Вечный вещный мир

Если я попросту выброшу на свалку все те вещи, которые окружали меня в детстве, то произойдёт что-то неправильное.

Каждая вещь приходила не случайно. Если у меня много кистей, то это потому, что в своё время немалая часть моей жизни была связана с живописью. У меня был учитель-художник, который не передал никаких технических приёмов, но организовал мою работу два раза в неделю на протяжении нескольких лет и очень высоко отзывался обо мне как о художнице. Просил не бросать это поприще, ведь для него было бы истинной славой, если бы я стала Мухиной или Голубкиной и при этом называла себя его ученицей. Я случайно встретила его на художественной выставке за пару месяцев до его смерти запятая и он буквально со слезами умолял меня оставить эту несчастную психологию и продолжить служить вечному искусству. Однако я не видела никакого смысла в размножении холстов с красивостями, а психотерапия казалась прямым путём к улучшению жизни всех людей вокруг, потому что её портили отдельные психопаты, на деле оказывавшиеся людьми с травмами и с большими историями, которые надо было распутать. Я внимательно выслушала своего учителя и пошла домой, думая о возможном изменении жизненного пути. Вместо возвращения к живописи ещё больше утвердилась в том, что психотерапия - это сила, а старые искусства всего лишь тратят наше время.

Со временем у меня появилась большая библиотека психотерапевтической литературы, причём каждая книга в ней в какой-то момент была выбрана и с полным осознанием добавлена к массиву моих знаний. В это же время я спокойно позволила двум сотням своих картин остаться в мастерской художника, ведь он их время от времени выставлял как работы своих талантливых учеников. Художник умер, мастерскую разгромили, и мне сейчас очень жаль своих работ. Тогда казалось, что мои способности при мне, и я всегда это могу повторить, если захочу, но хотеть-то незачем. А потом просело зрение. Появилась благодарность людям которые сохранили мои картины на стенах своих домов. У меня и в мыслях не было сохранить своё у себя. Ты вдруг я прихожу в чужую квартиру и попадаю в своё двадцатилетие. Я вижу то, что видела тогда и ощущаю себя так, как это было в 20 лет. Чудесная машина времени. Вот где, оказывается, секрет живописи. А когда я вслух удивилась тому, что моя картина провисела так долго у друзей на стене, они сказали, что все художники какие-то необыкновенные люди, они подобны вынесенной наружу запрещённой части души. Предположим, твои предки дворяне с высочайшей культурой, но по воле истории пришлось стать работягами, стоять целыми днями за станком, скрывать свою сущность от всех вокруг и в тайне тосковать по той другой жизни, которую отняли. А контакт с художником через его картину подобен связи с той другой уже невозможной частью себя и старой культуры. Каковы бы ни были будни, память о ней хочется сохранить и передать. В девяностые годы жизнь сильно придавливала, и иногда случалось сидеть ошеломлённо с остановившимся взглядом, и самое страшные мысли купчились в голове, а перед глазами была в это время картина, и в каждой следующей истории потерь оно напоминала о том, что предыдущие потери были благополучно пережиты, из передряг удалось выйти с честью. Когда-то это была просто картина, а теперь она подобна намоленной иконе.

Так вот ты какая, живопись!

И у меня есть любимая картина, да только висит она не в моём доме и может быть уже не висит. На ней мощнейший дуб в цветах Германише хайлькунде. Кто смотрел Научные таблицы Германской новой медицины, помнит эту необыкновенную яркость красно-оранжево-жёлтых страниц. Я нахожу множество изображений громадных деревьев с такой же оранжевой листвой, но в них нет оттенка глубочайшей древности, послушной магии, тайн множества впитанных этим деревом душ. Что-то близкое по смыслу было в "Аватаре", но там дерево голосов Эйва несло женские эмоции, а мой дуб - сама мужественность. Это сила и процветание всех погибших не по своей воле. В нём все те мужчины, из-за которых я пролила слёзы, читая книги или смотря фильмы, в нём погибшие на войне братья моего отца, которые могли бы полстолетия быть рядом и растить моих двоюродных братьев и сестёр, но не случилось. Это древо несбывшейся силы. Почему-то одна картина несла все важные для меня смыслы, но ни одна похожая на неё картина этих смыслов не имеет.

"Намоленность" картины растёт с годами, и при первом взгляде на неё невозможно предсказать, что будет значить эта картина впоследствии. Так же и с любой вещью. Впрочем, нет, какой-нибудь ножик можно купить, использовать, выбросить, никаких следов он не оставляет.

А вот норковый воротничок с пальтишка моей мамы что-то значит. Однажды его решили переместить, но воротник не лежал там, где его оставили. Самый младший ребёнок со своей любовью к сотворению чего-либо своими руками попал под подозрение. Лет 30 спустя мех нашёлся при переезде. Теперь уже и в мыслях нет его куда-либо переприспосабливать, но страшно выпустить из виду, а то ведь снова спросят. Его поиски были событием, и каждый раз, когда я прикасаюсь к тем выдвижным ящикам, где мы пытались его найти, мысль непременно проскальзывает по образу воротника и цепляется тот факт, что в нашем доме не всегда был добрейший мир. То незаслуженное обвинение и невозможность доказать свою непричастность к исчезновению воротника оставили свой след в моём характере, но я не знаю, какой. Когда семья супруга вдруг превращается в обвиняющую, я так же знаю, что это не имеет ко мне никакого отношения, но снять обвинения заведомо невозможно.

Зачем свекрови понадобилось изымать золотые кольца и мой крестик? Зачем она передала в семью своей дочери мои дорогие красивые книги с фотографиями животных? Самое удивительное то, что я ничего не потребовала обратно. Увидев свои вещи в её хранилищах, я могла бы забрать их, но даже в мыслях не было сделать это тихо, а провоцировать скандал с бабушкой, которая давно перестала давать себе отчёт в своих действиях, не хотелось. Неприкосновенность её вещей не избавила меня от обвинений. Это не история с норковым воротничком повторялась, ведь там любящая семья просила правды у ребёнка-рукодельника, и никакой кары впереди не было, а здесь ненавидящая свекровь возводила напраслину с твёрдым намерением навсегда избавить своего сына от той особы, чей ужасный образ она выращивала в течение многих лет. Если говорить о моей любви к вещам, то вот доказательство безразличия к вещам как таковым: от того периода жизни не осталось ничего, кроме подаренного мужем деревянного чемоданчика с акриловыми красками. Тюбики с тёмными цветами были.  израсходованы, а яркие светлые оставались толстенькими.

Однажды на даче появился чудесный способ избавляться от состарившихся вещей. Печь стала порталом, через который я отправляла вещи в прошлое. Много страшного услышав от своей мамы о жизни в оккупации, я не могла ни одну вещь просто выбросить, ведь она была мечтой тех детишек военного времени.  А если огонь перемещает вещь в её идеальной форме на тот свет, где жизнь вечная, то там беднота будет рада всем вещам. Эта мысль позволила мне с лёгкостью пропустить через печь множество бывших ценностей. Всё, что может разложиться в земле, уезжает на дачу в грядки, это ведь тоже своего рода печь, только очень медленная. Выбирая новые вещи, предпочитаем те, в которых нет синтетики. Пусть я знаю, что нейлоновые рубашки были суперценностью для какого-то из поколений, но ведь в тех мирах ценности не относительные, наверное, и если предки и потомки ценят всё натуральное, то и промежуточное поколение могло отбросить свою любовь к нейлону. На мою беду именно синтетика лучше всего хранится и практически не изнашивается, моль к ней безразлична. Что не нужно, то и живёт. Была у меня в детстве кошмарная синтетическая чашка. На ней была видна каждая царапина, она казалась бы мне ужасающе старой и грязной, но в глазах бабушки это было достижение цивилизации: лёгкая, необычная чашка из настоящей пластмассы! Я понимала, что бабушка смотрит на неё совсем другими глазами. Это примерно как с космосом: воспитательница в детском саду с замиранием в голосе говорила, что мы, конечно же, все мечтаем стать космонавтами. А мы ничуть об этом не мечтали. Для нашего поколения полёты в космос уже были скучной рутиной. Вылетишь в пустоту и темноту, покувыркаешься там немножко и вернёшься на землю. Чему здесь жизнь посвящать?

Все эти вещи вокруг нас имели какой-то смысл в момент приобретения. Я помню, как отец принёс домой новую вешалку. Всего лишь только вешалку. Но теперь его шляпа имела своё место. Перед тем, как повесил вешалку на стену на подходящую для себя высоту, чтобы гордо класть наверх шляпу и вешать пальто, Отец дал мне с этой вешалкой наиграться, и я всмотрелась в каждую её деталь. Как много можно увидеть детскими глазами в самом простом предмете! Вешалка была встроена в мои игрушечные города, на ней произошло немало приключений моих маленьких кукольных героев. На самом главном воспоминанием об этой вешалке была та уморительная торжественность, с которой папа внёс эту вешалку в дом, а потом приделал её настину и впервые положил на неё шляпу. И как это у него получалось превращав ть в особо радостное торжественные моменты такие простые события?! Примерно так же было и со столом-раскладушкой, стол служил верой и правдой на всех регулярных праздниках, а для меня был крышей дома, ведь он появился в то время, когда я уже всё помнила но ещё ходила пешком под стол не пригибаясь. Мне очень дорого этот стол. Ему нет места в моей нынешней квартире, и можно сказать, что дачу я держу только для того, чтобы был способ не лишиться стола. Конечно же, с дачей меня связывают гораздо более глубокие связи, ведь там под моим покровительством растёт множество живых существ, у каждого своя растительная душа. Люди не очень-то признают, что у растений есть души, но и не спорят с тем, что, к примеру, траве очень больно, когда её подстригают триммером. Это не то что в парикмахерскую зайти и волосы ножничками постричь, хотя и таких трагедий бывает немало не из-за боли, а из-за утраты стиля. Все мои знакомые согласны, что растениям больно. Принимать ли это в расчёт – совсем другой вопрос. Кастрируя своих котов, они не слишком-то заморачиваются неестественностью происходящего. Кот становится спокойным и ласковым, а что ещё надо? И лишь немногие представляют себя на месте кота в момент кастрации и после неё.

Мне легко почувствовать себя той вещью, которую выбросили на помойку. Я не желаю этого себе и не желаю своим вещам. Если я не могу исполнять какую-то главную свою функцию, то вполне естественно переместиться на новое место и заняться чем-то другим. Так и вещь наверняка не без удовольствия продляет своё существование в любимой семье, занимаясь чем-то не свойственным ей изначально. Вряд ли её радует катафалка помойного ведра и свет в конце мусоропроводного туннеля. У нас много пакетов, поэтому всё, что не утратила свою красоту и полезность, я упаковываю так, чтобы на помойку вещь пришла как бы в подарочной упаковке, целая и аккуратная. В девяностые годы такие подарки получали довольно приличные семьи. Помню, как дворники везли своим детям полные тележки игрушек, добытых из мусоропроводов. А если своих детей не было, то оставляли эти игрушки на детской площадке для всех остальных. Сейчас уже нет ничего подобного, да и дети бывших дворников теперь по уровню жизни стоят намного выше тех людей, чьи игрушки получили через мусоропровод.

Я говорю о вещах, скатываясь в тему ненужности и мусорности. Хотя знаю людей, для которых вещь - это повод для высокомерия и чопорности. Они в принципе за вещи не считают то, что не повышает их статус выше всех окружающих. Если пригласят вместе поужинать, то на столе будут серебряные столовые приборы и дорогой полупрозрачный фарфор. У кого-то один квадратный метр покрытия пола стоит больше, чем я зарабатываю за год. Побывав пару раз в таких квартирах, я поняла, что мои вещи намного счастливее. Их любят просто так, а не за их цену. Вот, к примеру, несколько сотен кассет. На них уже ничего не слышно. Цена их по-видимому никакая. Это же хлам. Они много лет лежат в одной и той же коробке, доставать смысла нет. Старые видеокассеты, хоть на них и сохранились фильмы, уже выброшены. Старые аудиокассеты с общедоступными записями – тоже. А эти кассеты особенные, они были в руках самого дорогого мне человека. Я проверяла, на них уже нет записей, всё размагнитилось. Утилитарная ценность этих кассет нулевая.  Но что с того? 

"Зачем ты это хранишь?!"
При всём желании ответить на этот вопрос чем-нибудь разумным, я не смогла ничего разумного изобрести себе в оправдание. Таков мой каприз, и точка. Предположим когда-то случится невероятное, и размагниченные кассеты снова можно будет по каким-то следам снова превратить в те слова, которые на них записаны. Разве это хоть кому-то может быть интересно? Пусть бы на них говорил великий человек, Лев Толстой или Лаврентий Павлович Берия, тогда бы это оказалось ценностью. Здесь просто очень добрый и очень порядочный человек час за часом пытается разобраться со своей совестью. Совесть серьёзно пострадала от некоторых его решений. Он пытался разобраться, имел ли право на такие решения. Хорошим людям часто простейшие вопросы представляются неразрешимо сложными. И ведь не зря. Если зло отправится в ад, то туда ему и дорога, а за этого человека я буду горой стоять, если меня хоть кто-то спросит.

Наш материалистический мир прост для нас здесь и сейчас, но что происходит за пределами и что будет потом? Ничуть не исключено, что каждая вещь может рассказать свою историю и всё, чему была свидетельницей. Быть может мы ответим за жестокость по отношению к вещам так же, как должны отвечать за жестокость со своими питомцами или с лесными животными. Вспоминая белку с бельчатами, которая приютилась под крышей моей дачи и ушла с неё после моего появления, я не раз напомнила себе, что никак не могла знать о таком повороте событий. Если бы знала о белке и предвидела её уход, то неужто не стала бы заходить на дачу? А ведь ничуть не исключено. У меня-то вариантов много, куда деваться на субботу и воскресенье.

Каждая вещь требует решения. Одну отмыть, другую убрать, третью удалить, а их ведь тысячи. "В хорошей кладовке должно быть 5.000 вещей". Любуюсь хорошо организованными мастерскими. Великое множество инструментов и материалов, всё под рукой, всё будет применено, как только их коснётся замысел. У меня другая ситуация: замыслы возникают, но осуществление стопорится, потому что всё есть, но найти невозможно. Много бы я текстов написала, если бы каждую букву надо было долго нашаривать в памяти?

Откуда у меня обязанность перед техникой непременно разобрать её устройство? Ничего не выброшу, не распотрошив. Счастливы элементы, которые могут работать в чём-то другом, их непременно хочется сохранить и применить по-новому. Но я ведь этим переприменением давно не занимаюсь. Я как тот руководитель, который перестал интересоваться работниками и их благополучием. В принципе можно всех уволить. Но где-то в памяти скребётся мышью сочувствие. И потому пока никакие решения не принимаются.

Вспомнилось, как во время теста мне дали множество карточек и попросили разделить их по категориям. А насколько глубоко делить? "Максимально, но обоснованно". Хорошо. Делю, потом каждую часть ещё раз делю, и так до тех пор, пока в каждой стопке не лежало по одной карточке. Экспериментатор высказал удивление и попросил теперь так же обоснованно собрать их в группы. Хорошо. И вот уже у меня две стопки: природа и то, что сделано человеком. Уверенно соединяю их в одну стопку, потому что сделанное человеком есть такой же продукт природы, как птичье гнездо для птиц или термитник для термитов. Экспериментатор уверенно записал меня в философы, интуитивно-логические экстраверты, в число людей с хорошо структурированным представлением о мире, но при этом предсказал ментальные перегрузки из-за отказа от стереотипизации. Сказал, что я со своим умом ещё умаюсь. Знает по отцу сюрпризы такого сознания. За счёт высочайшего когнитивного резерва отец умудрялся имитировать свою прекрасную адаптированность к этой жизни даже в состоянии глубокой сенильной деменции. Никто не заметил, как его творческий беспорядок гения сменился истинным хаосом. Он с лёгкостью достраивал логикой то, что забывал. Но стал плакать от жалости. Даже к сгоревшей спичке. Когда он внезапно полностью утратил контроль над своей бытовой жизнью, врачи сказали, что обычно этот процесс растягивается на десятилетие. За счёт изощрённого интеллекта отец на многие годы избавил свою семью от заботы о нём. А после того, как контроль исчез, он просто принял решение, что хватит. Отпраздновал свой последний юбилейный день рождения и ушёл той же ночью. Оставил после себя грандиозный архив, понять который никто не может. То есть, наверное, есть в мире 3-5 человек, для которых его архив имеет величайшую ценность, но как их найти и как заинтересовать? Пусть пока всё лежит, авось юные потомки или студенты, пишущие свои курсовые работы, заинтересуются и раскопают всё ценное. А объём только записей, если я правильно помню, составлял два кубометра. И если я иногда сомневаюсь насчёт утилитарной ценности обычных вещей, то страшно представить, какие сомнения у потомков большого ума, чьи тетрадочки могут повлиять на всю цивилизацию. Тетрадочка – это просто вещь, но смыслы в ней могут открывать порталы в бесконечность. Я сочиняю вещам их ценность, присоединяя к ним память и эмоции. А здесь есть объективная ценность, которая мало кому раскроется. Но ведь от этого она не перестаёт существовать.

Добавим ещё пустячок: у каждого растения есть огромная ценность с точки зрения генетики, но пока этих растений полным-полно, конкретно наше растение не имеет никакой ценности. Другое дело, если оно останется единственное. А как же быть с человеком? В каждом огромная ценность, но все мы такие же ценные. Ну ладно, не такие же, но всё-таки в каждом есть своя уникальность. То есть уникальности бесконечно много. Из травинок ведь тоже каждая уникальна, однако ни одна травинка не имеет ценности, когда вокруг много травы.

Все эти вещи... Ничто на свете не изменится, если я их разом уничтожу. И если сохраню, тоже ничто не изменится.  И любое промежуточное размусоривательное действие не имеет большого значения. Можно тихонечко копаться, получая много маленьких радостей. Как в детстве, когда каждая вещь раскрывала множество тайн, только всматривайся, не ленись.