Работа над ошибками. Глава 37

Печальный август

Больше смс от Сереброва не приходили.
Ни в этот день, ни в последующие дни июля.
Ни в августе, когда мы с мамой уехали в Лоо.
Поэтому поездка к морю для меня была абсолютно испорченной. Мама не могла догадаться, что является причиной моего плохого настроения - как же так? Море, солнце, отдых, загар!
Конечно, я плескалась в море. Конечно, загорала. Конечно, покупала магнитики и прочие сувениры для той же Марты, что на август уехала на дачу.
Но весь этот звонкий, жаркий, наполненный звуками пляжной музыки август показался мне мучительно монотонным.
 Потому, что в нем не было места тому сумасшествию, которое случилось со мной в "Дружном".
Мне не хватало футбольного страйкера с разбитыми коленями, мне не хватало дерзкого дятла, вечно поступающего наоборот и делающего вопреки, мне не хватало Ромео в синей рубашке, что отжимается от пола и прет тебя вверх по ступеням на руках.
На сцену, где вы становитесь  мистером и мисс "Дружный".
И никакие приморские чудеса не в состоянии  заменить для меня то, что так внезапно нашлось и так же внезапно исчезло из жизни.

Когда мы вернулись в Москву, загорелые и отдохнувшие, квартира показалась мне пустыней.
Под вешалкой в коридоре не стояли отцовские ботинки. На вешалке не висел отцовский плащ и отцовский черный зонт.
Собачий коврик был свернут рулоном и прислонен к стенке. И Пуля нас не встретила радостным визгом.
К  зеркалу в коридоре была пришпилена записка "С приездом! Вечером заеду, привезу собаку."
-Ну, чего ты еще не поняла? - спросила мать, раздраженная тяжелыми чемоданами, сброшенными в коридоре. - Ушел он! Тебе говорили, а ты все не верила!
Да, я не верила.
И в Питере не верила, и в лагере тоже не верила, и в Лоо продолжала не верить.
А теперь вот, от лета остался малюсенький хвостик в три дня и от надежд на прежнюю жизнь тоже оставалось немного.
Пожалуй, надо учиться жить по-новому и привыкать к реалиям.
И в сказки поменьше верить. Взрослость на носу, как- никак.
Предстояло с болью вырвать из сердца те фантазии, что успели там накрепко угнездиться и весь август не давали мне покоя.
Пора было появиться в школе.
Взять учебники на новый учебный год, списать расписание уроков на первый день.
Хотелось сделать это вместе с Мартой. Я набрала ей, но в эти последние деньки каникул она все еще была на даче.
Я выждала ровно сутки, чтобы хоть как-то привыкнуть к Москве после долгого в ней отсутствия.
Вечером ненадолго заехал отец и привез на такси Пулю.
Заново заводить разговоры о  семейном будущем после того, как он увез  из нашего общего дома свои вещи, было напрасным.
Все было окончательно и бесповоротно решено, пока я ныряла в черное море.

На следующий день в школу отправилась я одна.
По дороге переваривала рассказ Марты про третью смену.
Марта продолжала переписку с Тимохой, который и в августе поехал снова в лагерь.
Вожатые, у которых в отряде числился Тимоха, были новые, мне незнакомые.
Леши не было, он поступал в свой педагогический.
 В конце смены приехал навестить свой бывший отряд уже студентом, зачисленным на первый курс биофака.
Я спросила про мальчишек.
Гуткин и Захаров в лагере были.
И, конечно, братья Хасановы.
Я ждала, что Марта скажет мне про Сереброва.
Но она помалкивала, пришлось, стиснуть зубы и поинтересоваться самой.
Марта сказала, что Сереброва в лагере не было.
 Софья Юрьевна была, Маруся тоже.
А вот почему не было Сереброва, который собирался на третью смену, так и оставалось неясным.
Печально было об этом узнать, но могло быть все и хуже гораздо. Серебров мог быть в лагере и с кем-то еще ходить на скалодром. Мало ли на свете Семизаровых!
Наверно, это было бы еще нестерпимей для меня.
Я сидела у окна в душной  квартире, смотрела во двор и никак не могла раскачать себя сдвинуться с места..
Квартира после моря казалась сумрачной и тесной.
Надо было идти в школу и показаться на глаза классной.
В классе, куда я, все - таки, заставила  себя прийти  после обеда, никого уже не было.
Все, кто был в Москве, успели зайти в школу с утра.
Я взяла стопку причитающихся мне учебников, лежащих на партах.
Попрощалась с классной, по которой вовсе не соскучилась за лето и пошла к выходу.
Выйдя, подумала: - Интересно, психолог в школе? Загляну-ка к нему, пока народу нет!

Школьный психолог Владимир Борисович помещался в крохотном кабинетике.
Собственно, это был и не кабинетик вовсе, а часть учительской, самая удаленная от входной двери и отгороженная фальшстеной.
За хлипкой дверкой, что совсем не создавала изоляции, помещалось два стола, составленных вместе - лицом к лицу. За одним восседал хозяин кабинетика, за другой садились его посетители.
На столе психолога громоздились книги и папки, на столе для посетителей стопка белой бумаги, цветные карандаши, фломастеры для рисуночных тестов и разные прибамбасы - кубики, счетные палочки, цветные шарики, игрушки - антистресс, которые можно было по-всякому мять и тискать - весь тот реквизит, который может понадобиться для работы со школьниками.
По стенам стояли шкафы, набитые конструктором -лего и прочей разноцветной  веселой дребеденью, предназначавшейся для начальной школы.
За спиной у психолога помещалась грифельная доска с меловыми разводами , яркими мелками в желобке, большой зеленой губкой для стирания и висел плакат, на котором было ярко намалевано слово "ЖЕЛАТЬ". Буква Ж была перечеркнута и сверху приписана буква Д.
Владимир Борисович - высокий аскетичный мужчина с рыжеватой бородкой  лет тридцати  или около того, снял твидовый  пиджак с замшевыми заплатами на локтях и пристроил его на спинку стула.
Затем выудил из стопы папку с наклейкой "9 "Б" и раскрыл, ища файл с моими характеристиками.
О каждом, кто хоть раз беседовал с ним, он составлял справку, в которую при последующих контактах подглядывал, как в шпаргалку.
Это помогало ему быстрее ориентироваться в информационном потоке.
Он не стал начинать разговор избитыми фразами, типа "Как дела?" или "Что в жизни новенького?", он пристально заглянул мне в глаза и сходу спросил: - Что-то пошло не так?
Я смутилась от этакой проницательности и пожала плечами: -Я не знаю!
-Тогда хвались, что хорошего было летом!- велел он.
-Из хорошего только поездка в Питер. Да и то всего на два дня! Еще был лагерь, но там все неоднозначно...Так что, все остальное  вспоминать не хочется.
Психолог сделал вид, что пропустил мимо ушей мои последние слова: - И как тебе Питер? Что успела повидать за этот короткий срок?
-Э-э, да много всего..."Ленфильм", соборную мечеть, Петропавловскую крепость, Кунсткамеру и Исаакиевский собор.
-Ого, впечатлений множество, должно быть?
-Ну да... Еще Поцелуев мост, еще Троицкий, еще Невский проспект, конечно же...
-Что понравилось больше всего?
-Больше всего понравилась квартира, в которой мы жили. И классный вид из кухонного окна - такой милый дворик без единой травинки с единственным деревцем посередине двора!
-Это ты сейчас иронизируешь по поводу единственного деревца?
-Ну-у, если только совсем немножко! Мне правда, честно нравился этот двор и квартира. Уютная, красивая...
-Ты способна оценить уют, Ира? Не все в твоем возрасте понимают, что это такое.
-Я понимаю. У нас дома собака охотничьей породы. Когда к дверям кто-то подходит, она лает так, что перепонки в ушах лопнуть готовы! Как вы понимаете, уюта это не прибавляет.
-Уют создают люди, живущие в квартире. Собака ни при чем.
-Значит, моя мама не умеет создавать уют. У нас им и не пахнет.
Владимир Борисович взял в руки красный шарик со стола, за которым сидела я и стал слегка сжимать пальцами.
-Снимает напряжение от трудного разговора! - догадалась я.
Я взяла желтый шарик и стала катать его по своему столу, напряженно разглядывая.
-Ира, ты обижена на маму? Я правильно тебя понял?
Желтый шарик соскочил со стола и укатился к окну за моей спиной. Я, громко двинув стулом, отправилась за ним.
Поймала непослушный шарик, вернулась за стол и сжала его в кулаке так, что суставы побелели.
Владимир Борисович поглядел на мой кулак с шариком и сказал: -Нет, я наверно, ошибся. Скорее, обижаешься ты на кого-то другого. На маму ты сердита.
-Да, - сказала я, дерзко и прямо глядя в его внимательные серые глаза. - Еще как!
-Прямо убить готова, так, что ли?
-Вы опять немножко не угадали! Маме я не желаю зла, хоть она и натворила дел! Как сказала бы моя бабушка, если б она была жива: -Бог простит!- Но есть человек, которого я очень хочу убить!
-А кто это, могу я спросить? Если не секрет, конечно!
-Какой же секрет? Вам - то я сказать могу! От нас с мамой  летом ушел отец. К другой, словом, ушел! Совсем! Даже не знаю, как назвать ее... Мразь, уродина!
-Очень некрасива?
-Я не об этом! Ее я и не видела, врать не хочу!
Владимир Борисович положил красный шарик на мой стол, потом спохватился и быстро переложил его в ящик стола. Я положила перед ним желтый, который до этого все еще держала в кулаке.
Психолог подумал и тоже убрал его в стол вслед за красным. С глаз подальше.
-Ммм, как ее зовут, эту женщину?
-Да бог ее знает! Она не женщина, она дрянь!
-А каким способом ты бы хотела убить ее? Ты уже придумала?
-А какая разница? Убить - и с концами! Истребить навсегда! Чтобы не влезала в чужую жизнь и не делала людей несчастными!
Владимир Борисович встал, повернулся ко мне спиной и стал вытирать влажной губкой грифельную доску, я же молча разглядывала его в спину.
Он покончил с доской и снова сел: -Это осознанное желание? Убить?
-Еще бы! С этого день начинается!
-Тогда какой способ ты выберешь, если тебе предоставится такая возможность?
-Что?
-Ну, как убьешь? Ножом зарежешь? Или  подушкой задушишь? Может быть, ядом отравишь? Или сбросишь сверху на голову кирпич?
-Шутите, да?
-Нет. Ни в коем случае. Ты же ведь не шутишь, говоря мне об этом?
-Так я...Я же просто говорю! Вы ж понимаете, что я не стану этого делать!
-Это ты должна понимать, Ира.
Он вытянул руку к плакатику за спиной: -Желать и делать - разные вещи! А сердишься ты на эту чужую женщину именно потому, что нельзя осуществить то, о чем ты думаешь. Иначе перестанешь быть человеком. Должно же в ней быть хоть что-то хорошее, хоть ты и считаешь именно ее виноватой в своем горе. В каждом оно есть!
-Откуда в ней хорошее, она гадина, ненавижу! Она украла моего отца!
- Ты говоришь не свои слова, вот в чем твоя беда. Возможно, так говорит твоя мама, а ты за ней повторяешь. В каждом человеке есть хорошее и в этой женщине оно должно быть. Твой отец видит это хорошее и знает об этом. А  ты  ревнуешь отца и не хочешь ни с кем его делить. Проблема в этом. Для тебя она заранее страшный враг. Может, познакомившись с ней, ты перестала бы так о ней думать. Видишь ли, пока мы не вошли в контакт с каким - либо человеком, он может нам не нравиться. И совсем другое дело, когда мы хотя бы разочек поговорим с ним. Контакт многое меняет.
-Я совсем не то хотела от вас услышать! Я пойду, спасибо!
Я вскочила.
-Погоди, сядь. Я еще не все сказал тебе. У твоего отца есть другие дети помимо тебя?
-Нету. Я одна у него дочь.
-Ну, значит, где бы он не жил, тебе не придется ни с кем его делить. Он навсегда твой - и неважно, ушел он или остался.
-Спасибо, утешили! Что толку, что он будет по-прежнему теоретически  считаться моим отцом, живет-то он с ней!
-Но видеть же его можно, Ира! Встречаться, говорить...Созваниваться, в конце концов. Это не так уж мало.
-Ага, в месяц раз! Это все равно, что ты привык есть за шведским столом, сколько хотел, а после тебе сказали: -Лимит исчерпался. Теперь только одна горбушка хлеба  и глоток воды в день! И больше ничего! Как в блокадном Ленинграде! Понимаете?
- Понимаю, Ира. И знаю не понаслышке. Моя бабушка пережила ребенком Ленинградскую блокаду. И перенеся этот страшный голод, прожила после войны до девяноста двух лет. Вот такой длинный век ей судьба подарила. А во время блокады бабушке, как тебе сейчас, было четырнадцать. Если сравнить ее трудности с твоими нынешними, твои - просто игрушечные.
Я уже успела встать со стула и стояла у двери.
Владимир Борисович смотрел  на свои руки, лежащие на столе.
-Я пойду? - повторила я, не желая углубляться в чужие горести.
-У тебя найдется чистая тетрадка? - вопросом на вопрос ответил он.
-Ну, найдется! А для чего?
-Если тебе ее не жалко, опиши всю ситуацию с твоими летними трудностями и принеси мне, хорошо?
-Зачем?
-Проще прочесть этот довольно-таки печальный рассказ на бумаге. Слушать трудно - ты очень переживаешь, рассказывая. Я постараюсь тебе помочь, когда прочту.
-То есть, напиши, Ира, сочинение на тему "Как я провел лето?"
-У тебя даже сейчас замечательное чувство юмора! Из тебя вполне получится журналист, который будет писать обличительные фельетоны на злободневные темы. Ты за словом в карман не лезешь.
-Ладно, попробую написать. Только за грамматические ошибки оценку не ставьте.
-Обещаю. Меня интересует только суть.
Я вышла из-за хлипкой переборки, отделяющий кабинет психолога от учительской.
В учительской было пусто. Я на ходу обвела ее взглядом.
Несколько канцелярских столов, обложенных стопами тетрадей, таких же, как в закутке психолога, вразброд стоящие стулья, мягкий плюшевый диван со спинками-подушками, два таких же в тон дивану кресла вокруг журнального столика, приткнувшегося между двумя окнами.
На столике металлический поднос, на нем электросамовар и плетеная корзинка с несколькими пряниками на дне.
У психолога было тихо.
Я воровато завернула к корзинке и вытянула из нее пряник.
Еще на столике громоздились чайные чашки - кружки.
Самая нарядная кружка была ярко-красная снаружи, белая с пожелтевшими  следами засохшего чая внутри.
Я зацепилась глазами за эту красную кружку. Подумала: -Ее бы, эту кружку в кухню питерской квартиры, где мы отдыхали в июне. Там же все было красного цвета, она бы точно вписалась!
Тут  меня прожгла мысль, острая, как игла.
Питер, приезд, дождь... Тетка из такси!  Красный шарф, красный бант в начесанных волосах, красные сапоги на шпильках и такая же сумочка на плече!
А я -то дурочка, дурочка и есть!
Господи, она же не просто так села к нам в такси, эта чертова тетка! И на вокзале не просто мелькнула, да  и в Москве снова попалась на глаза... А эта полувечерняя - полуночная отлучка отца во двор?! О-ей, да как же я сразу не догадалась?! Ну, я идиотка! Пятнадцать лет на носу, а все бы в куклы играть! Это же она - кукла с бантом в волосах и ярким шарфом! Кукла для взрослых!
Как все просто! Самый дорогой для тебя человек, по крайней мере, таковым он был еще совсем недавно, везет тебя на каникулах в Питер, чтобы развеять и утешить, берет с собой и твою подругу, покупает там тебе новый зонт и сабо, когда ты стерла ногу, водит завтракать и ужинать в кафе-любой каприз, доченька!- а в соседнем вагоне везет с собой  еще и ту, ради которой готов изменить всю прежнюю жизнь!
А как все тонко просчитано - джентльменский поступок, когда разрешаешь, якобы, посторонней женщине сесть в твое такси, потому что на улице дождь!
А эта, якобы посторонняя женщина сидит истуканом, не оборачиваясь назад, так как знает, что там, сзади,  дочь человека, которого она увела из семьи, приворожила своими треклятыми красными шпильками!
Моя мать не носила бантиков и не ходила на шпильках, она вкалывала в районной поликлинике с бормашиной в руках, а весной и осенью, когда наступала гриппозная пора и не хватало участковых терапевтов, она ходила по вызовам на дом к больным, выписывала рецепты и больничные, измеряла температуру и давление и приходила домой к полуночи, усталая и еле живая. Потому вечно раздраженная.
Ей, конечно, было не до бантиков!
И, наверное, именно поэтому в доме не было уюта.
Мне первый раз в жизни стало безумно жалко мать.
Чтобы отвлечь себя от горьких мыслей, я вонзила зубы в украденный пряник, он оказался каменным, видно, пролежал в корзинке все лето.
В сердцах я метнула его в урну на лестничной площадке между вторым и первым этажом.
Он упал на дно металлической урны , как булыжник.
И я подумала, что если бы это был не пряник, а бомба, все бы разлетелось вдребезги к чертовой матери! И, наверное, мне стало бы легче.
Я вышла из школы и пошла - пошла - пошла, куда глаза глядят, пытаясь удержать в себе непролитые слезы, вплотную подошедшие к глазам.
Домой я не торопилась, что там было делать?
Собака уже не доставляла мне радости, как раньше.
А сидеть в душной городской квартире в теплый день, сверкающий позолоченной листвой было тяжеловато, хотелось дышать этим солнечным прохладным воздухом полной грудью.
И заодно забыть все, что случилось в эти три летние месяца.
Почувствовав, что слезы рассосались, я шла и радовалась, что знакомые не встречаются  на моем пути.
Щеки мои все еще горели после беседы у психолога и внутри  никак не остывало чувство досады. Как его унять, я не знала. Может, не стоило торопиться закончить разговор с Владимиром Борисовичем? Может, нужно было остаться, посидеть еще...
 Он такой размеренный, спокойный, один только его внешний вид может утешить.
Он чуточку похож на церковное изображение - образ, которому старушки в церкви бьют поклоны  - такая же бородка, узкие впалые щеки, строгие прозрачные глаза.
Говорит негромко, голос никогда не повышает.
И всегда серьезен, никогда не видела, чтобы он улыбался.
Хотя, может это потому, что трудно улыбаться, слушая про чужие беды или вспоминать историю собственной бабушки, которая голодала в осажденном Ленинграде в четырнадцать лет?
Думая про эту свою ровесницу, что довольствовалась блокадной пайкой хлеба, я завернула в пекарню и купила пакет пончиков.
-Вам посыпать сахарной пудрой? - спросила меня продавщица пончиков.
-Да! Погуще! - попросила я.
Пончиков было много, десять или даже больше.
Я доставала их из пакета, сразу покрывшегося масляными пятнами и жадно ела, пачкая щеки белой сладкой пыльцой.
Когда я дошла до парка, где мы с отцом выгуливали Пулю, на дне пакета оставалась лишь пудра.
 А меня всю раздуло, словно внутри у меня поместился круглый аквариум или диванная подушка.
Я пошла, тяжело дыша после пакета съеденных махом пончиков, по стриженой траве к тому месту, где был ненавидимый Пулей колышек.
И не нашла его.
То ли его срезала машина, равняющая парковые газоны, то ли какая-то более зубастая псина завершила  работу, начатую Пулей.
Значит, не грызть больше моей Пуле этот ненавистный колышек, не стелить на траве нам с отцом клетчатый плед, чтобы нежиться на солнце и  лопать пончики.
Я так объелась, что успела возненавидеть их и тут же дала себе слово никогда больше к ним не прикасаться.
Домой я не торопилась и только молила про себя неизвестно кого, чтобы этот длинный тягостный день был поскорее окончен.
Мне не сиделось на одном месте и я кружила по улицам, желая растратить ту энергию, что жила внутри меня, заставляя ноги бежать, сердце стучать, глаза остро видеть, мозг быстро реагировать на происходящее вокруг.
Время обтекало меня, словно бы не касаясь.
Словом, весь город жил какой-то одной общей жизнью последних летних дней, а я была отторгнута средой и вытолкнута из реальности.
Словно персонаж с картины Сальвадора Дали, бредущий в неизвестном направлении по знойной нескончаемой пустыне.
"Жираф в огне", так, кажется, называлась та безумная картина.
             (Продолжение следует)