Чьи хвосты колеблют пространство

         1

         Вначале было мяукание. Говорят, даже осмонавты в своих кораблях, плескаясь в невесомости, почуяли это событие, заменившее им космический полдник. А еще говорят, что блуждающий Пппз, комариный король, однажды сошедший с престола, радарами усиков уловил мяукание и заступил, повинуясь звукам, в конце концов на тропу, ведущую прямо к познанию. Но что говорить – ведь я сам, собственноушно, внял серебристой песне долгожданных котов, заменив кручину тайносказками, вынырнувшими на песчаную отмель Бум Аги. Так что, мяукание было, несмотря на досуги сплетен и молву телевизио. Хоть и шебуршал мне сосед Йорностаг Эфей в течении лета, что нет никаких котов, и то, что нам кажется и слышится, как мяукание, всего лишь – философемма, и даже, когда я предъявил ему том   зверолога нунной степени, орденоносца леопардовых энциклопедий Озия Брымса «О великих Зрячих, чьи хвосты колеблют пространство» – лишь улыбнулся и многозначительно постучал по лбу… Даже он, мой сосед, несгибаемый скептик, горячо прослезился , когда ворвалось в Подлунный Город просветленное «мяу», плакал еще три недели растроганно, так что, по сей день, проходя мимо его монолитной двери, я слышу, как он роняет, коленопреклонив, слезу и даже не раскладывает по утрам преферанс. Какие вам еще нужны доказательства?

         А сейчас разрешите сдернуть приветливо марлю и озвучить себя. Милимет Ардарикс. Имя, как имя. Таких в Подлунном Городе много – если быть точным, на один квадригайл из пяти существующих (употребимое количество населения) Милиметов Ардариксов насчитано сто три полузайллиона, а может, и целая треть квадригайла – кто знает? А уж сколько одних Милиметов – тут и вся Шелковая Полиция Счетоводов растерялась бы дотла, если б задумала комбинировать.

         По субботам я надеваю костюм домино и выхожу на службу. Отправляюсь я туда на воздушном шаре. Для вас, конечно, традиционней звучит «дирижабль» или «ретромобиль», но, Эо меня разбери, со дня возникновения страсть обожаю артефакты. И такой допотопный зануда, что скороспелые дирижабли меня пугают. Конура моего предприятия обитается на отшибе. Ну конечно, вы правы, именно там – на Орбитальной Окраине. Мой костюм домино всегда безупречен, как и пятнистый кепарий, ибо я человек искусства. Да и стаж мой весом – одиннадцать прошлых жизней. Хвастовства здесь нет, лишь обзор обывательской сущности, впрочем, профессия моя удивительна. «Жестикулятор Ластика» - написано в трудовой книжке сквозь кайму лунноликой печати. И прошу документу верить. Ибо нет никаких сомнений, что и Сфинкс, тот самый беззаветный вахтер Запредельной Радуги с готовностью подтвердит мое бытие. Кто, как не он, соскочит, бывало, с тумбы, чуть завидя воздушный шар, кто как не он, поднимет учтиво шлагбаум, улыбнется клыкасто и порой угостит египетским кофе, кто как не он, махнет мне приветливо лапой и, когда я в ответ снимаю пятнистый кепарий, отворит Радугу и убудет горделиво на прежнее место? Вот там-то, за воротами Радуги и находится мое предприятие.

         Ровно в девять часов я приземляюсь на Вдохновенную Пустошь, выключаю фитиль и оставляю свой шар привязанным к ноге одного из атлантов – крайнего под нависающим куполом Дома Искусных Работников. Как обычно, посылаю импульс; и дверная пружина поет, отвечая на импульс; Дом впускает меня вовнутрь; и довозит меня Эскалатор в Кладовую Диковин; и ожидает меня в Кладовой персональный ящичек под номером «388794301 – М.А.»

         Начинается служба моя именно с этого ящичка, точнее, с того, что скрыто внутри – шкатулки безо всякой замочной скважины, отпереть которую могу лишь я, попросту ее обнюхав. Отпираю ящичек, произвожу шевеление носом, шкатулка открыта, и вот – горстями лежат на овальном дне ароматные и такие на ощупь шелковистые мои деловые приборы – лазурные ластики, коих по количеству звезд в созвездии Мроуля ровно сто и двенадцать, не считая поющих. Как обычно, запираю и прячу шкатулку и иду восвояси, осознав про себя, что в руке моей – божественный инструментарий.

         Выхожу во двор. У ноги атланта остывает воздушный шар; по другую сторону возвышается виадук; растет колоссальный папоротник; и белеет, как сахар, подкова Танцующей Арки. Осененные Танцующей Аркой, стоят под ее  полукольцом лихие художники, распушив богемные кудри и циркулярно окаймив Пустошь своими мольбертами. Через каждые девять минут сменяют позицию и, приветно кивнув, -  коллега коллеге, вновь упражняют изящные сухожилия. И то и дело с важным прищуром тянут навстречу ветру измерительный карандаш, и то и дело поигрывают ниспадающим отвесом, и то и дело ласкают графитом изнуренную поверхность Бум Аги, чтобы после заново пронзить эфир значительным  глазомером. Рисуют они, в-основном, невидимые вибрации. Ухватив зрачками вибрацию, переносят художники на лист ее бесконтурный образ и выявляют его сущность при помощи искусных штрихов. И чем скрупулезней штрих, тем больше круглятся кудри художника. Но к чему бы привели их эти штрихи, до чего бы довела их чрезмерная скрупулезность, что бы стало с их кудрями, если б не я? Страшно подумать…

         ***

         Подождите, вроде колыхнулось что-то и как будто вскрикнуло нежно из отдаленных глубин подземелья… Неужели  о н о? Вот – опять, и, по-моему, с улицы, точно зовет или молитву на ухо шепчет… Тихонько так неизвестно откуда мяукнуло. И шаги застучали у меня за стеной – беспокойный сосед мой Йорностаг Эфей очень слышно засопел и стал напряженно прислушиваться.

         …Ничего, кроме шелеста дирижаблей и эха от ругани комаров. Ни пылинки… Ни вздоха… Ни отдаленного свиста молекул…

         ***

         Раскурив ожидание, гашу о пепельницу досады и кто бы там ни был, а я незаметно продолжу. Хлебнув натощак серебристого чаю с горчинкою.
   
         …Так и что же там о штрихах? Виртуозы скрипят грифелями и жуют вдохновение, но шедевр – это дело игривое; и вот уже чей-то штрих излишне пополз в длину; и вот уже кто-то и сам завибрировал в унисон с объектом рисунка; и вот уже тянутся чьи-то дерзновенные пальцы сорвать Бум Агу и развеять по ветру клочья, на что улыбаюсь отечески, надеваю потуже кепарий и иду помогать.

         Отстранив мольберты, стоят поодаль художники, распушив богемные кудри и смиренно ждут. А в руке моей свистит музыкально и шепчет упругий ластик, язычком удаляя с поверхности неугодные Эо штрихи. И оттого ли, что так ластик хорош, и оттого ли, что одиннадцать прошлых жизней моих преданных службе, были так с пользой прожиты, но исправлен рисунок вскоре и очищен эфир от мусора суеты с таким небывалым успехом, что даже ангелы затаили дыхание. А вибрации, лишенные груза, покидают тотчас Бум Агу, устремясь легковейно в сторону Эо-Галактики. Ибо там их родина ждет.

         В этот миг и служба моя окончена. Остается лишь отворить и захлопнуть шкатулку, сосчитав ластики, начиная с поющих. Сосчитав по очереди, называя вслух громкое имя каждого. Потому что число их незыблемо и священно. Потому что, как гласит 1-ая заповедь Жестикулятора: «Ни единого ластика прочь, ибо значимость сего предмета неоспорима.»

         Уношу инструментарий долой, и шар избавляю от привязи, и Сфинкса миную, и семицветие крыш, и вот -  плюхаюсь в любимое кресло.

         Так и бытую, маг-избавитель, почетный Жестикулятор Ластика, за щекой хранящий свое привычное имя, - по ночам ожидаю мяукания, просвещаю соседа, побаиваюсь скороспелых ретромобилей и как многие – живу, пою и танцую на окраине Рая.

         - Урррррфин…

         Что такое? Неужели хвостатые все-таки в Городе? Или подшутил надо мной сосед Йорностаг беспокойный Эфей?..

         -Мяу!
         -Уррррфин…
         -Мьэаууу…


         2

         Отражаясь в спектральных крышах и почти задевая их, летел поутру необычайный шар, лоскутами одеял украшенный по периметру. Засевший в корзине воздухоплаватель с достоинством взирал на Подлунный Город. Имел диковинный господин кроме важного вида преотличный костюм: смолянистый, с беленькими кружочками и к тому же – неописуемо пестрый кепарий. Чуть завидя кепарий, чертыхались водители дирижаблей и ретромобилей, теряли курс, врезались друг в друга. Но господину на шаре было совсем не до них. Милимет торопился. Милимет как будто опаздывал. Милимет разжигал фитиль, старательно дуя сквозь раструб  и понукал свой шар заклинанием доброго ветра. Милимет направлялся на службу…

         ***

         - Постой, Раиль, ты что – забыл об условии?
         - Ну… нет, конечно… просто, я подумал…
         - Брось… Все вы, поэты – зазнайки и важные персоны и одеяло тянете на себя.
         - Но, уважаемый Жестикуля…
         - Во-первых, не «уважаемый», а «почтенный», во-вторых – условие есть условие, и вообще, кто из нас – автор: ты или я?
         - Хорошо, хорошо, Милимет – пусть будешь ты, но ведь я и не думал…
         - А чего тогда разошелся? Про меня наплел неизвестно чего: все теперь думают, будто бы я… зазноба.
         - Уважаемый… Тьфу! Почтенный Жести…
         - И к тому же забыл сказать, что шар в тот день летел недостаточно ровно. И корзина совсем расплелась. Не сказал ты, что и солнце в то утро светило как-то не так, развернувшись неведомым боком, что у меня жужжало в колене, что часы, как их не встряхивай – спешили в обратную сторону, и утренний чай в термосе замерз, как лед, и совсем не таял, - ты много чего упустил. Но уж о том, как осенило меня  п р е д ч у в с т в и е  - хоть об этом ты заикнулся? Так-то вот – удивленные делаешь брови.

         ***

         …А пришло оно ко мне до рассвета, колыхнулось в груди и присело на край кровати, щекотнув за ухом. Сон улетучился, будто его и не было. Сны всегда уходят, когда у изголовья сидит предчувствие – ничего уж тут не поделать. Подержал я за руку предчувствие, а оно умиленно фыркнуло и повязало мне галстук. Отряхнулось и тихо ушло.

         На замену ему явились неуемная бодрость и деловая озабоченность. Вдобавок – ушат воды.

         Окончательно же я проснулся лишь во время полета. Подрагивая и хромая среди облаков, летел мой красавец-пузырь и неудобно качалась корзина, хотя за бортом не бродило ни унции ветра. С великим трудом раскуренный фитиль, на который ушло полторбы спичек, пыхтел еле видно, напоминая глазик пескарика. И все бы ничего, и дотянул бы я, стиснув зубы, до Орбитальной Окраины, но случилась на пути высоченная чья-то антенна для телевизио, царапнула шар, отчего он затрясся ознобисто, да так и поплыл – иногда свистя и толчками припадая к верхушкам дымящихся труб.

         Никудышный полет продолжался недолго. Впереди забрезжила черепичная крыша Приюта Пернатых Путников, где заваривали серебристый чай по рецептам ангелов и сокрыта была волшебная гайка, способная все починить. Заведовал этим Приютом удивительный господин, мифотворец и приятель ворон Георгий Шаров. Как эпическое Дерево И, закорнил он Подлунный Город своими связями, оставаясь при этом скромным владельцем Приюта и заодно непревзойденным на всю окраину Рая Омовителем Аэротел и Воспаривших Конструкций. Но для нас-то он всегда был и будет неистовым Шаробанщиком.

         Загорелый до углей, в традиционном своем лазурном халате, свистнул мне приветственно Шаров, поскребывая амулет на груди, только что покинув бассейн. Он хотел даже что-то сказать, очень умное и лирическое при виде меня, чуть не выпавшего из корзины в момент торможения, но осекся, заметив шар. Продолжая чесать амулет, сомнамбулично встал, шелестя туфлями, двинулся к воздушному шару, и шел к нему, пока не уперся носом. Ткнул своим ювелирным пальцем в остывающий бок и хмуро поставил диагноз:

         - У тебя ж прореха на самом пузе, Мукс. И как ты с этим горем плаваешь?

         Как и я, Георгий был любителем артефактов и частенько использовал в беседе со мной старинные термины.

         - Прореха на самом пузе, - повторил он участливо. – Только знаешь, Мукс, нитей-то целебных совсем не осталось – вчера заштопывал черную дыру в созвездии Гингориоди, и катушка пуста. Оставляй-ка свой пузырь до рассвета. Вишь – у тебя и корзина совсем расплелась, фитиль почистить пора… Переночуешь?
   
         Заварил мне отменного чаю тогда Шаробанщик и владелец созвездия. «Лучше, чем в термосе?» - «Ага, совсем другое дело» - так пил я чай взахлеб, постанывая от наждачной тревоги, что на службу теперь и вовсе уже опоздал…

         А потом Георгий мне вынес карту с затертым до дыр Подлунным Городом и амулетом своим коснулся щеки – благословив тем самым асфальт предстоящей дороги. Карту я сунул в кепарий и, обняв Шаробанщика, вышел наружу, подгоняемый ангельским чаем.

         ***

         Шел град, тихий и редкий. Ориентируясь обычно по крышам, не видавший до этого Окраинных тротуаров – шел и я в основном наугад, как едва рожденный дюгонь, плывущий впервые по озеру. Между тем, определяла маршрут мой потаенная карта, шорохом своим заставляя сворачивать на нужные улицы. Где, блуждая в междометьях зеркал, я оставался верен себе, равнодушный к уюту боковых переулков и окликам двойников. И уже почти Луну обогнал, как вдруг прошептала мне карта:

         - Через два дома сворачивай.

         Дома уползли назад: один – фиолетовый с жемчужной трубой, другой – озаренный слегка созвездиями, гордый, будто вельможа. Неизбежно свернув, я очутился, наконец, в Квартале Запоздалых Мелодий.

         Водосточные трубы свисали, как плети, с очарованных стен; и какие-то призраки за бессонницей окон пытались оживить граммофон; а я постигал ходьбу, утыкаясь с каждым шагом в мотыльками зацелованный ворот. Здесь, в заповедном квартале, во второй раз осенило меня предчувствие. Оно показалось в витрине одной из лавочек, нахлобучив на себя дурацкий парик с явным желанием затеряться среди манекенов – но я-то его узнал. И когда предчувствие догадалось об этом – неудержимо во мне нахлынуло и участило пульс.

         А потаенная карта тем временем шелестела мне песню маршрута. Спотыкаясь о собственную тень, я шел за Луной: и та серебрила мои ботинки. Неожиданный скрежет по железу – очевидно, когтей - оцарапал мне слух, волнительно звякнув. Всей спиной ощутил я, что из-за угла отставшего дома через секунду кто-то появится. Развернулся, подобно флюгеру при смене ветра, чтоб увидеть на том берегу некоего ушастого странника с непонятной позади себя меховой конечностью. Чтоб увидеть на том берегу грациозно сидящего на лунной дороге кота.

         ***

         Никогда я раньше не видывал этих существ, и догадался о сути запоздалого гостя лишь по справочнику Брымса. Кот элегантно выгнулся, как полумесяц, и, пристально глядя мне в нос, стал умываться с достоинством английского лорда. Он только что вылез из трубы, и шерсть, в которой белели крупинки града, поднималась на глазах, делая пришельца похожим на елочку.   Распушил усы и настойчиво о чем-то мяукнул. И мяукнул так, что до сих пор у меня в кармане звенит наперебой с кошельком его серебристый голос.

         Я позвал кота заклинанием, изложенным в томе Озия, состоящим из одного лишь имени – Кис, повторив его трижды:

         - Кис. Кис. Кис.
   
         Имя этого колдуна, по утверждению Брымса, намагничивает сердце ушастого странника и рождает внутри доверие, ритмуя эфир. Незнакомый с трудами Брымса, кот остался сидеть безо всякой реакции.

         Я прибегнул к другому способу и стал шебуршать бумажкой. Ибо шорох бумажки напоминает коту музыку их Галактики, где бытие заменяет танец.

         ***

         И услышал я голос кота повторно.

         - Неужели на этой планете точно так же глухи к песням паломников, как и там, откуда я прибыл? И умеют люди лишь дразнить нас бумажками и говорить свое дурацкое «Кис»? Неужели я снова ошибся, и путь моей лодки напрасен? А ведь я на тебя рассчитывал, Милимет.

         Вздох, подобный молитве, исторгли его уста. Развернулся кот и побрел, мурлыкая святость, вослед за исторгнутым вздохом. Опустив арабески глаз, ступал он мягче плывущего ветра. Колебля хвостом, уходил обманутый рыцарь-пришелец.

         Я догнал его у лавочки с манекенами.

         - Откуда ты узнал мое имя? С какой ты планеты? Это правда, что коты - паломники Эо? Куда ты идешь? Назови мне длину твоего хвоста! – ронял я осколки глупости, ковыляя сбоку от ушастого странника.

         - Молись! – произнес вдруг кот, замерев напротив отражения Луны в одной из витрин. – Чтобы Эо тебя увидел! Ибо если ты не увидишь Эо, разговор со мной – всего лишь сотрясение воздуха! Молись о моем хозяине!

         - Но кто твой хозяин? – уронил я последний осколок неслыханной глупости.

         Улегся кот на поребрик и, мерцая дивно глазами, мелодично зевнул. Клыки его были, как жемчуг.

         - Он уже на пороге, и поступь Его легка. У Него полосатый шест, на концах которого пляшут звезды и плащ, погоняющий ветер. И не Он выбирает дорогу, а она – Его. Балансируя на струне вселенской арфы, являет Он всем свои шаги своих откровений. Меня и подобных мне призвал Он в Подлунный Город, где должны уготовить Ему достойную встречу. Да, Милимет, если хочешь знать – в с е  м ы – паломники Эо. – и добавил, хвостом окольцованный. – Если хочешь слышать, мы пришли сюда промяукать свет.

         - Так твой хозяин – Канатоходец? Тот самый, чей лик в Луне узнаваем?

         Зажег арабески глаз своих фосфором кот и тщательно приосанился.

         - А ты не так безнадежен, погонщик шара. Если хочешь видеть – возьми телескоп и направь его в сторону Эо-Галактики. Так и замри. Кстати, не знаешь? – спросил паломник, лизнув бархатистую лапу. – Здесь можно найти телескоп?

         - Любая собака в Подлунном Городе, не говоря уже о его обитателях, имеет свой телескоп. А иные и два. – ответствовал я, распираемый собственной важностью.

         - У тебя он есть? – с подозрением глянул кот на мой головной убор, под которым шуршала карта. Я тотчас же сдернул кепарий.

         - Само собой.

         - А инструкция с расшифровкой? Ибо я незнаком с телескопом, как и ты с ушастыми странниками, - кот взволнованно выпустил когти. – Милимет, я должен спешить. С минуты на минуту ожидается сигнал из Эо-Галактики. Мне нужен твой телескоп. Он у тебя в кармане?

         Я удивился наивности рыцаря.

         - Он в моем доме, на чердаке. В личной обсерватории.

         - Тогда мне нужно туда, - заключил пришелец. – Знаешь, Милимет, а ведь тебе повезло. Ибо назначаешься ты отныне моим хозяином – но лишь до вошествия Эо. Моим сиюминутным хозяином. Но учти, хозяин, своих любимцев необходимо все время подкармливать. – И кот облизал клыки.

         - Что же ты ешь, о грустный паломник?

         Он принял позу, напомнившую дымчатый иероглиф при лунном свете и стал излагать, таинственно двигая ушками.

         - Если я не занят беседой с мышами, я лакомлюсь отблесками огня, заженного мудрым Эо, вкушаю полет совы, а также люблю зеркальные тайны, океанские блики на завтрак, биение чистого сердца на полдник и ангельский свист до полуночи, когда еще тени безгрешны, а Город уже молчит. Но ничего не имею против и солнечных зайчиков.

         - Может, тебя устроит учебник по астрономии?

         - Вполне, - кивнул незнакомец и начал чесаться. Паутинки его усов дрожали от слабейшего ветра. Почесался кот и гордо мяукнул на весь квартал. При этом взглянув на Луну столь остро, что закрылась она вуалью из серебряных туч. А потом произнес он тихо:

         - Что ж, давай познакомимся, - протянул свою лапу странник. – Ибо имя твое должно моему стать другом. Меня зовут Урфин, паломник с планеты Кыш.
   
         И была его лапа шелковистей любого ластика.

         - Теперь ты коснулся чуда. Ибо мы, изрекшие «мяу» - долгожданные чудотворцы. А довольно скоро чудо коснется и нас. Прислушивайся к каждому шороху, начиная от дыхания червячка и кончая вибрацией сорвавшейся вниз звезды, ибо так легко перепутать и назвать журчанием треск огня. Ибо Гость, который приходит, ожидаем всеми, и любой достоин участи Его пригласить.

         Подумав, он стал озабоченным.

         - Ты не видел других моих братьев?
         - Нет, но я слышал мяукание.
         - Мою песню ты слышал. Выходит, что братья еще не вошли, или мечутся в поисках входа. Отчего я раньше иных, Эо?

         ***

         Я глазам не поверил и почти обронил кепарий. На золотой водосточной трубе стоял мой кот, преподобный Урфин. Стоял к земле вертикально, и казалось, что мир опрокинут набок относительно Урфина. Между тем произнес ушастый странник такие слова:

         - И еще об одной услуге тебя попрошу. Не нужно мне ни янтарных рыбок, ни лунных туфель, ни поющих мух, ни чародейного сока дюгоня – принеси мне единственный ластик из тех, что пылятся в твоей шкатулке и приборами служат. А сейчас укажи мне свой адрес и расположение окон, ибо я направляюсь туда.

         Лик ушастого странника охмуряли ветра, но был он беспечен, и даже подобия хитрости я не усмотрел. Только хвост его трепетал, как флаг, чуткий к духовным вибрациям. С трудом я унял свою дрожь. Хотя и заноза, что кольнула  живот, была не крупнее атома – показалась мне велика.

         - Но зачем тебе ластик, преподобный Урфин?

         - Просто нужен – и все – зевнул дымнолицый кот, невзирая на мою суету. – иди, Милимет, на службу. Я буду ожидать тебя, прильнув к телескопу. Надеюсь, чердак твой уютен.

         Затем он снова мяукнул, родив сотрясение мира. Ураганом летали пылинки, зернышки, упавшие градинки и качались манекены за стеклом заповедной лавки. Было дивно и дико, хоть и град за миг до кутерьмы перестал. Наконец, все успокоилось. На пороге неизбывного зеркала обернулся кот напоследок.

         - Если хочешь понять – длина моего хвоста исчисляется в мотыльках, - кот подмигнул. – Всего их -118, начиная от кончика.

         ***

         Лишь к полуночи, когда тени уже потеряли невинность, достиг я, заблудившись всего два раза, Орбитальной Окраины и вздохнул, утираясь картой, будто платком, у подножия Сфинкса.


         3

         Передо мной лежала шкатулка.

         Замочек, ее стерегущий, откинут был прочь и валялся поодаль.

         Долго – долго я обнюхивал шкатулку, а она все не отпиралась. Это значило только одно: разговор с Урфином повлиял на мое обоняние. Наконец, крышка поддалась.

         Внутри красовались шелковой грудой разноцветные ластики, ни много ни мало – сто и двенадцать, не считая поющих – ведь столько же звезд в созвездии Мроуля. Но в осмосе я – профан, да и что мне созвездия – когда наяву окликали мой взгляд шелковистые отблески чуда. Ряды их внушали спокойствие, колыбельные песни, хранимые в ластиках, замирали в моей утробе эластичными нотами. Я отвел глаза, не выдержав их шелковистости.

         Уже в который раз составлял я опись лазурных ластиков, пересчитывал и даже глядел иные на свет. Вынимал из шкатулки и клал обратно – между тем, не росло их количество ни на йоту.

         Девятнадцать поющих ластиков: Бриоль, Каштэн, Арионзи, Знох, Фривли, Чудодинарий, Лапть, Бобноски, Уштош, Пала, Жретц, Коренич, Юф, Негуд, Сойрэ, Сойертус, Гэрго, Инни, Дуодинэс – вкратце их имена. Разбуди меня ночью, ослепив спросонья фонариком – назову их в любом порядке, ибо даже стихи бывалых поэтов вянут на фоне этих имен.

         В числе же лазурных ластиков отмечу особо Энсоли Фтавра – стирает ненужный штрих еще до его рождения, а также способен удалять морщины с лица. Покрутив на просвет  Энсоли, я покачал головой и опустил его снова в шкатулку.

         Бердерих Илитон Скайр – один из самых доверчивых. Его я тоже оставлю, потому что никто более Скайра не умеет править мелодии, истребляя фальшь.

         За утерю любого из ластиков я несу ответ: грозит мне это понижением чина от Жестикулятора до обычного Глазомера. Отовсюду ведется слежка и ведется исправно – ни секунды не дремлет Комиссия Потешных Верзил. Я в пригоршне баюкаю ластики и мечтаю о коте, чьи уши подобны листьям.

         Не могу я отдать и этот ластик – тем более, рядом с ним – никак не могу. Потенциал обоих рассчитан на семьсот труллиардов вибраций. А вон тот не могу и подавно. Муромиль -капризный, как фрейлина – несмотря на то, упругость его превышает мой запас красноречия и сил у него в избытке.

         Посмотрите на них внимательно. Девять Непогрешимых. Они лазурней всякой лазури и даже содержат некий эмалевый блеск. Гляжусь в их тела, как в зеркало. Нет, милый Урфин, уволь.

         Тают, скользят мимоходом невозможные ластики, обретая в пальцах врожденную гибкость и целуя воздух премудростью.

         Ластик – транслятор прошлого… Аккуратно, чтоб пыль не смахнуть, возвращаю на место.

         Падишаховый Ластик… Чуть взглянув на дивные руны, я его туда же кладу.
         Онсорийя, зажигающий свечи…
         Туртуш, молитвенный дух…
         Паниок, гордый свидетель рождения мира…
         Фрит Йаом, стирающий звезды…
         Амму, зарожденный и вынянченный в Колодце Возврата…

         ***

         Пересчитано уже около половины и пергамент описи – наизнанку; обмакнул перо, чтобы вновь продолжать опись-поэму.

         ***

         Нунноликие ластики – седые мечтатели прошлого, антикварные сущности снов… Как младенцев, пеленаю их плоть, неспособный осилить привычку иметь их подле себя. Неспособный принять потерю.

         Где-то в арочных сводах уже поднимался Урфин вверх по спиральной лестнице, убегающей на чердак, а я укладывал последний ластик.

         Передо мной лежала шкатулка и сокрытые в ней как будто просвечивали сквозь замкнутую печать. Инструментарий был в полном порядке, но Хаос в моем сознании все безжалостней погонял иноходца по имени Суета.
Это было сильней меня.

         Штопорила мой разум просьба внеземного паломника, но я ничего не мог… Ибо выстрадан был этот ластик ценою одиннадцати прошлых жизней.

         Я мял в испуге кепарий.

         Я запер в шкатулку ластики и сильно встряхнул, прислушавшись, когда упадет последний. За одиннадцать жизней приучился я уже отличать их по шуму и сейчас терпеливо ждал, что мне подскажет жребий. Упало двадцать четыре.

         Я попробовал снова затеять опись, но сломалось перо, и, оставив шкатулку открытой, я вышел в Кристаллический Сад.

         Один-единственный ластик…

         ***

         Иноходец по имени Суета притомился, и погонщик по имени Хаос уселся курить. Так, успокоенный дымом из его узорчатой трубки, стоял я в тени большого кристалла и думал. Пытаясь расслабиться, нашептывал я имена драгоценных ластиков, выбирая среди прочих достойного. Впрочем, каждый раз ускользал избранник поближе к сердцу.

         Я шептал имена, и вдруг, - опустился из глубин небосвода ослепительный парусник. Его номер был мне знаком. За штурвалом сидела девушка, чьи волосы по ночам сплетались с моим дыханием. Звали ее Юэлина. Что-нибудь знаете о танцовщице Галактической Степени, той самой Тростинке-Девушке, чей прогремевший на пять миров танец в лунной росе снискал оваций дождь и вихрь улыбок? Так вот, плывущая вниз по трапу, малахитами глаз ласкающая твердь эфира, в кокосовом платье и серебряной маске косули была она.

         Тотчас же мысли мои дружно выпорхнули из-под кепария.

         - Привео, - сказала девушка, стягивая плавным жестом маску косули.

         - Привео, - кивнул я, укрытый одеялом кристаллической тени. Обручальный пояс толщиной в несколько вздохов чуть пониже груди Юэлины придавал ей изящность цветка.

         - Я уже повсюду обыскалась. Дом заколдован, на службе тебя поутру не видели, Шаров твердит о какой-то карте и о том, что пошел ты пешком…

         Остальное я слушал уже сквозь вуаль поцелуя и дым запредельной нежности.

         - Тебе известно что-нибудь про мяукание? – отстранилась она, смахнув лепестковым веером нечаянную стрекозу. – сейчас это модно. На каждом шагу только и говорят, что о каких-то ушастых странниках.

         - Ах, Юэ. После того, как ты улетела, ко мне вновь явились серебристые песни котов. Йорностаг Эфей их тоже слышал.

         - Твой сосед? Тот самый, с лиловыми бакенбардами? Вот умора.

         Юэлина метнула улыбку и порывистым гребнем поправила беспечные волосы; причем их кончики поздоровались с нежными щиколотками. О недавнем танце чуть-чуть вспоминали бедра.

         - Милимет, а что с твоим шаром? Я должна отпустить парусник – отец сегодня поплывет на Совет по Протиранию Пыли. Он хочет прибыть туда на чем-то особенном.

         - С шаром-то? – небрежно отмерил я. – Прореха на самом пузе – Шаробанщик лечит.

         Поморщилась.

         - Словечки у вас с твоим шаробанщиком. А у меня – новый веер. Подарок Элькюрия.

         Элькюрий – дедушка, третье колено вверх.

         - Я вижу, - исторг я подобие любопытства и снова залез в кепарий.

         - Чем ты без меня занимался? Опять ластики убаюкивал?

         Вместо ответа я принял из ее гибких рук раскидистый веер о девяноста девяти лепестках и начал рассматривать.

         - Ты не ответил про шар… Когда он будет готов? Мукс, ты что забыл? Сегодня же праздник – Вечер Смотрящих В Воду При Полных Свечах. Или, думаешь, что мне приятно идти пешком? Ох, ну как же ты старомоден… Опять этот пятнистый кепарий… Ну, давай, хотя бы – пешком. Не молчи, Мукс… А может, вызовем ветер?

         Лепестки веера являли путешествие танца: каждый из них означал какое-либо движение. Вместе они соединяли редчайший танец, еще не исполненный Юэ. Каждое движение отличалось особенной покорностью ритму и слегка сотрясало Вселенную. Девяносто девять лепестков – девяносто девять танцевальных движений. До полного танца не хватало лишь одного. Оно оставалось за мной.

         - Вызывай, я - сейчас, - коротко бросил я, вернув Юэлине веер и решительно вышел из сада.

         Очутившись у ящичка под номером «388794301 – М.А.», я не стал долго мешкать и отпустил восвояси иноходца по имени Суета. …Шкатулка! Дохнул – замочек моментально щелкнул. Затем погрузил свою руку в шелковистые ластики и вытащил наугад. Это был именно он. Нурфирэт – танцующий в лунном свете, замкнувший танец на веере.

         Я сунул его под кепарий, где лежала некогда карта и запер шкатулку в ящичек.

         ***

         - Полетели, - сказал Милимет Ардарикс, Жестикулятор Ластика в своем двенадцатом воплощении, когда к нему и стоящей напротив девушке подплыл, услужливо подставив хребет, ветер из Агентства Стихий. – Я должен тебя кое с кем познакомить.

         - Полетели, - беззаботно ответила Девушка-Тростинка, надевая маску косули.

         И они оседлали ветер.

                2004 - сентябрь 2006