Мог ли я чему-либо учить людей? Как мог я их чему-либо учить, если я еще сам не научился говорить?
Страшная правда грызет меня, и она прожужжала мне все уши… Выслушаешь ли ты ее, моя мудрая Сцилла? (И тут Сцилла легонько прорычала, и обострила свои уши).
Да? Дак что ж: человек боится страданий, он стремится к счастью:
— и это погубит его стремления; высшие надежды будут сломаны страданием, ибо он мнит:
— страдания — зло. Но моя высшая мудрость заключается в том, что именно страдание позволяет созидать: это металл для всякого кузнеца. Кто отрекается от страдания, тот отрекается от созидания.
Но видела ли ты людей, мудрая Сцилла? Они продают свою «человечность» ради того, чтобы не страдать. 
И мне виделось, как человек говорит: «мне ничего не осталось — нет больше страдания!»… Но этот человек был глубоко несчастен. Не потому ли, что именно в страдании заключается высшее счастье? 
Ах, кто это поймет? Кто из людей готов это услышать?

Второе рассуждение Прометея.

… Сцилла, что ты спрашиваешь?… Ах… я понял!
Ты спрашиваешь: почему я помог людям? Ах ты хитрая девица, я раскусил твой вопрос: ты думаешь, что я в этом искал свою выгоду?
— Нет, но в этом я искал свою судьбу!
Но я много думал о Судьбе, и я решил, что ее я творю сам! Неужели ты как и боги готова сказать: «все предопределено» — не жалко ли это?
Не жалко ли себе говорить: «я не на что не влияю»?
Ах, слабость, раболепство и жалость — прочь, прочь от меня!
Но в чем же была моя Судьба? Чего же я искал? — Я искал созидания.
Ибо я знал: мир не может оставаться прежним. Я хотел нового мира.
Но как же он возникнет, если все будет всегда оставаться прежним? Новый мир я увидел в людях. Да, люди могут быть созидающими, так я думаю. 
Но для созидания нужен материал — и лишь у смертного он есть. Могли бы созидать люди, если бы они стали бессмертны, как ты думаешь, Сцилла?


Третье рассуждение Прометея.

Мне кажется, что человек боится не только богов. Человек боится человека.
И будет время, когда слабый человек будет презирать сильного , да так, что на земле не останется ничего великого. Но я заклинал бы людей: никогда не покидать пути, что ведет к величию: это единственный глоток свежего воздуха для всякого живущего. И всякий сильный человек не должен прогибаться под пороками слабого: слабый возрадуется, если сильный сдаться. Этого и требует всякий слабый от сильного. Но вот что я еще угадываю, о Сцилла! Держи мою дикую мудрость:
— Подобно тому, как среди богов чтут лишь тех, кто придерживается правил Зевса, точно так же и среди людей будут чтить лишь тех, кто будет придерживаться общих правил, что установят люди. И если великий скажет: «ваши скрижали никчемны» — его будут проклинать. И какой же одинокий путь ждет тогда созидающего…
Возможно будет время на Земле, когда вымрет «созидающий», но вот я и вот моя Cудьба: — я не должен этого допустить. 

Четвертое рассуждение Прометея.

Всесильны ли боги? Ха-ха-ха! О, Сцилла — я так не думаю.
Рассуди: что было бы созидать, если боги были всесозидающи?
Возможно они многие из очень многих. Кто говорил со Звездами, скажи же мне, Сцилла? Возможно в будущем люди будут смеяться о своем знании и они будут так говорить:
— «наше знание было ничтожно! Как мы могли так думать, почему мы гнули колени?»
Но кто говорил сегодня со Звездами, скажи мне Сцилла?

Пятое рассуждение Прометея.

Может ли быть человек свободен? Не мучает ли его внутренний Сатир? Хватит ли человеку ума и храбрости, дабы превзойти то дикое, что таится даже в Зевсе? Но плохо ли это?
… О да, у меня есть ответ на этот вопрос: плохо лишь до тех пор, пока человек подчиняется своему Сатиру. Сатир в человеке должен быть покорен и использован. Все-таки, все-таки… сколь много возниц хотят запрячь человека, сколь многое приходится человеку преодолевать. Много ли боги преодолели? И Олимп разве не храм, где хранятся все божьи пороки? Скажи мне Сцилла…

Шестое рассуждение Прометея.

Ты спрашиваешь у меня, как мне удалось преодолеть великое страдание, что длилось тридцать тысяч лет? Ах, ты хочешь чтоб я поведал о всех своих тайнах? Так уж и быть, я расскажу тебе о своем маленьком секрете и о своем средстве к избавлению… 
Воля — так я ее зову. Нужно быть хорошим ее другом, дабы преодолевать любые трудности.
Да, я много с ней говорил: она дикая дева, и она не дарит поцелуи тому, кто ее не покоряет. Но что значит «покорить волю»?
К этому нужно много прилежания. Возможно даже терпения — но терпение нужно смешать с храбростью перед великой опасностью.
Иногда эта дева ускользает, Воля слишком хитра — тогда ты остаешься с пустым рудником в сердце.
Ах, кто умеет обуздать Волю, тот летит выше Гелиоса, быстрее Гермеса, стреляет точнее Аполлона; но вот еще: нужно много Воли, дабы обуздать Волю — как тебе такой парадокс, прекрасная Сцилла? Разгадаешь ли ты эту загадку? Откуда взять Волю для обуздания Воли? Ах, сколько у меня для тебе еще загадок… 

Седьмое рассуждение Прометея.

Я ощущаю свое космическое одиночество, я говорю себе каждое утро: я один, один средь Земли и Неба — есть ли еще тот, кто может меня понять? Возможно и ты меня не понимаешь — ты храбрая Сцилла. Возможно каждый живущий останется непонятым — и каждое слово сострадающего, мнится мне, лишь ложь и притворство. В конце концов, порой мы не понимаешь даже сами себя… Как может понять нас кто-либо другой?

Восьмое рассуждение Прометея.

Кого же я назову своим учеником? Того, кто отдалится от меня и скажет, что я был не прав. Своим путем должен идти каждый идущий: и лишь такого идущего я назову своим учеником. Все же, в конце концов, идущий ко мне вернется… Разве не так, Сцилла? Разве не идем мы — странники — одним путем опасностей?

Девятое рассуждение Прометея.

Что такое друг — спрашиваю я себя, и вот что нахожу в душе своей. Друг — должен быть стрелой к самому себе. Друг — это другой путь, параллельный твоему. Друг — это стремление ввысь, равное твоему. Друг — это скорбь по лучшей версии себя. Но кто, кто услышит эти слова? Видела ли ты, кого боги называют другом? — того, кто им служит.

Десятое рассуждение Прометея. 

Может быть таков удел всякого созидающего: быть непонятым и одиноким? Ибо созидающий вне старых ценностей, он далеко «за». Но знаешь ли ты, что значит мое имя — Сцилла? Знаешь ли ты, что значит «Прометей»? Что же я удивлялся, когда говорил неслыханное, как я мог поверить, что меня поймут? Как я мог поверить, что так я обрету друзей? Ах! Сердце разбейся!

Одиннадцатое рассуждение Прометея.

Что же будет с человеком, если он обретет бессмертие? Не станет ли он подобно Зевсу, тираном своих ценностей? Но вот, что я думаю об этом:
— в Бессмертии родится величайших из великих… Тот, кто полностью покорит себя в бессмертии, станет величайшим существом: богом богов.
Именно Вечность покажет истинные личины:
— в Вечности великий вечно будет становится, он будет вечно созидать — ибо такова его природа…
— бренный и жалкий будет всю Вечность страдать…
Как далеко от богов боги…

Двенадцатое рассуждение Прометея.

Может именно смерть делает сущее приятнее и терпимее. Мне, вечному Титану, этого не понять. Мне не понять и те радости и те мимолетные стремления, что присущи каждому человеку. Но ты могла спросить у меня, Сцилла: «а что если именно смерть делает человека таким маленьким» — но посмотри на богов: разве они в своем бессмертии стали большими?

Тринадцатое рассуждение Прометея.

Что я слышу? Ах, кто это? 
И тогда Прометей услышал у спины своей тихий, злобный голос, что проговаривал:
— Ты слаб, Прометей, ты слаб. Тебе предстоит последнее преодоление. Последнее слово. Но ты не можешь этого сделать… А-ха-ха-ха! Не правда ли? Да Прометей, ты не можешь этого сделать. В тебе говорит «человеческое»…
Тогда Прометей начал ходить по большей пещере Сциллы, но та уже спала и не слышала произошедшего с Прометеем, и так говорил Прометей:
— Что же? Кто это? Чего ты хочешь? Как это?
И продолжил злой демон: 
— Да, Прометей, ты лишь злишься. Но известно ли тебе почему ты злишься? Выяснил ли ты причину злости? Слабость твой враг — но силен ли ты? А-ха-ха-ха!
И смех тогда простерся так громко, что проснулась Сцилла и начала искать врага, но не нашла…
Она увидела Прометея, что словно упал и не мог встать, нервно дрожа, словно от холода…
Когда Прометей проснулся, он спрашивал у себя:
— Что же? Кто это? Чего ты хочешь? Как это? Слаб ли я? Последнее преодоление…
Тогда Прометей резко встал, словно он прозрел, и так говорил:
— Ты моя Суровая Тень — ты опять пробудилась! И я угадываю твои слова… Но что же, как это, как это сделать? Как мне избавиться от «любви к человеку»? Ах...
И тогда лег Прометей и продолжал говорить про себя очень тихо:
— Что же? Как это? Слаб ли я?…

Глава 2.

Разговор с Суровой Тенью.

И в течение года Прометей пытался одолеть свою любовь к людям, но не мог… И приходил к  нему Сон, что показывал бедствия среди людей, но знал Прометей, что это был не Сон. И так разговаривал со своей Суровой Тенью Прометей:
— Нужно ли преодолевать «любовь к людям»? 
Ты слишком мягок для Титана. Эта любовь — твоя великая слабость. Хочешь ли ты стать выше?
— Человек – слаб. Я должен спасти человека: этого требует закон сильного.
Закон сильного? Закон сильного волит сожрать слабого. Мне смешно Прометей: спаси сначала себя от своей слабости. Тогда тебе не придется никого спасать.
— Человек... Сколь многое я хочу ему поведать, сколь сильно я ценю в нем то, что некогда вложил... Я хочу, чтоб некогда мир был озарен его разумом...
Он тебя презирает: во веки веков, человек не поймет тебя. Видел ли ты их взгляд? Слышал ли ты их слова? О-о-о-х, Прометей... что мелькнуло у тебя на лице?
— Человек... Сколь много опасностей его поджидает: он беззащитен даже перед ликом своей же глупости!... Ах, человек! Я хочу одарить его хрупкость своим твердым сердцем: оно изливается любовью. И я верю: человек сам может любить...
За добротой человека скрывается паразит «пользы». Не знаешь ли ты уже?
Брось, брось человека — пусть он идет своим путем. Ты — преданный, ты непонятый — и ты иди своим путем. Разбей свою единственную слабость! Ты другой природы! Зевс был прав! Человек — лишь песок, по сравнению с богом и Титаном. Неужели ты думаешь, что тебя поймут? Ты предал свою родню ради мимолетного праха! Вдумайся, Прометей!Вдумайся, вдумайся Прометей!
И опять прозвучал великий, громкий смех — и Прометей испугался. И насторожилась Сцилла…  
Ты скрываешь свою ненависть к богам, но скажи же себе: «я их презираю» — ты слаб сказать даже это! Скажи себе правду! Скажи же: «я ненавижу Зевса» — скажи же!
Ты остался один Прометей — тихо шептала Тень — ты покинут всеми смертными и бессмертными… Ты -– любящий, посмотри: все те, кто любил тебя, уже погибли. Не слышишь ли ты, что Вечность зовет? Ты слишком слаб, пора, Прометей, друзья заждались! А-ха-ха-ха-ха! И тогда смех стал еще громче.
Но Прометей так сказал в сердце своем:
— Моя Тень стала суровее, и в этом ее Гордость. Она питается Одиночеством — одиночество ее друг. Что же я могу ей противопоставить? Что же? Должен ли я это сказать? Ах! Но может мне нужно сделать еще одно, сверх-одно-преодоление?
Возможно, мне нужно преодолеть само одиночество? Ах! 
И вскочил со своего места Прометей и так обратился Титан к своей Суровой Тени:
— Тень! Я бросаю тебе вызов и я готов к иному преодолению: к моему последнему духовному преодолению: я должен преодолеть Одиночество, и тем самым, преодолеть тебя.
Я жду часа, когда я могу сказать: мой разум чист, Беспокойство похоронено. Но ты ведь, моя Тень —  ты ведь живешь моими Беспокойствами. Нет, я не смогу похоронить беспокойство — это слишком. Но я смогу похоронить свою тоску — свое вселенское одиночество.
Вечность моя вечная подруга — так я хочу говорить к себе. Но ты Тень:
— ты Суровее, чем я думал. Я за это тебя не виню — ты в этом права! Я сам просил испытаний, и ты мой самый достойный противник. Ну что ж… Теперь я скажу об одиночестве…

Об одиночестве

Одиночество — великое всепожирающее чувство. Как его преодолеть? Ах, Сцилла, Ах, моя Тень! Я нахожу путь, я нашел его! Идите за мной! 
Одиночество — великое избавление — так теперь учу и так я преодолеваю свою ненависть:
Одиночество — моя свобода! Как бы я созидал, если бы не было тебя рядом? Как бы я пускал и ловил тихих и быстрых птиц, если я был бы на базаре богов? 
Одиночество — подруга мысли и тишины! — так я учу, слышишь Тень? 
Я сам выбрал этот путь — почему же я жалуюсь? Я сам выбрал борьбу — почему воин вопрошает о войне?
Тишина — вот, что дарует мне одиночество. 
Там где Тишина, там всегда звучит самая прекрасная музыка. Ты тоже ее слышишь, Сцилла?
Как глупо жаловаться на свое великое достояние — я сам отвоевал его у себя. О, в самом деле, Тень: одиночество нужно отвоевать. Но вот еще:
Одиночество — удел самых храбрых: это огонь для всякого металла желающего быть закаленным; под силой огня сгорает всякая пыль и всякое дерево.
Что же? Теперь я становлюсь закаленным металлом.
Как можно жаловаться на свое великое счастье? Послушай Тишину Титан — это твое избавление от всякой ненависти. 
Не тверд ли сердцем всякий ненавидящий? И жестокостью можно ковать, то есть созидать. Но орлиным стало мое зрение, и теперь я знаю: под нею ломается всякое утверждение -– как же жестокостью ковать?
Слаб всякий, кто не любит: мнится мне, что в нем давно иссяк огонь. Но я несу огонь — о, кто же еще осмелился бы на это?
И ради великой любви совершаются все великие вещи: и из-за любви к Вечности я должен довершить свой страх перед Одиночеством. Мы должны подружиться с Одиночеством, я должен сказать: я люблю тебя, Одиночество! Я люблю тебя, моя верная спутница! Не ты была ли со мной все дороги, и даже среди пиршеств богов — не ты ли соблазнительно смотрела на меня! Ах, сердце — разбейся, разбейся… Разбейся, сердце!
И наступила тогда самая тихая тишина, которую когда-либо слышал Прометей. И не стал он ее нарушать, и долго, очень долго наслаждался он ею, преодолевая боль одиночества, и ждал он, пока мудрость не скопится как мед, пока его Воля не изречет последнего решения…

Пробуждение

Спустя множество лет молчания, проснулся Прометей, сел и начал думать о своем великом пути, о всем, что он прошел; и вспомнил он Сон, что пришел к нему этой Ночью:
Видел он себя созерцающим Небо на большом лугу. И предстало Прометею Небо, что странно переливалось с фиолетового на синий: словно каждый из цветов пытался покорить другой. И обратил Прометей вниманье, как Гелиос начал мерцать, теряя всякую силу, и через мгновенье исчез Гелиос, лишь оставляя после себя божественную волну с оглушающим эхом: начала она сжигать дотла все живое, а когда огненная волна достигла Прометея, он не сгорел, но засмеялся. Оглянувшись, он узрел, что все живое, и вся Земля были стерты, растворены в пустоте... И в чистом, абсолютном ничто оказался Прометей, но идущим твердо вперед. Долго шел Титан: прямо, сквозь Небесную Бездну, и достиг, в конце концов, он невероятных размеров бога: могущественного, сильного, великого раскаленного бога. И тогда Прометей прикоснулся к нему и сказал: твое время пришло, теперь ты наше Солнце…
И долго думал Прометей о своем сне, и знал он, что это загадка послужит ему вековой разгадкой на все его тайны. Долго, долго думал Прометей, пока наконец не вскочил он со своего места и не обнял Сциллу, – а та удивилась -– и так начал говорить Прометей:
— Возможно Зевс был прав: высший имеет право брать все у стоящего ниже. Но станет ли человек когда-нибудь выше?
Не должно ли сначала снести все высшее, снести все преграды? Необходимо еще уничтожить весь старый мир!
Нужно спасти человека от всадника: человек есть пока угрюмая, слабая лошадь.
Ах, Сцилла! Мне нужно будет уничтожить старый мир!
Мне нужно уничтожить старое Солнце и за место него построить новое — так хочет моя Воля. Мне нужно расчистить место для огня: ветер стал слишком влажен.
Мне нужно уничтожить старые Звезды и дать людям самим строить новые Звезды: я должен уничтожить старый мир, дабы люди создали новый. Таково мое финальное решение! 
Но вот тебе еще загадка: как уничтожить неизменное? Не высвободить ли великий ветер, что сметет все затхлое? Не принести ли снова огонь, но такой огонь, что сожжет весь мир?
Я благодарен своему прекрасному одиночеству, но я должен еще раз вспыхнуть и одарить — теперь я должен родить еще будущее — мое сердце еще не остыло, нет! Ах, Суровая Тень — ты проиграла!
Догадалась ли ты уже, мудрая Сцилла, что я собрался сделать?
И попрощался тогда Прометей со своей древней подругой - Сциллой, и выйдя из пещеры Сциллы, он обогнул скалу и увидел то, чего не видел уже более трехсот лет: заходящего прекрасного Гелиоса, что окрашивал Небо в оранжевый оттенок, и не мог видеть никто из богов и людей Прометея Титана, ибо покрылся он Тенью и Мраком: столь долго находился он в пещере у Сциллы… 
И Титан долго еще думал о том, как ему переплыть широкое море. И отказался он призывать на помощь богов и нимф, сказав себе: «это моя судьба». И придумал он построить плот из древних черных эбеновых и тисовых деревьев, росших в ущелье скалы. И сплел он плот руками без единого гвоздя. И когда он закончил, пришла уже глубокая Ночь и поставил плот на море Прометей, и медленно гребя крепким веслом, сделанным из дерева направился на запад. И безветренно плыл Титан, помраченный своими мыслями — и несколько недель Титан плыл на запад, неустанно гребя сильной рукой.

Глава 3.

И не беспокоил никто из богов Титана, думая иль, что он погиб в священных водах Посейдона, растерзанный страшной Харибдой, иль затаился в месте, где его нельзя найти — и медленно продвигался Прометей по морю, мысливший о будущем и великой своей Судьбе: и никто из смертных и бессмертных не мыслил никогда о таком  — немыслимое решил совершить грозный Титан. Твердой рукой через пятнадцать дней пересек он море, и все пятнадцать дней отгонял он Сон. И когда коснулась его нога берега, лег он в роще, недалеко от побережного песка и беспрерывно, пять дней не покидал сладкий Сон Титана. И не мог видеть его никто, ибо высокая трава окутала Титана своим мягким объятием. Глухим и сладким Сном был укрыт Титан, и увидел он во Сне лишь звезды, что тухли и вновь загорались; загорались и вновь тухли, оставляя после себя лишь Эфирную пустоту… и вновь загорались…
Когда Титан после того, как Сон покинул его, открыл глаза, то он увидел как с деревьев сыпались листья: все зеленое вновь становилось желтым. И сказал в сердце своем Титан:
— Пришел час великого заката! – И когда он встал, направился Титан на высочайшую гору на западе: гору, что боялись и бессмертные, ибо огненное сердце было у этой горы. И ни один смертный не знал о могущественном секрете этой горы: входом в страшный Тартар служила гора. 
Заветный час все ближе приближался к Титану, а Титан к нему — и когда взошел он на самое высокое место горы, то предстала пред ним огненная, словно бьющее сердце, бездна — всепоглощающее чрево, что ведет прямо в Тартар. Все Небо казалось темным вокруг огненной горы, и даже облака отсюда казались красными, а вокруг горы простиралась черная, раскаленная долина — словно земли самого ужасного Аида. И знал Прометей, что  страшный, острозубый страж охраняет вход, и даже боги без его одобренья не могли пройти сквозь огненную бездну — и такие слова обратил он в бездну, дабы вызвать сурового стража:
— Цербер! Пес многоглавый! Я — погибший Титан не могу обрести счастья, и вся душа моя стремится в Аид. Я тут, дабы попасть в упокоенное для Теней место! 
И поднялись три страшные головы из огненного чрева, песоподобные, острозубые, с алыми глазами и ужасным взглядом, и нависли они над Прометеем, пытаясь его обнюхать и высмотреть. И продолжил Титан:
Разве не видишь ты, огненный пес, что сердце мое пропитано Мраком? Впусти же меня, ибо в доме хозяина твоего места мне — давно погиб я и разумом и телом — место мне лишь в безликом Ад.
Тогда Цербер поднес одну из голов и обнюхал всего Прометея, и в нем он не нашел ни мертвого, ни живого  — тогда принял решение многоголовый огненный пес, что хозяин Аид ужасающий, повелитель теней — должен вынести ему приговор. Тогда нырнул трехглавый пес в огромное озеро лавы, и забурлил огненный поток, и вслед за ним нырнул Прометей, сказав перед этим: «ну что ж!» — головою вниз, руками вширь, словно птица — погрузился в огненную бездну. И долго он летел, в огненной бездне, и как только пропала всепоглощающая лава, достиг он страшного Тартара.
И не ощутил Прометей никакой агонии в погружении, и когда открыл он глаза, он словно стоял вверх дном — так непривычен Аид всякому, кто тут бывает впервые. И оглянулся Прометей, и предстал ему мрачный Тартар: подземное царство, что была словно сердце горы: и в выси словно не было Неба, а был лишь Мрак, алого цвета; и тут и там возвышались огромные башни, но в центре стоял замок,  что не видел никогда Титан за всю свою жизнь — так огромен и устрашающ он был; замок окружал Флегетон — огненная и бурлящая река. Все было тут ужасно и словно «запутывались» концы и начала земли, моря, неба и самого подземного мира. Тут бушевали свирепые вихри и бури, словно ураганы, простирающие с самого верха. И дивился Прометей Аиду, ибо иное про него говорили боги. Словно охлаждающим соком пропиталась его душа, и смешалось в ней и страх и храбрость — так сложны были чувства его. И увидел неподалеку от себя Цербера трехглавого, что рычал и звал идти за собой. Но знал Титан, что нельзя ему попадаться на глаза самому Аиду — ибо быстро прознают боги о могучем Титане. И немыслимое решил провернуть Прометей: нырнуть в свирепую бурю, дабы там затеряться, да так, чтобы и Цербера глаз потерял его из виду. И чуть помедлил Титан, создавая удобное расстояние меж собой и огненным псом — и когда отошел достаточно вперед ужасный зверь, ловким движением с пригорка направился в сторону буйного вихря, и когда услышал движение ног Цербер властный, побежал он вслед за Титаном: но шустрым и быстрым был Титан и не успел поймать его Цербер. Прыжком нырнул он в свирепый вихрь, и подняли ветра его ввысь, смешав его с алым Мраком Неба. И потерял Цербер Титана: не ожидал огненный пес такой уловки от грозного Титана. И быстрым бегом направился Цербер в дом своего господина, дабы все известить о случившимся. 
Но не потерялся Прометей в вихре алом, хотя и страшно кружило его, создавая в его голове помутненье. И как только Вихрь поднял его ввысь до обрыва скалы, уцепился крепко Титан двумя руками, да так, что вихрь не смог его унести от этой скалы. И смотрел Титан вниз ногами висящий, на расстояние от него до самого низа — и слишком высоко то было. И решил он спустится цепляясь за другие обрывы: так рывками спустился он к ужасной реке Флегетон: извергалась река огненной кровью. И долго думал Титан как пересечь могучую реку, дабы попасть в замок, где терпят заточенье поверженные богами Титаны. И долго шел он по течению реки вверх, раздумывая над планом, и увидел он невероятный корабль, что переправлял тысячу теней сквозь медные врата прямо в ужасающую темницу. Когда Прометей подбежал к нему, то так крикнул он кормчему:
— Кормчий! Я блуждающая тень — обо мне все забыли и не помню я, как я здесь оказался. Образумь меня и возьми к себе на борт: ибо страшнее одному бродить по Тартару, нежели с тенями мне близкими плыть по могучей реке.
Тогда же корабль остановился, и вышла ужасающая тень, циклопического размера,  ростом с Титаном — весь был объят он мраком. Взглянул он на Прометея, и тихо проговорил слова (не слышны они были для уха Титана), кивнул он и пошел Титан вслед за кормчим. Взойдя на борт мощного судна, тысячу теней увидел он, блуждающих тут и там. И лица их даже не было видна — так пусты они были. И вновь начало двигаться судно, и держало направление оно к мрачной темнице.
Спустя некоторое время, судно начало подплывать к ужасающему по размерам замку, и в то же время, проходя мимо Титана, одна тень словно очнулась. Она дотронулась до спины Прометея, и сказала:
— Неужели ты сгинул, Титан?
Когда Прометей повернулся он увидел Софопоса с ужасающе печальным взглядом, проглядывающим сквозь мрак и тень. И сердце наполнилось горячей кровью у Титана, видя погибшего друга. 
— Тише! Тише, друг. Я здесь, дабы возвести новый порядок. Прежде чем сгину я, сгинут все боги — ответил могучий Титан.
— Титан… 
— Софопос, храбрый друг. Я много думал о тебе, и погиб ты ужасающей смертью — повержен громкой молнией грозного Зевса, защищая меня, и терзало меня мое сердце, что переполнялось благодарностью. 
И пошла слеза с глаз Титана… 
— Скажи мне друг — продолжил Прометей — видел ли ты Эфона мощного?
—  Прометей… Эфон сгинул в мрачный Тартар по решению самого Зевса… Тебя давно потеряли боги… Да! Они тебя искали… Великой загадкой ты для них остался. И тот час, разозленный Зевс лично сам скинул в мрачную бездну Эфона ширококрылого, а меня судили лишь недавно… Уже два столетия плыву я на этом корабле по широкой реке… Такова моя ужасная участь… 
— Софопос, могу ли я тебе помочь?
— Ах! Титан! Тени сгущаются: я больше не могу говорить… Прощай…
И снова заволоклось лицо Софопоса тенью.
Спустя мгновенья, остановилось судно возле темницы теней и Титанов, и повел за собой Кормчий всех теней, и последовал за ним и сам Прометей.

Глава 4.

Как только подошли они к огромным вратам мрачного замка, так отворились двери , и как вошли тени с кормчим, и вслед за ними Прометей — так предстали огромные два чудища: сторукие и стоглавые, ужасные, древние чудовища: их поставил Зевс охранять темницу темниц. Но увидев кормчего оба с почтением поклонились гиганты, и пошли тени в центр ужасной темницы: туда, где находилась огромная лестница, ведущая вверх и вниз. И прерывали лестницу лишь платформы, где находились мрачные комнаты, служащие для заточения. И пошли огромной цепочкой вниз тени, и каждую тень кормчий заточал в одну из комнат. И дна не было видно у этого замка — так долго спускались они. Кормчий то открыл двери темницы, то закрывал — своим златым ключом: один он отворял все замки и все двери — и пришла мысля в голову Титану хитрая… Но так же понял, Титан, что на самом дне находятся древнейшие среди древних — и самые опасные среди опасных. И искал Прометей среди всех проходящих комнат и темниц друга своего Эфона — но так его и не нашел. И не видел он заточили ли Софопоса иль нет: ибо все тени были безлики, и даже Титан был похож на них: так густо Мраком покрыт он был. И когда спустились они глубоко по длинной лестнице — пришла пора Прометея заходить в комнату заточенья. И отворил его комнату кормчий безликий, и начал заходить Прометей, но ловким движением он обернулся, схватил кормчего за руку, взял ключ, и мощным толчком отбросил его в темницу, что предназначалась для Титана. И закрыл дверь Титан, дабы кормчий не сбежал. Но кормчий начал оглушающе вопить, да так, что даже Цербер услышал крик: а пес многоглавый, уже подходил к дворцу Аида - владыке теней. И быстро тогда Аид и Цербер спохватились и направились в темницу мрачного Тартара… 
И понял Титан, что времени у него мало, и нырнул он вниз, в проем меж лестниц: свободным полетом пропускал он множество темниц. И тогда же, услышал он сверху адский лай — Цербер с Аидом прибыли в мрачный замок…
И летел он в бескрайнюю бездну, и билось его сердце: ибо малейший просчет вел его к гибели. Но достиг наконец самой темной бездны Титан, и крылья Мрака смягчили удар от падения: развеялся Мрак, что окружал Прометея. И увидел он бездну из бездн: всюду мрак и цепи, а земля — словно поверхность воды,  и ни капли света не было тут видно. И начал блуждать он вдоль бездны бездн, ища заточенного Титана… 
И слышал лишь Прометей хруст и скрежет цепей: словно кто-то пытался выбраться. Пройдя чуть дальше, сквозь пестрый мрак узрел он ужасное зрелище: сгинувших, изуродованных мумий, что висели на цепях  кожа с мясом слезали с костей, а сами кости торчали повсюду... Не тени, и не призраки — а словно вечно страдающая плоть — такие заключенные висели на этих цепях. И издавали они хрип, что был присущ пронзенному мечом в грудь войну... и каждый из полумертвых просил тихо о помощи… Не видал ничего мучительнее Титан Прометей, и охватил его Ужас и Паника. Тогда побежал он вдоль этих мумий, и снова вокруг предстала пустота. Тогда ускорился Прометей, что есть мочи: ибо ограничено было время у Титана. И споткнулся он об длинную, могучую и широкую цепь: не бывалых размеров та была; и громко рухнул Титан. Когда же стал Прометей подниматься, то услышал сбоку от себя глубокий вдох, мрачный, страшный вдох, а потом и выдох, протяженный, хриплый выдох… И обернулся Прометей, и предстало перед его очами уже однажды видимое (слишком давно это было) — златые злобные очи, что выглядывали из Мрака,;белые, слегка прозрачные волосы — словно само время…  И резким, оглушительным рывком, устремился он к Прометею — но удержали его цепи: и в бездне стал ужасающий гул: громоподобный гул, что пугает каждого, кто его слышит. 
— Прометей! — Крикнул златоочий — предатель! И дикой яростью начал кричать беловласый пытаясь достать Прометея.
— Спокойно древнейший Титан — рек Прометей — я здесь, дабы освободить тебя.
Ужасный смех вырвался с уст закованного… И начал он говорить:
— Дак что же? Ты теперь предал и их? Или они тебя отправили в бездну? — и снова ужасный смех поглотил всю бездну.
— Нам нужен новый мир! Слышишь Титан! — говорил Прометей —  Зевс царит безвременно, беспредельно — нам нужен новый порядок. Готов ли ты стать центром нового мира — ты само Время?
Но снова раздался злобный, дикий, божественный смех, и дошел он даже до ушей Аида. И понял Аид, что он опоздал.
Тогда сказал златоочий Титан:
— Слушай Прометей! Тебе нужно идти прямо — дальше, вдоль бездны. В глубине ты увидишь ядро, что питает эти цепи. Уничтожь ядро — цепи падут.  
И начал блуждать по бездне Титан с ярым взглядом. И так долго блуждал Титан в ужасной бездне, что казалось, словно бездна замкнулась: словно она есть круг.
Но Титан не отчаивался (хотя сердце его было на пределе), и он продолжал идти. И где-то вдали раздался крик, страдающий, болевой крик — и понял Титан, что Аид совсем близко. Но наконец, увидел он могучую цепь, и пошел он вдоль нее. Пройдя еще некоторое время, начал он видеть сверкающие и светящиеся лучи, что были для его глаз словно очищающей росой — и стремительнейшим рывком направился Титан к свету. И увидел он огромный кратер, в центре которого была сфера, что питала цепи, а сами цепи, уходящие в разные стороны, обвивали эту ярчайшую сферу. И начал спускаться по стенам кратера, стремясь достичь сердцевины — и вот: Прометей оказался в нескольких шагах до заветной цели. Сердце Титана обливалось волнами крови, дыхание словно замкнуло — а глаза поражал ярчайший, ослепительный свет, исходивший от сферы… И тогда услышал крик и лай сзади себя Прометей: то был мрачный Аид, повелитель подземного царства. И направил грозное слово к Прометею:
— Довольно Прометей! Остановись и я обещаю тебе мир в моем царстве: ты упокоишься в Елисейских полях! Одумайся, мудрейший: никогда не считал я тебя безумным, но что ты делаешь сейчас? Кто одурманил твой разум? Очнись Титан!
— Замолчи Аид! Мой разум чист и ясен — и делаю я это ради Земли и Неба. Посмотри на себя: от тебя не осталось ни капли бога: ты лишь высшая Тень — не более. Не заболел ли ты, проживая век за веком в этой ужасной дыре? Не противно ли тебе, что сам ты измельчал? Ты сам стал мертв — а некогда был высшим из богов. Настало новое время! Время созидания!
Тогда направился с вершины кратера Адский Пес в сторону Прометея, но Прометей  взял мощный размах, и всей Титанической силой нанес удар по ядру, и словно стекло, распалось ядро, создавая оглушительное огненное эхо, и ударной волной откинуло грозного Титана… И слышно было, как спали все оковы: пронесся гул по всей бездне… И слышен был топот, создающий сотрясение Неба и Земли. И что-то щелкнуло в груди у самого Зевса. И все боги чувствовали что-то неладное в сердце своем. 
Когда Прометей встал и поднялся к самой высокой части кратера, то увидел он огненное свечение далеко вдали. 
И услышали все на Земле, на Небе и на Олимпе могучее и страшное слово:
— Время поглотит все!
И в самом сердце бездны разразился ослепительный взрыв света, поглотивший все видимое и невидимое, разрывая само пространство и время…

Часть четвертая. Возвращение

Глава 1.

Возвращение

И проснулся одним, свежим, весенним утром Прометей у склона могучей скалы, что была на Крите, и сердце его было глубоко мистично, словно сама Силена: такое же белое, наполненное тихой мелодией мысли; такое же мудрое, повидавшее слишком многое; и такое же страстное, желающее одарить все вокруг таинством своего света. И так начал говорить к себе Прометей:
— Недолго осталось мне, могучему Титану, и я уже чувствую, что мои силы изливаются: и скоро станет пуста чаша сердца моего… Несколько веков назад я освободил человека от богов — я дал им простор для созидания! Ну что ж… пора мне совершить последнюю встречу с людьми: я хочу узреть их и то, к чему они пришли. Тогда спустился со скал Прометей, сел в свою лодку, и поплыл он сквозь тихое море сначала к Западу Греции.

Остров Кифера

Прометей плыл два дня и две ночи, и достиг он наконец могучего берега острова Киферы, где давным-давно была рождена богиня любви Афродита. И ступил он на берег, и перешел он гору и луг, и наконец, предстал перед ним чудный град: мрамором искусно построенный, златом везде все было украшено; виноград везде чудно и дико рос — словно Олимп на земле устроили люди. И дивился Прометей, и подумал так он про себя:
— Люди очень хорошо все устроили! Я восхищен! Ах, это живое блаженство на земле! Но тут нужно быть осторожней, Прометей… Ты знаешь, что это может значить…
Когда Прометей вошел в город, то он удивлялся и красивой одежде, и радостным лицам людей. И подошел тогда Прометей к юноше, что нес чудно украшенную рисунками вазу, и спросил мягко у него:
— Молодой человек! Извини, что отвлекаю! Я из дальних земель, и я хочу знать обычаи сего народа… Не уделишь мне минутку?
И возмущенно посмотрел юноша на Прометея, в котором видна уже была седина, и направил он мягкое слово:
— Добро тебе, путник! Остров наш для любви создан! Любовь мы чтим и мир.
И обрадовалось сердце Прометея, а ум заподозрил неладное.
И продолжил юноша:
— Ах! Что же я? Пойдем со мной, все ты увидишь, и радостью наполнится душа твоя. Как раз у нас праздник, в честь дня рождения! 
И вошли они в чудные врата дома, и услышал звуки прекрасной лиры Прометей, и повеяло запахом чудного ладана, и пройдя вглубь зала, увидел Прометей страшное и поражающее сердце его:
Любовью мужи и жены занимались, неустанно и яро; много людей разного возраста было, — и захотел Прометей вырвать глаза свои и бросить в жерло вулкана. И видел на столе он множество яств, и рядом сидели тучные люди. И посмотрел он на юношу и так говорил:
— Как? Что делают они? Объясни! Это есть ваша любовь? Ах! 
И обратился речью он к любвеобильным: 
— Что делаете вы? В этом ваше счастье? Вы уже достигли счастья? Дурманом вина окроплен ваш разум, брюхо полно свежими яствами, и похотью насыщаетесь! Как такое может быть? Человек стал скотом? — Ради этого я жертвовал бессмертием? 
Удовольствие –  их новый бог. Что же, как это? Как это? 
И развернулся Прометей, закрыв глаза, и побежал прочь из города. Сел он в лодку и отправился дальше, чуть прямее прежнего. И словно от удара молнии остался у него ожог — страшно болела рана: так поразило увиденное Прометея. И глубоко в сердце надеялся он, что все по иному устроено на других островах.

Лакония

И полдня еще плыл Прометей и прибыл наконец на новую землю. И снова Прометей вышел на берег, а после –  пришвартовал свою лодку прочным канатом, и стремительным шагом направился он в Спарту. И издали он уже услышал звук трубящего рога, удары металлом об метал — и когда уже обошел он гору, то увидел возвышающийся город: мрачный, холодный, серый, чувство закаленной ржавчины исходило от города; — тут и там за вратами являлся дым от больших костров, а на стенах и вратах торчали копья и висели щиты... Запах огня и крови навис над городом...
Когда Прометей стал подходить к воротам, то там его встретило два стража: в медной броне и с острым копьем, готовые к схватке любой. И подойдя к ним, Прометей обратил на себя их внимание, и острую речь направил левый, меднопоножный страж: 
— Прочь, странник! Не место тебе на этой земле! Иль шпион ты с дальних земель? Прочь хитрый лис, мерзок ты моему глазу. Прочь, иль пробьет мое копье твое сердце!
Отошел Прометей несколько шагов назад и с удивленным взглядом спросил он у стража:
— Извините путника! Не знаю я о вашей земле ничего! Чем прославляются люди этой земли?
И ответил с ухмылкой, светящейся из под шлема правый страж:
— Война — наш символ. Неужели ты не слышал о спартанцах?— дурной странник! Мы Атреивы внуки и чтим все дела наших отцов.
И сел тогда Прометей, и начал он чесать голову, и спросил наконец у стражей врат: 
— Все-таки… а зачем нужна война? 
Тогда оглянулись оба стража на друг друга с недоумевающим лицом, и направил острую речь левый страж:
— Как — как? Что за дурной вопрос? Зачем человеку ходить? Война всему голова!
Глубоко вздохнул Прометей, и громко выдохнул. Почесал он свою голову, медленно встал, снова глубоко вдохнул и снова громко выдохнул. Посмотрел на небо, и сказал свое мудрое слово:
— Ну что ж!
Повернулся он спиной ко стражникам, и пошел в сторону лодки. 
И переглядывались два стражника, недоумевая о произошедшем. И когда Прометей, уже начал подходит к пригорку, то услышал он смех сзади себя. 
И шел он и говорил про себя: 
Что мог бы дать я им?  Хм… И все-таки! Все-таки… Ну что ж!
И вернулся он к своей лодке, переночевал и на следующее утро направился он в сердце Греции: в Аттику.

Аттика

Достиг Прометей Аттики после полудня и сразу же направился в город, через порт.   И радовались очи Прометея, ибо созерцал он чудные мраморные постройки. И там же, возле порта спросил он у одного мужа, чем и как живет город. И муж такое слово направил к Прометею: 
— Наш город живет политикой и ремеслом: политика главная наука гражданина; а ремесло — подруга человека. Ну что ж, извини друг — мне пора за работу! 
И когда прошел Прометей вглубь города, везде встречались ему суетливые люди: бегущие то туда, то сюда; там же базарная площадь была: торговали всякой всячиной, шум и гам создавая. 
И нигде не было покоя ушам Прометея: решил он удалиться за город, в сад. Там же встретил он компанию мужей, что беседу вели. Подошел к ним Прометей и начал слушать разговор их: 
Первый муж говорил: 
— Что же, вы думаете истина не достижима? 
Второй муж отвечал: 
— Конечно нет! Слушай, если все можно опровергнуть — как же ты среди всего опровергаемого найдешь истину. Ведь согласен ты, что истина есть нечто крепкое, достоверное и неопровержимое? 
Первый муж отвечал: 
— Да, и что ж? 
Второй муж продолжил: 
— Я это к тому, что поскольку истина недостижима — значит надо успокоиться в ее поисках, и таким образом, обрести душевное спокойствие. Мы называем такое состояние «атараксия». 
Третий муж говорил: 
— Какая ерунда! Лучше уж пошли бы вы работать! Какой толк говорить об этой истине иль иллюзиях, если это никак не влияет на жизнь. Вот мои сыновья: они просыпаются и делают свои дела; они едят, спят, и не заботятся ни о какой истине. Зачем эти разговоры вам сдались? 
Первый муж говорил: 
— Дак так можно стать скотиной, если ни о чем не заботиться, кроме еды и сна. 
Второй муж посмеялся, говоря:  
— Ага! Точно! 
Третий муж уже привстал и сказал: 
— Ну вас! Я работать: мне еще нужно сковать шлема по заказу.
И тут вмешался Прометей, говоря: 
— Хорошая у вас беседа! Я не помешаю, если я к ней присоединюсь? 
И два мужа кивнули. Первый муж направил слово к Прометею: 
— Кто ты муж? Не местный ты — это видно по одежде. Не стесняйся говорить: тут нам все друзья! Мое имя Ясон. Имя этого мужа (и указал он на второго) — Агносиад. 
И отвечал Прометей: 
— Имя мне Эфон — что значит огненный. Но друзья, не хотелось бы мне тратить время на разговоры о себе… Меня очень заинтересовали слова об истине. Вы говорите, что истина недостижима? 
Агносиад отвечал Прометею: 
— Все верно Эфон! Ты наверное слышал, что я уже говорил: все опровержимо. Но если так, как мы найдем истину? И если была бы она, наверняка мы бы ее уже нашли. Следовательно, нет истины. Лучшее для души: спокойствие в поиске. 
И говорил Прометей: 
— Ну что ж Агносиад! Я думаю с истиной бывает как с женщиной: стоит сделать один неверный жест, и она тут же ускользнет. Может быть истина и боится этих ваших нападок и ударов. Может быть, к истине нужно отнестись нежнее? 
И отвечал Прометею Агносиад: 
— Не понимаю, друг мой Эфон. Что значит нежнее? Много бегал я за истиной, и всегда она ускользала от меня. 
Прометей продолжил: 
— Тут твоя и ошибка! Как бы отреагировал ты, если бы за тобой кто-то все время бегал? Не стал бы такого человека остерегаться? 
Тут же вмешался Ясон: 
— Эфон дело говорит, Агносиад! Но, Эфон, как ты собираешься поймать истину? 
Прометей усмехнулся и сказал: 
— Вот опять вы хотите ее поймать! Но разве друзей ловят? Друзей любят. И тут так же, как при всяком знакомстве: когда ты начнешь разговор с истиной, ты сразу полюбишь ее. И чем больше ты будешь говорить с ней, тем больше ты будешь понимать, что это дама сердца твоего. 
И острое слово направил Агносиад к Прометею: 
— Что же это! Если я люблю вино — дак значит оно есть истина? Чувства ничего не говорят об познании — это очевидно всякому. 
И ответил Прометей на возражение: 
— Разве изобретатели и архитекторы не любят свое дело? Но все же! Разум создает, а сердце радуется. Не так же ли с познанием? Все же, я предвижу твое возражение, и скажу: истина слишком разносторонняя — нельзя ее познать лишь вечно наваливаясь на нее с опровержениями. Опровергая вы ее отвергаете. 
И пристально начал всматриваться Агносиад в глаза и уста Прометея, в то же время держа руку на подбородке, словно ждя продолжение. 
И Прометей продолжил: — Ну что ж! Вот еще скажу я: разве женщины любят таких мужчин, что кидаются на них, а когда женщина убегает, они садятся на траву и зевая, говорят: «Что ж! Женщина непостижима!». 
Ясон слегка поднял бровь и улыбнулся. Сделал глубокий вдох и спросил у Прометея: 
— Хорошо подобрал ты пример! Но все-же! Женщины повсюду, а истин мы найти не можем. Где же нам найти их? 
Прометей посмотрел на Ясона спокойным взглядом и ответил: 
— Хм! Может и истины повсюду, только вы их не видите. В самом деле, остро ли ваше зрение?
Да, я точно знаю, что истина любит пляски и танцы. Что ж, придется и нам много плясать и танцевать с ней! 
И призадумался слегка Прометей, и потом продолжил: 
— Все же, мой голос внутри меня говорит мне: истина и красота взаимосвязаны. В самом деле, друзья… Когда явилась ко мне истина — все мое тело было взбудоражено! Ах, эта моя влюбленность… Как давно она была… 
И Ясон вопросительно посмотрел на Агносиада, а Агносиад сидел так, словно глубоко задумался. 
— Что ж! — продолжил Прометей, глубоко выдыхая, словно он уже заканчивал разговор и собирался уходить — отважные мужи! Заклинаю вас: не прекращайте поиски возлюбленной. Все же… все же! И да плывущий по таинственным островам, будет потом вспоминать, как было прекрасно это путешествие. Но может больше истины в поиске, нежели в ответе? Ах! Эти вопросы я предоставлю вам! Ну что ж! Бывайте! 
И встал Прометей и начал уходить. 
— Постой Эфон! — отвечал Агносиад — а что за истина тебе явилась? 
Тут слегка усмехнулся Прометей, стоя уже спиной к новоприобретенным друзья и покачал головой. 
— Ищущий да найдет меня — сказал Прометей, и ушел дальше, вглубь сада. 

Глава 2.

Гулял Прометей средь тихих, спокойных деревьев, смотря в небо. И напало на сердце его тоска, а на разум — воспоминания… И переменился дух Прометея, и сел Прометей у дерева, вспоминая былое: мать свою, Океаниду прекрасную; подругу заботливую и самую мудрую — Афину Палладу; друга верного, всегда могущего дать хороший совет; и Эфона, дарящего освобождение от Забвения… И так он говорил себе: 
— Что стало с миром? Ах! Не отчаивайся сердце! Нет, нет! Тише! Ах, подруга верная — Афина! Везде чувствую я твое присутствие — каждым своим шагом! Где же ты? 
Мир изменился. Да, изменился и я! И это хорошо. Все великое должно еще прийти. Мир должен меняться — таков закон мира. 
Я стал смертен. Мое время придет: и это хорошо. Появятся новые, свежие, стремительные, охлаждающие ветра — они прогонят все затхлое и душное. 
Мир изменился — и это хорошо. Да, Прометей! 
Широкой грудью вздохнул Прометей, и тихий сон накрыл его дыхание. И уснул Прометей среди нежной травы, и блестяще-веселых листьев. 
И был уже вечер, когда Прометей открыл глаза. Немного посидев, обдумал он, куда держать свой путь дальше, и пришла ему мысля вновь вернуться в город.
Обходным путем вернулся он в Афины, и вышел он вновь на центральную площадь. Тогда услышал издали чью-то речь Прометей и пошел он в ту сторону, откуда слышал звук.
Придя на место, узрел он множество людей, что встали на колени и слушали речь одного мужа:
— Ради вас, братия мои и сестры, ради вас умер Он! Да наступит Царство Небесное на земле, и да придет кара к грешникам, и да накажет Он справедливо всех убийц и воров! И да духом мы прикоснемся к нему молитвой — слава Отцу нашему небесному, и сыну Его, что очистил землю сию…
И дивился Прометей речи этой. И много задавал себе вопросов Прометей, спрашивая кто такой эти Отец и Сын, и что за Царство небесное? — Великой загадкой стали эти вопросы для Прометея. И спросил Прометей у мужа рекущего, громко говоря сквозь толпу:
— Кого вы называете Отцом и Сыном? 
И ответил оратор Прометею:
— И есть среди нас и те, кто не слышал о Них! Но да скажите, братья и сестра, близкому своему, дабы и он помолился с нами! Слушай же брат мой: Отцом называем мы Бога нашего, Творца мира сего; истинного Бога, что ранее Эллины называли «неведомый Бог» —  а Сын его есть во веки веков, пришедший к нам в теле человека, погибший за наши грехи — помазанник Иисус. 
И тут же толпа начала делать странные жесты, шепча что-то про себя.
И так сказал Прометей в сердце своем пылящем от удивления: «Как! Разве не очистил я небо и землю от богов? — Они придумали нового Бога!». И спросил Прометей у оратора:
— Что называете Вы Царством Небесным?
И так широким и басистым голосом отвечал Прометею оратор:
— Дом истинного Бога, куда попадают праведные за праведное! И да попадут в Ад все неверующие в силу Его, Мудрость Его, и Бытие Его! 
Как же мне попасть в это Царство Небесное? — спросил Прометей, в чьем взоре виднелось непонимание.
— Ах, брат мой! Уверуй в Жизнь Его, и проповедуй Жизнь Его на земле, и да воздастся тебе в конце жизни твоей. И да попадешь ты в Царство Его. И после земной жизни будет истинная жизнь! 
— Странно! — Возмущался Прометей! — Вы напоминаете мне моряка, что всю жизнь то и делал, что подготавливался к отплытию, надеясь, что путешествие произойдет после смерти. Стоит ли мне говорить, что он недожил до своего путешествия? 
И обернулась толпа на Прометея, проговаривая что-то про себя.
И сказал говорящий речь Прометею:
— Да простит тебе Бог твое слово! И молюсь я за тебя, дабы ты познал Сына божьего, и через Него, познал и Отца Нашего Небесного!
— Молись за себя! — Ответил грозно Прометей — В молитвах я не нуждаюсь!  Но скажи мне ученый муж: прознали ли вы, люди, что значит «праведное» и «неправедное»? 
— Законом Божьим мы живем! И Закон его и есть Праведное.
И злость вскипела ярая в сердце Прометея, ибо показалось, что человек неизменен, и уже добровольно стал он вьючным животным. Ибо точно как рабы Зевса они снова стали говорить.
— Кто же вам навязал эти Законы Божьи? — спросил Прометей.
— Да простим братия и сестры глупость брата нашего! — О, Сын Божий к нам явился и дарил Истину нам: и погиб Он во имя нас и Отца своего…
— Некогда была земля заполонена богами, но ушло время тех богов! И когда человек стал свободен, он сам начал надевать на себя ярмо, ибо слишком давила на него его же свобода! Стал он гнуть колени, ибо слишком тяжела была его свобода! Ах вы, несчастные! Вы не можете покорить себя, и вы мечтаете о том, кто покорит вас. Но слушайте же: человек должен стать себе же господином. Так станет человек в высшей степени Небесным Творцом! И нужно ему будет Небесное Царство, ибо он скажет: «земля слишком мала для творения моего».
И желал бы я, чтобы вы любили свою жизнь, дабы полюбить и свою смерть. Но боитесь смерти вы, ибо никогда еще не любили жизнь.
И попытался перебить оратор Прометея, впихивая всюду свое «Но…», «Но…», «Но…» и так сказал Прометей в ответ на эти попытки:
— Тише ты, конюх! Я тебе не лошадь! В самом деле, твое «Но», покоряет лишь гнущих спину ослов. Но не пора ли вам, друзья мои, стать людьми? Не значит ли слово «человек» — созидающий. Так некогда я учил. Но что может создать сейчас осел? - вот что я спрашиваю у вас. 
Что ж, я думаю, слабый нашел слабого: так был придуман ваш Бог. Гнущими колени хочет видеть вас ваш Бог. Что ж! Не буду вам мешать! И да найдет меня сильный, стоящий на своих ногах человек. 
И когда Прометей стал уходить, слышал он крики в спину свою, и недовольные возгласы:
— И поглотит его гиена огненная, если не раскается он. Посыльник дьявола — вот сущность его! Да очистит его Божье дыхание братья и сестра! Аминь!
И качал головой Прометей, и совсем стал печален взор Прометея, и вот что говорил он про себя: «Они не знают, что огонь — сила человека. Они не знают, что они ученики дьявола! Ах!».

Глава 3.

Направился Прометей в западную часть города, ловя сладкий лунный свет очами своими и сердцем своим. И в течении нескольких минут так думал он:
— Люди чтут добро и так они стремятся избегнуть страданий. Но когда-то я уже говорил, что без страданий невозможно никакое созидание. Страдание — крепкий и жесткий металл: из него выходят крепкие доспехи. 
И возможно меня будут называть люди злым — злым, лишь потому, что я не боюсь страданий; лишь потому, что я не чту их слабость. 
Но поняли ли люди, что они сами дают себе свое добро, и свое зло? Знают ли они, что вселенная не знает человеческого языка? 
Ах, луна! Жесток ли я? Правильно ли поступал, когда свергал неизменное царствование Зевса? Ах! Сердце: не сдавайся! Высшими надеждами должна жить ты. 
Но где же я найду тех, кого ищу? Где острова моей надежды? 
И тут же услышал он музыку и чей-то говор. И стремительным шагом направился он на звуки прекрасной лиры, думая что идет праздненство. 
И предстало перед ним художественное действо - сцену и зрительские места увидел Прометей. И сел он среди зрителей и начал смотреть происходящее на сцене:
Диалог между двумя мужами у ограды дома:
Фрасимах: Я тебе говорю, Филоктет: я видел страшное! Оно преследует меня и день и ночь!
Филоктет: Уж полвека я живу, и не видел ничего, кроме того, что бывает в природе.
Фрасимах: Вот я к тебе и пришел, ибо не могу я уже быть в своем доме! Кто-то страшный стучится ко мне в дверь, воет, и все ходит за мной по пятам. 
Фрасимах: Хорошо! Как это… то, что тебя преследует…  как оно выглядит?
Филоктет: Я не видел! Может оно и невидимо! Точно злой демон пришел за то, что я всем задолжал! Фрасимах, ты должен мне поверить!
Фрасимах: переночуй у меня. Как только кто-то постучится в дверь, мы выйдем и все узнаем. Нет демонов в природе, Филоктет. Пойдем в дом.
Хор: Бедный Филоктет! Преследуют его злые чары! Но защитит ли его Фрасимах благородный, иль сгинет вместе с Филоктетом… 
Фрасимах: Я устал, Филоктет, поэтому я ложусь спать. Ты можешь лечь в кровать в соседнюю комнату…она готова. Если услышишь что… буди! 
Филоктет: Ах… хорошо, друг.
Хор: гаснет день, и надвигается страшное! И спасется ли муж Филоктет? 
«Стук в дверь».
Филоктет: А-а! Фрасимах! Фрасимах!
Фрасимах: «крепко спит».
 «Очень сильный стук в дверь».
Филоктет: За мной пришли, Фрасимах! Фрасимах!
«Слышится странный вой за дверью». 
Филоктет: «берет щит и начинает им бить Фрасимаха».
Фрасимах: А-а-а! Что ты творишь!
Филоктет: За мной пришли! За нами пришли.
Фрасимах: За что с тобой! Дай поспать!
«Очень сильные стуки в дверь».
Филоктет: вот! Слышишь? Фрасимах!
Фрасимах: Эх! Дай щит! Пойдем к двери.
Хор: Да придет судьба за должниками! 
«Стуки в дверь».
«Страшный вой». 
Фрасимах с щитом подходит к двери и открывает ее:
У двери осел, с открытым ртом, а на осле сидела собака.
Осел: И-а.
Собака: гав!
Фрасимах: Что! Ка-а-а-ак! Это собака на осле! Они зовут тебя, Филоктет…
Филоктет: «убежал».
Фрасимах: Ну почему ты лишил меня сна!
Хор: Почему же ты, Филоктет, лишил его сна! О да придет за тобой твоя судьба!
«Занавес».
И смеялся Прометей,  вместе с толпой, громко и с чистой душой, и радовалось его сердце, и тоска была прогнана вон!
И сидел рядом с Прометеем юноша, что сказал: 
— Это безвкусица! Что за ерунда!
Прометей спросил у него: 
— Неужели ты можешь лучше? 
Юноша отвечал:
— Это мне в подметки не годится! Следующим выступлю я с прекрасным стихом!
И радовалось сердце Прометея, ибо почетно было стремление юноши.
Стал выходить на сцену юноша и все ему аплодировали.
И такими строфами начал он стих:
О солнце и луна!
Прекрасная пора!
Вы здесь — одни со мною,
И сердцем, и душою.
Но можете ль сказать,
О чём вам шепчут звёзды?
И могу ль я передать
Все трепетные грёзы?
Болит душа, и ум затих:
Ваша тишина — гремит!
И я жду тот высший миг,
Что вдохновеньем озарён:
«Замри, дуновение!
Тише, вдохновение!
О, как ты прекрасно,
Светлое мгновенье!»
…
И прослезился Прометей, и громко аплодировал. Но люди недоумевали, так возмущаясь: «как могут шептать звезды?», «бабьи слезы!», «скукота!», «тишина — гремит? Что за глупость»…
И когда сел поэт на свое место, Прометей обратился так к юноше:
— О! В тебе я вижу прекрасные стремления! Не теряй своих надежд! Прекрасен был твой стих, клянусь всеми музами! И у меня есть многое, что тебе дать, но… мне пора вернуться в путь! Прощай поэт!
Хмуро и огорченно сидел поэт, и не сказа ни слова Прометею, но посмотрел он вслед Прометею, думая о чем-то…
И когда удалился Прометей от театра, идя на север, радовалось сердце его, и ушла всякая печаль из разума, и долго восхищался Прометей действием чудным, и стихом прекрасным, и вот как размышлял Прометей:
 — Что ж! Был я прав! Творчество великое избавление! Ах, да не покинут музы сердца людей!

Глава 4.

К рассвету Прометей покинул город, и направился вглубь Аттики на север. Прекрасное, нежное, теплое, переливающееся оранжевым и розовым оттенком, добродушное до глубины своего сердца небо, сопровождало Прометея в пути. Наслаждался тогда Прометей расцветом оливковых деревьев, и легким шуршанием высокой травы... Ах, а как прекрасно выглядели холмы! Как воздушно танцевал свет на вершинах холмов… И спустился Прометей с холма к широкой реке. В тот миг для Прометея эта река была самая красивая, самая чистая, самая великодушная — воплощением живого огня виделась она Прометею: тихо, словно медленное пламя, текла она, вбирая в себя золотистые осколки, посланные солнцем. И направился Прометей вдоль тихой реки и была она словно спутник и указатель дороги. Долго держал путь Прометей вдоль реки, пока не зашел в оливковую рощу. Чуть пройдя по мокрой, дышащей траве вглубь леса, поймал он в воздухе нежно-сладкое звучание очистительной лиры. И направился он в сторону играющей лиры, и уже издали увидел он фигуру, сидящую под деревом. И издали показалась она Прометею хрупкой, мягкой, загадочно-печальной. И тихо стал подходить Прометей, дабы не прервать водопад из добрых нот.
Когда Прометей подошел к фигуре в тени, она сама обернулась к Прометею, ибо услышала шелест травы. Это был очень красивый, молодой юноша, с глубоко печальным взором, в котором прослеживалась мечта и сожаление. И нет —  фигура не боялась Прометея: лишь испытывающе смотрела. 
Прометей мягко обратился к нему:
— Твой взор печальней луны в последний час ночи… Что беспокоит тебя? Скажи! Все я выслушаю.
— Брось свое желание! — ответил юноша —  Не понять тебе моих стремлений! Ах! Понимал ли их кто-то до сих пор? Все люди лишь то и делали, что обесценивали мои мечты! Но что они сами? Видел бы ты их взор! Давно угас огонь в их очах: их заветное желание «не быть больше». Что я?… Кому есть дело! Кому было дело до сих пор?… Эх…
— Что ж! И мои стремления теряли смысл в глазах людей! Но подумай: какой будет смысл у вещей, если их будет оценивать корова? Возьми самые искусные часы и покажи торгашу: он даст за них столько, сколько хватит на одну бутылку вина! Но ты созидатель, ты творец! Как ты оценишь свое искусство — таковой стоимостью оно и будет обладать! Почему тебе важно мнение другого? — Ах! (И тут Прометей присел рядом с юношей, держа рукой голову) — это и моя ошибка тоже! Я тоже до сих пор слишком многого желал получить от людей… Что ж! Стоит ли говорить, что мудрость моей жизни они сочли лишь за святотатство… То было давно…
— Но если каждый будет оценивать сам себя, тогда и раб может объявить себя самым ценным человеком… 
— Друг! Скажи мне: обладает ли раб умением философствовать? — Если да, то он даст себе разумную цену. Если нет — то что ж его слушать?! Но кто тебя оценивал до сих пор? Кто говорил о твоей красоте и о твоей доброте? Не те ли люди, что ничего не знают ни о красоте, ни о доброте! Что говорить про музыку?! — Музыка одна из величайших тайн нашего мира… Разве не так?
Тут юноша улыбнулся печальной ухмылкой, и сказал:
— Да, пожалуй ты прав… 
— И вот мой совет — продолжил Прометей — ищи людей, что знают цену вещам! Беги от невежд: они сожрут твои мечты!
И тут Прометей встал, и сказал напоследок:
— Что ж! Прощай друг! И да пребудет с тобой муза!
И когда Прометей стал уже уходить, снова услышал он легкую мелодию лиры, и следом мягкий, воздушный голос — голос, что начал петь — петь, как поет солнце на восходе, или как яблоня, что зреет в весеннюю пору: 
— О, что же музыка моя являет…
Звучит она как весенняя сирень…
И вот уж муза прибегает…
Душу нежно пробуждая….
О, музыка моя порхай все выше…
Расправь крылья, как орел..
О музыка моя сияй как солнце…
Стань едина ты с огнем…
Ах, лира звучи всю вечность…
И не покидай меня во веки…
Что будет если ты затихнешь?
Как будут жить мои надежды?
О, что же музыка моя являет…
Звучит она как весенняя сирень…
И вот уж муза прибегает…
Душу нежно пробуждая…
…
И пошла слеза у Прометея, и явились к нему давние воспоминания — ах! Как глубока была грусть, как мягка, прозрачна и назойлива она была… 
— Не покидай своих надежд! — сказал про себя Прометей, и удалился с тенистой рощи.

Глава 5.

Фивы

Тогда Прометей пересек еще несколько холмов, и вышел он к городу Фивы.
Мрачным, пустым, преступным, с тяжелым воздухом — таким показался он Прометею. Проходя через улицы города, всюду чувствовался распад, падение, крах и смрад… Непроницаемым туманом был окутан город —  и всюду виднелись люди: с пустым взором, одетых в тряпье… Покинутые надежды плясали тут и там; тут и там виднелась духовная болезнь…. Но что тут некогда произошло — это беспокоило Прометея. Пройдя в центр города, зашел Прометей в здание, на дверях которого висела табличка с надписью: «вино». Зайдя, Прометея увидел пьяных и уставших, бледных и больных людей… Когда Прометей подошел к виночерпию, то спросил: 
— Что тут случилось?
И виночерпий ему ответил:
— Ты о чем?! 
— Как о чем? Это город мертвецов! Что с ним произошло? Что стало с людьми, — спрашивал  Прометей.
И виночерпий вопросительно посмотрел на Прометея, словно не понимая его слов.
Когда Прометей посмотрел в угол помещения, то увидел сидящих и евших хлеб людей… Они ели его, словно это самое отвратительное дело на земле…
Тогда Прометей вышел из заведения, и решил пройти глубже, к северной части города. Чем дальше Прометей заходил, тем печальней виделся ему город: жилые дома выглядели словно после войны: полуразрушенные, разваленные, бездыханные, словно цветы, в последний день осени… И стояла мертвая тишина, словно в городе не было никого, кроме Прометея. Все же! Люди являлись тут и там, но тенями они ему казались: так, встретил в одной из улиц Прометей пожилого мужчину, что сидел упершись спиной к стене. Лежал он с закрытыми глазами, и показалось Прометею, что он мертв, и коснулся его Прометей, как вдруг, начал кричать лежащий мужчина, и крича спрашивал «кто здесь!?», «кто здесь!?». И спросил Прометей у него, что стало с городом. И старик сказал:
— А, ты наверное с Афин! Как вы мне противны! Что, по твоему с городом не так? Какая жизнь, такой и город! Как хорошо, что я вырвал себе глаза! Хе-хе-хе! Да, хорошо, что я тебя не вижу! Я не желаю больше никого видеть. Никогда! Уходи прочь, меня раздражает мой и твой голос! Уйди, уйди прочь!
И когда Прометей пошел дальше, то рядом с домом увидел он маленькую девочку, что кидала камушки на дорогу, и потом снова их подбирала. Тогда Прометей подошел к девочке, и спросил чем она занимается. И такой ответ получил Прометей:
— Ничем. 
— Как это «ничем»? — удивлялся Прометей.
— Мама с папой говорят, что заниматься чем-то бессмысленно — ответила девочка. Поэтому я просто кидаю камушки.
— Ты любишь этим заниматься? Ты так играешь?
— Что такое «любить»? — спросила девочка. Я лишь кидаю камушки. Этому научила меня мама. 
— Что ты думаешь делать, когда ты подрастешь?… 
— Ничего. Я продолжу кидать камушки. Что за странные вопросы Вы мне задаете, дядя? По одежде вы не местный дядя. Все не местные задают странные вопросы. Мама мне говорит, что их не стоит слушать…
И тогда девочка забежала в дом.
И Прометей стремительным шагом поспешил удалиться из города. И тяжела стала его душа, ибо узрел он то, больше чего боялся: человеческое вырождение!

Глава 6.

Тогда с печальным взором стал Прометей возвращаться в Афины, дабы сесть на свою лодку и переплыть Эгейское море. Два дня возвращался Прометей, два дня обходным путем шел он, дабы успокоить сердце свое и дабы прислушаться к тишине, что дарила ушам его то, что давно он уже не слышал: золотой рудник беспрерывного молчания.

Остров Носкос

Наконец, добрался он до лодки: сев на нее, направился Прометей в город Милет. И плыл он преследуем попутным ветром — некогда звали его Эвром. Но волны сбили с пути Прометея, и через два дня и одну ночь достиг он берега острова Наксос. Высадившись осмотрел Прометей землю, на которую ступила его нога. И пройдя вглубь леса, поднявшись по крутому холму — пришел он к хижине скромной: рукой не искусной сделана была она. Тогда Прометей подойдя к двери начал стучать: никто не открывал. Постучав еще раз, он услышал чей-то хрип за дверью. И открыл дверь Прометей и предстала перед ним бедная комната: лишь печь да кровать были в ней. На кровати лежал тощий, с обросшими волосами и бородой, болезненный человек: от дыхания его исходил тяжелый хрип. Когда тощий, болезненный человек увидел Прометея, он направил свое тихое, почти бездыханное слово, смотря на него:
— Входи, странник! Составь мне компанию… Я кажется уже при смерти… Побудь со мной, странник… Так давно я один… 
И всякий раз кашлял болезненный человек, когда говорил.
Тогда вошел Прометей и сел рядом. И спросил Прометей:
— Что стало с тобой? Нужна ль вода или еда? Как могу помочь тебе? 
— Прибереги сострадание! Оно мне не нужно… (И снова страшно кашлял болезненный человек). Я просто хочу с тобой поговорить…
— Так расскажи мне, что это за земли? Куда попал я!? Это точно не Милет…
— Это остров Наксос — один из самых богатых островов в стране Эллинов. Ах! Будь он проклят…
— Почему проклинаешь ты расцветающую родину свою? 
Громко откашлявшись, болезненный человек продолжил:
— Они продадут родного отца и мать ради денег… Деньги у них превыше всего. О, прошу тебя: не ходи в город. Оттуда не возвращаются с прежними нравами.
— И поэтому ты удалился на прибрежный холм? 
— Да… (и снова он прокашлялся) — ты угадал. Я решил остаться в одиночестве, нежели быть рабом золота…
— Но посмотри на себя, тощий, болезненный человек — ты не выдержал своего одиночества. Оно превратила тебя в ходячую болезнь. Разве не так? 
— Что ты знаешь об одиночестве? Наверняка у тебя есть жена и дети, и ты возвращаешься к ним с златом в лодке… Хе-х… (и снова он закашлял). Разве не так?
— Разве не так, болезненный человек! Я свыше всякого смертного знаю об одиночестве, и вот что я хочу тебе сказать: оно есть столь же лекарство, сколь и яд. Но слишком большие порции могут переварить лишь исключительные люди. Посмотри на себя: сначала одиночество было для тебя лекарством, но теперь каждая новая порция делает тебя все слабее и слабее. И верно сам ты уже давно мнишь себя умершим.
— Я лучше умру, нежели буду жить в мире, где людей меняют на золото! Да… (и вновь закашлял тощий человек). Я желаю смерти — смерти наконец!
— Что ж! Мне глубоко жаль тебя: ты не знаешь великой радости созидания. Ты не видел людей, что вливают в сердце могучий, крепкий нектар. Ты провел всю жизнь один, здесь запертый в зловонной вони своей же болезни — ты пропах ненавистью к человеку. Что ж!
И перебил Прометея кашель болезненного человека. Но Прометей продолжил:
— И я некогда болел. Но я выздоровел, я выздоравливающий! Послушай меня, ты болезненный человек: я не хочу тебя жалеть!
Ты должен сбросить с себя удушающее ярмо. Одиночество тебя травит. Я хочу, чтобы ты наконец познал жизнь и познал «человека». Что с этих упертых и замкнутых на золоте? 
Я хочу, чтобы ты вновь расцвел. И если ты думаешь, что ты смертельно болен, — то только от того, что ты так думаешь. Я знаю, что ты можешь еще ходить на своих ногах. И напоследок:
Я жду тебя на острове Крит: там, на высокой западной горе я расположил свой дом. Там я дам тебе все лекарства, дабы ты выздоровел. Ибо я хочу, чтобы ты начал жить!
После длинной речи Прометея болезненный человек отвернул голову от Прометея, и лежал, словно глубоко отчаявшийся, и слышно было лишь тяжелое дыхание и болезненный хрип, исходящий от больного. 
— Проваливай, я врачей не звал! — резко сказал болезненный человек Прометею. 
— Ну что ж! Будь здоров — ответил Прометей и направился на выход.
Тогда Прометей вернулся в свою лодку, взял яств из своей сумки и положил у порога дома болезненного человека. Вернувшись снова на лодку, Прометей отплыл от острова Наксос, и направился в город Милет.

Глава 7.

Милет

На второй день плавания, наступила тишь на море, а под вечер поднялись ужасные ветра, а за ветрами страшные волны. Грозовое небо нависло над Прометеем, что пускало стрелы молний. И всплыло в памяти у Прометея далекое прошлое — и как ужасная буря настигла Прометея — так же заболело сердце Прометея: все страшное прошлое всплыло наружу, все вновь стало перед глазами: и пучинойдная Харибда, и огромные волны, что свергнут любого на дно … И боролся Прометей — с собой прежде всего — в черных водах, и старался он удержать лодку, дабы она не перевернулась: такой титанической силой обладали волны. Но пока Прометей старался удержать весла, волной накрыло лодку, и забрала та волна все припасы Прометея: без пищи и вина остался Прометей. Когда Прометей поднял голову, то увидел он волну с ростом древнего, могучего дуба, что надвигалась в его сторону. Черная, смертельная, роковая — приближалась она все ближе, пока не настигла Прометея. И перевернула она лодку, и погрузила Прометея под воду. Но держался крепко руками Прометей и не позволил волне похитить лодку: единственное  спасение его в воде. Когда Прометей снова достиг поверхности, то увидел он, что буря закончилась, и обрадовалось сердце Прометея. Перевернул он лодку, и сел на нее: но уже без весел и еды: все унесли с собой волны. Что ж! Прометей не унывал, нет! Он наоборот радовался новому испытанию, словно говорил себе: и это все судьба? Давай еще!
Руками греб до ночи теперь Прометей: медленно, но верно. И когда силы начали его покидать, решил он предаться тихому сну, не боясь роковых ночных волн. 
Когда на утро Прометей проснулся, то услышал он разговоры чаек друг с другом. Лучи златоблещущего светила изливались по всей округе мощным потоком — так ярко было солнце. И свежий морской бриз гулял, распространяя запах соленого моря… Тогда открыл глаза Прометей, осмотрелся, и нежным трепетом заплясала его душа: ибо достиг он желаемого берега. Встав, он подвинул лодку на берег: дабы не унесло ее могучее течение. И поспешил он направиться в сторону города Милет и был его желудок пуст, и страшно мучала его жажда…
Через несколько часов, проходя сквозь густые деревья, и пустынную местность, достиг Прометей города Милет. И кипела тут жизнь: всюду виднелось увлечение ремеслом. И пошел он поодаль к холму, где пастух пас коров. (Ибо посчитал Прометей, что лучше спросить у того, кто привык к тишине, нежели спрашивать в шумной толпе…) Когда увидел Прометея пастух, то удивленным взором одарил он Прометея, и такое слово направил к нему:
— Ох, путник! Откуда и куда направляешься ты?! Выглядишь изнеможенно, а по твоей одежде можно сказать, что давно ты не видел дома… 
— Приветствую тебя! Ах, да! Давно не видел я дома… С необычной я целью хожу от земли до земли: мудрейших и самых великий ищу я среди людей. Есть ли среди Милетцев такие? Знаешь ли ты кого?
— Подожди! Подожди! Ты говоришь слишком быстро! Куда ты так торопишься!? Вот, присядь со мной… Возьми молока… Пей! Пей! Оно свежее. 
Тогда Прометей выпил молока, и легкостью оно его одарило. И благодарил старика-пастуха Прометей.
— Ну… если отвечать на твой вопрос, то я знаю одного мудрого, самого мудрого среди нас… Он проживает в южной стороне города, на холме, где растут оливки: там найдешь его ты. Поговори с ним, он многое расскажет. Да, он пожалуй, всю жизнь философствует…
— Ах! Неужели философ? — удивлялся Прометей.
— Да, так ведь называют мудрых? И вот возьми еще пару плодов нектарного дерева.. Они избавят тебя от мучительной жажды. И вижу я, как устал ты!
И когда Прометей встал, то еще раз поблагодарил за все доброго пастуха и направился к южной части города.

Глава 8.

Когда достиг Прометей южного края города, холма, где растут оливки, то встретил он мужа, что поливал одно за другим оливковое дерево. Тогда Прометей подошел к нему, и направил вопросительное слово:
— Уважаемый! Будь добр: дай мне совет, где найти здесь философа?
Но муж приостановился в своем садоводческом деле: повернул голову, и спросил:
— Но кого ты называешь «философом»? 
— Ох, уж мы философы сами не знаем, кого называть философом… Но как рыбак рыбака, видим друг друга из далека… Видать, ты и есть тот самый философ. Все же! Кто такой философ, и что такое философия — эти вопросы философские!
И доброй улыбкой улыбнулся муж, поливающий оливковое дерево. И так он говорил своим мягким, спокойным тембром: 
— Хах! Верно подмечено… Но скажи: с каких краев ты к нам пожаловал, и как тебя здесь приняли? 
— Долгое время проживал я на Крите. Теперь путешествую я, ибо стал интересен мне досуг людей; и тех, кто горд своим делом — тех ищу я. Приняли меня в твоем краю радушно! Пастух дал мне насытиться молоком, и дал совет, где искать тебя.
— Приятно слышать — говорил философ, продолжая поливать деревья, и уравнивая землю, вокруг стволов — если ищешь тех, кто горд делом своим — то ты пришел куда надо! Ибо я горжусь тем, что я философ, и многое я уже измыслил и решил для себя.
— Поделись со мной своими находками друг! А я тебе подарю то, чем обладаю я.
Тогда философ сел под деревом, и указал рукой Прометею, дабы и он присел. Под тенью, в тишине и спокойствии так речь он свою повел:
— Вот то первое, что надо размыслить: что лежит в основании всех вещей вообще… И пока я был занят своим ремеслом, то обнаружил я, что вода всему дает жизнь, все она питает, и все из нее проистекает… Я заключаю, что вода — всему начало…
— Что ж! Не без оснований ты так предполагаешь. Но вот о чем еще подумай: что есть начало, и почему оно вообще должно быть? 
— Это острый вопрос… Но в чем же подвох? Все дышащее и не дышащее происходит — а значит, у них должна быть причина возникновения. Вода — вот их причина. 
— Но не должна ли была произойти сама вода? — спросил Прометей, смотря в добрые и мудрые глаза философа.
— Вот как размылси: поскольку все происходит, благодаря воде и состоит из нее… Это значит, что после все должно вернуться в первоначальное состояние — обратно в воду… Это значит, что мир в вечности меняет свое состояние: вода преобразуется, и потом вновь образует чистую первооснову…
— Очень хорошо! Но скажи: первооснова, вода — изменяется ли она, не движется ли она? 
— Да. Пожалуй, вода постоянно движется…
— И вот еще: вода не уничтожает ли нечто? 
— Да, вода обладает и разрушающей силой… Но чему ты клонишь? 
— Но не есть ли в таком случае вода - огонь? Ибо все то, что ты перечислил присуще и огню… Более того, друг: как мы видим в природе, вода не уничтожает вещь полностью, она лишь «размягчает»… И мы видим, что чтобы вернуться в первоначальное состояние, вещь должна быть разрушена до основания… Может ли такое вода? 
— Признаю! Тут я испытываю трудности… Но как по твоему живое может происходит из огня? Порождает ли огонь нечто?
— Ах! Благодаря огню люди слишком многое имеют — огонь созидателен. 
— Но как инструмент, а не сам по себе… Он преобразует, а не создает — заметил философ, смотря на движение листьев.
Чуть подумав, и чуть отдохнул Прометей заметил:
— Посмотри на светила: они дают свет, благодаря которому живем… Свет наполняет нас жизнью. Возможно сначала были созданы светила, а потом уж наша земля… Не думал ли ты так? 
Тогда философ повернулся к Прометею и спокойным тоном говорил:
— Что до того — то это известно лишь богам… 
— Как ты говоришь? Богам? — возмутился и слегка насторожился Прометей.
— Я думаю, что все наполнено богами… Все дышит: у всего есть душа.
— Как ты это понимаешь? — спрашивал Прометей, смотря с поднятой бровью.
— Ну… и хотя знаю я, как понимали раньше богов — но я понимаю их по иному: каждая вещь по своему жива: посмотри на огонь, что вечно поглощает; магнит, что двигает железо; воду, что питает все живое; а  космос! Он дышит, он вечно живой!… вот как я думаю...
Тогда философ взял свой мешочек и достал несколько оливок. Он дал пару штучек Прометею, и тогда насладились они свежими плодами. Прометей же угостил философа цитрусом, что был подарен ему от пастуха. 
Прометей cпросил:
— Есть ли у тебя ученики, друг?
— Хм, да, пожалуй я могу сказать, что есть. 
Тогда Прометей погрузился внутрь себя, и глубокое озарение постигло его, и дрожь, сравни разрядом молнии прошла по его телу,  и так тихим голосом сказал:
— Я вижу, что некогда грядет великое время — время философов: и будут их чтить — и будут вспоминать их славные потомки. Но вижу я глубокий кризис, —  кризис, в котором будут повинны далекие твои ученики. Что ж! Таков рок философов: они слишком опасны, слишком таинственны, слишком сильны, слишком остры, слишком могущественны их мысли… философствовать — значит созидать ценности… И кто проникнет в таинство мистерий под названием «созидать» — тот увидит слово «ценность». Философ — значит оценивающий, создающий суть для вещи… Но мало кто поймет мои слова…   Ах, слава роду твоему, и ученикам твоим, что произойдут от тебя… Некогда будут считать тебя первым философом…
Тогда философ промолчал и удивление промелькнуло в его глазах. Через несколько минут он, наконец, сказал:
— …Что есть в нас - философах — это неизвестно даже нам. Знаю я одно: самые тихие мысли, звучат громе всего… Верно твое слово… Но сколь опасным кажется мне путь и жизнь философа: сколь храбрым нужно быть, чтобы дать свой ответ — чтобы откликнуться на зов Космоса… 
Когда философ окончил, он обратил внимание, что солнце уже садится. И сказал тогда он Прометею:
— Я приглашаю тебя к себе домой: ибо сумрак скоро поглотит свет, ночь поглотит день — и не оставлю я путника без крова.
Прометей слегка улыбнулся, кивнул головой, и сказал:
— Я с радостью приму твое приглашение. Следующим утром я собираюсь вернуться домой — мое приключение должно окончиться… И сказал так про себя Прометей: я нашел продолжателя рода своего. Теперь я могу вернуться домой… 
Когда Прометей и философ пришли в дом, то до глубокой ночи они еще о многом говорили и о многом рассуждали. А когда пришел час сна, то лег Прометей в уготовленное для гостя место, и доброй ночью был укрыт сон Прометея,

Глава 9.

Когда пришло утро, Прометей проснулся и собирался уже отправиться в путь. Но не было дома философа: он ждал Прометея у ограды дома, прибирая свой богатый сад. Когда они встретились, то радушно они приветствовали друг друга, и говорили они много добрых слов друг другу. А когда пришла пора прощания, — тогда философ подарил Прометею мешок с оливками, и бутылку хорошего вина. И отправился в путь Прометей: хорошей, тихой, приятной дорогой шел Прометей до порта в городе, и свежий ветер обдувал его длинные волосы, и теплое солнце освещало ему путь… И было довольно сердце Прометея, ибо нашел он то, что искал: созидающих людей. И вспоминал он и театр, и юношу-поэта, и музыканта под тенистым деревом, и приятную беседу в саду Афин… И радовалось сердце его, ибо род его будет процветать: новые ценности, амброзии жизни несут они, и некогда сладчайший сок искусства будут переливаться из сердец людей на земле…  Но тут же насторожился Прометей, ибо видел он и вырождающийся, сладострастных, бездарно воинственных, слабых людей — и боялся Прометей, что их зараза разойдется по всему свету… 
До полудня шел Прометей в портик, тогда договорившись с капитаном корабля, что плыл на Крит, сел он на парусный корабль, и под воодушевляющим ветром направился Корабль на Крит. Два дня и две ночи плыли они на Крит, и не встретил корабль бурь и гроз: тихим морем доплыл корабль до Крита. 

Крит

Ранним утром вступила нога Прометея на остров Крит, и так Прометей говорил сам себе:
— Время вернуться в мое одиночество. Время вернуться в охлаждающую, тихую мою гавань — и много я принес с собой орешков, что я буду щелкать… много загадок, много вопросительных знаков принес я с собой. Ах! Мое тяжелое, неподъемное, закаляющее одиночество! Но некогда я победил тебя. Тогда стало ты легким, разрешающим, успокаивающим, готовым к далекому, могучему полету, — в тебе родились тогда мои опасные, дикие истины — сколь безгранично ты — мое одиночество. Сколько тихое, сколь оглушающе ты, мое одиночество! — Так размышляя достиг Прометей города Кносс.

Кносс

Проходя мимо домой, в западной части Кносса, Прометей увидел мужа, что искусно рисовал на деревянной дощечке, рядом со своим домом. Тогда Прометей подошел чуть поближе, и предстало перед ним великое, еще невиданное искусство: прекрасные, лазурно-фиолетовые поднимающиеся волны, вихреобразное небо, что дышало своей синевой, переливаясь с белым, буйство красок, олицетворение музыки из цветов — так виделось Прометею — и не мог отвратить глаз Прометей от искусства мастера.
Тогда Прометей обратился к мастеру: 
— Доселе ничего подобного я не видел. Гений в тебе живет, друг! 
Тогда художник скромно повернулся и сказал:
— Хах! Часто слышу я иное. 
— Нет друг! Я вижу тут музыку! Как у тебя это получилось? Неужели ты не слышишь тихой лиры и флейты, что звучит в твоем небо, нежного пения движении волн… Ах, какая гармония цветов и форм… Друг…
— Я польщен… Все же, я могу лучше — тихим голосом проговорил художник.
— Я рад, что ты видишь путь ввысь: и если ты идешь, то рано или поздно ты обернешься и скажешь: как высоко я забрался! Какие освежающие здесь ветра. 
— А что ж с того?… Мои работы никто не покупает - я вечно голодный, вечно без монеты в кармане. Мои работы никому не нужны — но только благодаря им дышу я. В рисунке отражается каждая часть меня… Соседи все молвят, что это просто мазня — советуют обучиться у мастеров с Афин. Но да что мне до этих Афин? — Доселе я много плохого слышал о своем искусстве… 
— Ах, друг! Ты слишком несвоевременен, ты уже слишком далеко зашел в своем мастерстве. Тебя не понимают, тебя путают! — но что ж с того? Иди своим путем! Не оглядывайся на свое время. Задача каждого созидающего — стать безвременным. 
Тогда наступила тишина, и стал печален взор художника… Остановился он в рисовании, посмотрел на Прометея, и о чем-то задумался. Когда осмотрел он небо, то сказал: 
— Что ж! Я благодарен тебе за добрые слова, путник! — сказал художник, и продолжил работу, с приподнятым настроем.
— Если будешь у западных гор, то заходи ко мне… — сказал Прометей и подарил бутылку с вином художнику. И продолжил Прометей: — С моих гор открывается чудесный вид на море и равнину… Ну что ж! Бывай.
И весь оставшийся вечер шел Прометей к западным горам: к себе домой.

Глава 10.

Возвращение.

Наконец, Прометей достиг своей пещеры, что была на западных горах. С пещеры Прометея открывался прекрасный пейзаж: отсюда казалось, словно равнины и луга порхали, кружились в неистовом танце под горами. А море: как оно подмигивало! Какие чудесные лучи передавало оно смотрящему! И почувствовал он дрожь от увиденного, и  от воспоминаний проделанного пути… 
— Ах, горы, горы! Примите меня одинокого — но я пришел кое-с кем. О, сколько со мной пришло воспоминаний, томящих мое сердце!
Ах, горы — вот вы спрашиваете меня: не зря ли, не жалею ли я о своем многовековом пути? — Ах, горы! Вам бы поучиться еще мудрости! Кто жалеет о пройденном, тот вовсе жалеет о жизни. Но разве я похож на унывающего! С радостью в сердце пришел я, с радостной вестью о будущем пришел я!
Ах, горы, горы! — Мне есть что вам рассказать. Ах, будьте же моими слушателями…
И долго, очень долго рассуждал Прометей об увиденном среди людей. И вспоминал он проведенные диалоги: сколь яркими они выглядели для привыкшего к одиночеству Прометея. 
День сменялся днем, и стало крепким сердце Прометея, и не могла пробить его грусть и тяжесть. Но и тяжелым было сердце Прометея: ибо о многих друзьях он скучал, много кого он вспоминал…
— Прочь сожаление! Прочь! Как далеко ты прошлое, как ты стало мне чуждо! Теперь будущее меня греет, будущее даст мне сил. 
Эх, Прометей… Эх ты! Сколь многого еще тебе предстоит узнать в себе самом. Что ж! Это и хорошо! Возможно, мне надобно написать о своих похождениях! Слишком хорошим делом займусь я… Да, так я воздам и прошлому и будущему честь. 
И пока так думал Прометей, услышал он чьи-то шаги… 
— Эфон! Эфон! — раздался голос восходящего.
И удивился Прометей, не понимая, кто зовет его друга. 
И понял Прометей! — Это идет к нему Агносиад Афинский.
Когда Прометей выглянул вниз из своей пещеры, увидел он поднимающегося Агносиада.
— Агносиад, я тут!
И помог подняться ему Прометей.
Незавидный у тебя дом, Эфон — говорил Агносиад. Ха-ха! 
— Здесь рождаются дикие мудрости, Агносиад! Добро пожаловать в мою берлогу. И, называй меня Прометей. 
— Что ж Прометей! Надеюсь ты отблагодаришь меня сполна за многодневную, трудную дорогу. Расскажи-ка мне свои дикие мудрости!
Так обрел Прометей первого своего друга, и много дней, и много часов в день вели они прекрасную, смешанную с огнем и водой, эфиром и землей беседу. О, сколько интересного и немыслимого измыслили тогда друзья! И да узнает это только тот, кто имеет друга!

Глава 11.

Так год вели они беседу, пока на первый день первого месяца зимы, они не услышали тяжело дышащего карабкающегося человека: это был болезненный, тощий человек с острова Наксос. Когда он забрался, он выглядел теперь гораздо лучше, закаленнее, сильнее, крепче, чем раньше. 
— Наконец я нашел тебя — я выздоравливающий! Ах, как холодно в твоих краях... Но это хорошо: это закаляет!
И стал смеяться Прометей, да так, что услышали даже звери, что жили под горой.
— Что ж! Добро пожаловать, болезненный человек. Все-таки, не чужды были тебе мои слова. И как хорошо подействовало на тебя мое лекарство. И если не чужды тебе мои слова, то не будет и чуждо мое с Агносиадом общество. Ах, сколько уже прекрасного испытали и изведали мы — мы странники по долине познания. 
— Ах, ты врачеватель душ… надеюсь ты дашь мне еще, еще лекарств, ибо есть многое во мне, чем я еще хвораю… Дай, дай же мне лекарств! – сказал выздоравливающий человек.
— Как неудержим стал он, Агносиад! Но он сам тебе расскажет, как мы с ним познакомились.
Тогда Прометей посмотрел на выздоравливающего, и сказал:
— Садись у нашего костра, ты замерзший! И готовься принимать лекарства, но предупреждаю я тебя: много есть у меня лекарств, что не отдают сладостью: они возможно даже слишком горьки! Но друзья! Мне нужна будет ваша помощь: ибо не от всего у меня есть лечение. Ну что ж… 
И много, много полезного для душевного здоровья нашли друзья, и до весны вели они укрепляющие душу беседы, пока весной они снова не нечто, нечто отдаленное на песню соловьев… 
— Ах, нет друзья — нет, это не птицы. Это лира! К нам идет музыкант! — сказал Прометей.
Когда музыкант взобрался, то он продолжил играть на лире, говоря:
Ты принёс сердцу моему огонь,
Но имени твоего не знаю…
Вдохновение моё пылает —
И песню я тебе посвящаю.
Ты борец с усталостью великой,
Ты мой вдохновитель!
Обвил эфир вокруг меня блеском и отрадой!
Ах, ты сердцу моему награда!
Я многое хочу услышать, 
Так я начинаю шире дышать…
Друг тот, кто о дружбе не забывает…
О, долгое время томилась моя душа,
Смелой должна она была стать,
Дабы тебя могла она навещать…
О, долгое время томилась моя душа,
Не находя ни выхода, ни пути.
Смелой должна она была стать,
Дабы к тебе однажды прийти.
Но если песня моя достигнет тебя,
Пусть в ней отзовётся мой привет…
Ты борец с усталостью великой,
Ты мой вдохновитель!
Обвил эфир вокруг меня блеском и отрадой!
Ах, ты сердцу моему награда!
…
И тогда хлопали выздоравливающий (имя которому Гиппократ), Прометей и Агносиад. 
— Что ж! Рады тебя видеть — будь как дома. Ах, друг, твоя музыка станет музой нашим рассуждениям. И как же приятнее будет нам друг с другом, когда рядом всегда будет с нами небесная, очищающая душу, музыкальная гармония… Будь как дома, музыкант — да послужим и мы тебе музой!
— Но друзья! Моя пещера слишком маленькая — она пещера одинокого! Нам требуется место побольше: место для больших друзей!
— Сейчас весна — ответил музыкант — мы можем спуститься и устроить сад у подножья горы.
— Какая чудесная идея — сказал Гиппократ — это послужит и на благо нашему здоровью.
— Ха-ха-ха! Он опять про свое здоровье! — смеялся Агносиад.
— Ну друзья, я знаю одно: для здоровья нет ничего полезнее, чем дружба! – сказал Прометей.
И построили они той весной сад, что получил потом название «Сад созидания» или «Сад созидающих», ибо много в нем было создано, и много в нем было созидающих.

Глава 12.

И наступило лето, жаркое, знойное лето — и то был хороший летний день, когда в сад пришел человек в черной рясе. 
Тогда Агносиад обратил внимание Прометея, сказав:
— Там вдали, Прометей: о, это же один из Афинян — я его видел! — это христианин!
И насторожился Прометей. 
— О нет, друзья! Там где христианин, там рядом ходить смерть — говорил ли я уже? Зачем же он к нам пожаловал? 
— Спокойно друзья! — сказал христианин, когда стал приближаться. Я не просто христианин — я теперь сомневающийся христианин. Я пришел дабы поговорить о моем сомнении. 
— Друзья, он пришел выздороветь! — сказал Гиппократ — так он вновь заставил смеяться Агносиада.
— Ну что ж, христианин. Неужели ты хочешь, чтобы я вытравил из тебя твоего Бога? Неужели ты хочешь стать прямоходящим? Неужели тебе надоело быть ползающим? Ах, как мне чужд этот Бог, как он далек для меня… 
— Ну, ну, тише Прометей — сказал Агносиад. Ты слишком жесток для выздоравливающего. Да подберем же для него лекарство.
— Много я размышлял, и везде видел я противоречия — отвечал христианин. И сколь я не молился: все без толку! — и именно через молитву обрел я сомнение. Возможно сам Бог послал мне это сомнение… Но разве это не абсурдно!? 
— Друзья! — говорил музыкант (имя музыканту Орфей — так называли его друзья) — мы все должны немного успокоиться, а после — все тщательно еще раз взвесить: все за и против Бога. 
— Да будет суд над Богом! — сказал Агносиад.
— Да будет сегодня судим Бог! — говорили вместе друзья.
И взлетела волшебная, легкая птица, что порхала тихими и нежными нотами — так звучала лира Орфея… 
Великим подспорьем стало то жаркое, знойное лето и долгую беседу вели те пятеро путников, которых некогда случайно встретил Прометей, и стали они теперь близкими друзьями.
К осени в сад созидания пришел еще поэт с Афинского театра. 
Тогда было ранее утро, и у сада был один лишь Орфей, что играл тихую, успокаивающую душу мелодию. И уловил издали поэт звучную мелодию — так нашел он сад созидания. Когда же спустился Прометей, то радушно приветствовал он поэта,
— Вот я здесь! Приветствую давний знакомый. Устал я от Афинской безвкусицы, отправился в путь, дабы говорить с тобой об искусстве. Долгим был мой путь, долго искал я тебя... Но вот я здесь — и созидать я пришел! — так говорил поэт. А когда все собрались на завтрак, то поэт и Орфей вместе начали петь песнь, что сочинили они поутру:
— Да простерется в веках творящий всяк!
Да ляжет вечность на нашу радость,
Да уйдет все низкое, что вызывает жалость,
Да узнаем все неявно скрытое,
Да станет явным всё позабытое,
Да воссияет над миром познанье,
Да будет свободно души нашей дыханье!
Да не страшится сердце грядущего дня,
Да не поглотит нас тьма бытия,
Да будет в нас огонь, что не гаснет вовек,
Да станет творцом каждый смертный человек!
Да рушатся стены, что дух заключают,
Да мысли свободно свой путь обретают,
Да всякий, кто ищет, однажды найдёт,
Да всякий, кто жаждет, к источнику придёт!
И если над нами сомкнётся пространство,
И если исчезнет земное убранство —
Пусть то, что творили мы сердцем своим,
Останется вечным, великим, живым.
…
И долго стояли друзья в удивлении, как бы, пораженные только что услышанным.
— Да станет же это нашей песней! Как прекрасно спето! — сказал Прометей.
— Мое сердце словно окропилось вином! — сказал Гиппократ и вновь рассмешил он Агносиада, ибо Агносиад заметил, что Гиппократ выпил вино.
— Если человек может создать божественное… А вы, друзья, создали Божественное! — зачем нужен Бог? — говорил христианин (имя ему было Иоанн)
— Ах, что было бы созидать, если были бы боги — заметил Агносиад.
— И как я удержался бы не стать богом? — сказал поэт (а поэта звали Эсхил).
— Что ж! Ты и в самом деле стоишь слишком близко к богам! — сказал Прометей, и поднял смех у всех друзей.

Глава 13.

Той же осенью, тринадцатым днем, третьего месяца осени, мимо проходил художник, с города Кносс, зарисовывая прекрасные горы. И услышал он игру лиры, говор многих голосов, и общее веселье.
Тогда подошел художник, и узнал он в лице Прометея, и его приглашение к западным горам. 
И Прометей сказал друзьям:
— Тише, тише, друзья! Простите! Тут мой давний знакомый! Это художник, изображающий красками музыку! 
— Как это!? — недоумевал Иоанн.
— Ах, проходи, проходи друг! Добро пожаловать в сад созидающих! Что может быть прекраснее на земле, для созидающего, чем место где собрались: поэт, музыкант, художник, и философы. Воистину, великое знамя это!
Тогда художник неуверенно стал себя чувствовать, и постарался удалиться.
— Что ж ты скромняга — говорил Гиппократ — присядь и попробуй мои блюда! Сразу поднимется до горных вершин дух твой! 
Тогда шепотом сказал Эсхил: 
— Эх, ты, не знаешь что-ли, что с художниками надо быть скромнее!?
И все же, осмелился художник сесть за общий стол. 
— Не стесняйся, тут все рады тебе и мастерству твоему — сказал с легкостью Орфей.
— Я бы хотел видеть твои рисунки — сказал Агносиад.
Тогда художник слегка призадумался, но все же, решил показать всем свои рисунки.
И увидели они рисунок леса, и словно вырывающихся в небеса горы: и как таинственно, как смело был использован синяя краска; какой воздушной рукой была создана листва деревьев — как умело мастер передал их легкость, та нежность, что позволяет им висеть на ветвях… Как противоположно выглядят горы: в них сочиться ярость, буря, злость, воля к власти — и как волнообразно выглядят облака, как успокаивающе они ложились на горы, как гармонично смотрелись все элементы… 
И все дивились искусству, ничего подобного никто из сидевших за столом никогда не видел.
— Слава искусству твоему — Гиппократ.
— Ну хоть не здоровья — говорил Агносиад, и вновь смеялся.
— Ах ты, вечно язвительный — вот будет у тебя несварение, и я буду смеяться над тобой! — говорил Гиппократ.
И пробил на смех он художника.
— Как имя твое, мастер? — спросил Орфей у художника.
— Имя мне Меллив при рождение дали.
— Меллив — вот мы, слева на право: Гиппократ, Агносиад, Прометей, Орфей, Эсхил, Иоанн – и мы рады видеть тебя в саду созидания!
— Что ж, друзья! — как я рад вас всех видеть, и воистину, в вас воплощается вся моя мечта! — говорил Прометей.
И да устроим же сегодня большой ужин — и да открою я сегодня лучшее свое вино!
Тогда до поздней ночи друзья веселились, много, — много великого они тогда сказали, и много того, что должно остаться лишь среди них… И как таинственно-трепещущ был тот вечер: наполненный лунным, падающим светом, что отражался от гор; наполненный огнем, что горел, казалось, так ярко, так тепло, как никогда еще не горел; каким приятным, освежающим ветром окружен был тот вечер — вечер, тайну которого охраняли могучие, древние деревья.
— Друзья, да споем мы вместе нашу любимую песню – сказал Прометей.
И тогда под сладкие и нежные звуки лиры, спели друзья свою прекрасную песнь:
 Да простерется в веках творящий всяк!
Да ляжет вечность на нашу радость,
Да уйдет все низкое, что вызывает жалость,
Да узнаем все неявно скрытое,
Да станет явным всё позабытое,
Да воссияет над миром познанье,
Да будет свободно души нашей дыханье!
Да не страшится сердце грядущего дня,
Да не поглотит нас тьма бытия,
Да будет в нас огонь, что не гаснет вовек,
Да станет творцом каждый смертный человек!
Да рушатся стены, что дух заключают,
Да мысли свободно свой путь обретают,
Да всякий, кто ищет, однажды найдёт,
Да всякий, кто жаждет, к источнику придёт!
И если над нами сомкнётся пространство,
И если исчезнет земное убранство —
Пусть то, что творили мы сердцем своим,
Останется вечным, великим, живым.