Приключения. Рассказ. Джастин и его летняя команда

Александр Денница

РАССКАЗ. «ДЖАСТИН И ЕГО ЛЕТНЯЯ КОМАНДА»

Логлайн: Избалованный столичный мажор и студент второго курса московского Литературного института Джастин, отправляется на перевоспитание, летнюю «перековку» к суровой бабушке-интенданту в Крым, в город-герой Севастополь. Но обычные каникулы превращаются в приключенческий экшен, когда его новая дворовая местная команда подростков сталкивается с опасной подземной тайной Крымских гор...

Эпиграф: «Дружба проверяется годами и бедами»


ПРОЛОГ. Столичные аккорды и севастопольский приговор

Июньская Москва, как всегда, лениво плавящаяся под лучами внезапно нахлынувшего субтробического зноя и щедро засыпанная липким приставучим и противным тополиным пухом, напоминала Джастину чашку остывшего капучино с чересчур пышной молочной пенкой. Стоя на Тверском бульваре у массивных дверей Литературного института имени Горького, девятнадцатилетний студент вот уже, но и ещё второго курса, обладатель безупречно уложенной  светлой чёлки на лоб и новеньких белоснежных кроссовок «Луи Виттон» из лимитированной коллекции, с чувством глубокого экзистенциального удовлетворения вглядывался в закрытую зачётку.
Первая сессия была благополучно сдана, и впереди Джастину виделось исключительно богемное, экзотическое лето, до краёв наполненное распитием раф-кофе в модных хипстерских кофейнях, ленивыми прогулками по Патриаршим прудам и, разумеется, набросками его первого великого модернистского романа о душевных метаниях столичной интеллигенции и молодежи, в смысле студенов.

Однако у вселенной, ведомой тяжёлой рукой его отца, крупного столичного девелопера Игоря Александровича, на этот счёт имелись совершенно иные, сугубо прагматичные планы.
-- Хватит протирать брендовые штаны на Патриках и строить из себя непризнанного Хемингуэя, -- отрезал отец тем же вечером, даже не отрываясь от изучения строительных смет и выразительно постукивая дорогим «Паркером» по лакированному столу. -- Твои счета за смузи превысили прожиточный минимум небольшой европейской страны. Хватит. Этот сезон ты проведёшь на перековке и трудовом перевоспитании. Билет куплен. Завтра вылетаешь в Севастополь, к бабушке.

Слово «бабушка» отозвалось в нежной душе Джастина глухим, паническим набатом. Клавдия Степановна, в девичестве гвардии старший интендант Черноморского флота, а ныне -- гроза всего частного сектора на Историческом бульваре, лаской не отличалась никогда. Для неё весь необъятный мир делился строго на две категории: «строевой устав» и «разболтавшийся балласт».

Воспитательный процесс, запущенный непреклонной отцовской волей, начался с изощрённого коварства: вместо привычного и комфортабельного бизнес-класса, где Джастину обычно почтительно подносили прохладный апельсиновый фреш, Игорь Александрович принудительно приобрёл ему билет на самый дешёвый, забитый под завязку утренний чартерный рейс в эконом-класс.
Сидя на узком среднем кресле в окружении колоритного  толстого крымского дачника, везущего в ручной клади охапку пахучей рассады ранних помидоров, и молодой мамы с противно и вечно кричащим младенцем, Джастин чувствовал, как рушится его эстетическое мироздание и воспитание.
Попытки отгородиться от суровой реальности с помощью дизайнерской шёлковой маски для сна и наушников с активным шумоподавлением потерпели сокрушительное фиаско, едва самолёт попал в зону турбулентности. В этот момент сосед слева, крепко ухватившись за лампасные гуччевские джинсы Джастина своей мозолистой рукой, густо испачканной подмосковным чернозёмом, закричал, что «крыло отваливается», а кричащий младенец справа умудрился метко запустить погремушкой прямо в расшитого бисером Маугли на его белоснежной футболке.
Изнеженная душа второкурсника-литератора стонала от ментального апокалипсиса, пока лайнер, совершив пару зубодробительных виражей, наконец не коснулся взлётно-посадочной полосы.

Спустя сутки, перенеся утомительный перелёт и едва не лишившись дизайнерского рюкзака в сутолоке багажного отделения, Джастин наконец ступил на раскалённый асфальт крымской земли.

Новый симферопольский аэровокзал, выстроенный в виде грандиозной футуристической Крымской волны, поразил Джастина своим масштабом, но настоящая битва за выживание ждала его у багажной ленты. Обладателю изящного дизайнерского рюкзака пришлось буквально с боем отбивать своё имущество у разъярённых пенсионеров и многодетных семейств, штурмующих транспортёр с огромными, перемотанными скотчем клетчатыми баулами. Пытаясь сохранить остатки светского столичного величия и приличия в этой хаотичной сутолоке, Джастин с трудом вырвался на привокзальную площадь, ожидая увидеть обещанный отцом комфортабельный трансфер. Однако вместо бизнес-минивэна его ждало нечто совершенно незабываемое...

Да, Крым встретил столичного пижона оглушительным, звенящим зноем, пронзительными криками наглых чаек и противным запахом нагретой морской соли, водорослей и чебуреков. Так вот, пытаясь сохранить остатки светского столичного величия и приличия, бережно обходя дорожные выбоины в своих ослепительных кроссовках а-ля «Луи Виттон», Джастин растерянно озирался по сторонам, пока его слух не прорезал зычный, командный голос, от которого у проходящих мимо матросов-срочников инстинктивно выпрямились спины и руки потянулись отдавать честь «капитану»:
-- Эй, гуманитарный десант! Растяпа московский, ориентир держи на правый фланг! Смело, раз!

Из-за руля припарковавшейся у самого бордюра древней, изрезанной боевыми царапинами, покрытой слоем «эпоксидки» и припорошенной степной пылью Крыма трёхдверной «Нивы» решительно выбралась наружу Клавдия Степановна. Одетая в строгую хрустящую блузу военного покроя, с волосами, собранными в безупречно тугой седой пучок, она окинула внука таким цепким, инспектирующим взглядом, словно перед ней стоял не родной потомок, а штрафник, проспавший утреннюю поверку и зарядку.

-- Здравствуй, бабушка Клава... -- робко пролепетал Джастин, попытавшись неловко поцеловать её в загорелую щёку, но Клавдия Степановна ловко перехватила его руку, оценивающе ощупав бицепс, точнее -- его полное отсутствие.
-- Так, видимо, опять балласт прибыл, -- резюмировала она, выразительно хмыкнув и скептически оглядев внука, его рваные дизайнерские чёрные широкие джинсы с гуччевскими лампасами и причудливыми карманами с клапанами спереди и сзади, белую в бисере с рисунком Маугли футболку и стильную светлую чёлку на лбу. -- Так, волосы -- подстричь, кроссовки -- в утиль, на первой же грядке угробишь их и себя. Живо бросай свои манатки в багажник и поехали. У меня ставрида стынет, а тебе, писатель России, ещё предстоит выучить, с какой стороны подходить к швабре. Заждался тебя красавец, город-герой федерального значения и не только, Севастополь. Родина ждёт твоих подвигов, а отец -- своего родного сына, но человека. По коням! Понятно!

Погрузка дизайнерского рюкзака заняла ровно две секунды, после чего он был бесцеремонно втиснут на переднее пассажирское сиденье, где вместо ремня безопасности обнаружился старый, пахнущий солидолом буксировочный трос. Коробка передач огласила окрестности жутким скрежетом, и наш обмазанный эпоксидной смолой болид, выплюнув сизо-зелёное облако дыма, рванул по новой скоростной трассе «Таврида» со скоростью, близкой к первой космической. Клавдия Степановна уверенно вела машину, умудряясь на ходу дымить ядрёной папиросой, лихо подрезать редкие попутные иномарки и читать внуку лекцию по тактической логистике Черноморского флота. За окном проносились выжженные солнцем крымские степи, сменявшиеся величественными скалистыми виноградниками, но Джастину было не до пейзажей. Судорожно цепляясь за пластиковую ручку двери при каждом безумном обгоне, он с тоской вспоминал ухоженные склоны французского Шамони.

Когда машина на полной скорости влетела в Севастополь и, резко затормозив со свистом покрышек, замерла у старого каменного дома на Историческом бульваре, Джастин мысленно перекрестился. Изнеженный московский литератор внутри него окончательно осознал, что каникулы отменяются -- впереди ждал суровый курс выживания навстречу самому безумному, комедийному и опасному лету в его жизни, где вместо модернистских романов и горного курорта Шамони во Франции ему придётся осваивать тактику и стратегию во главе его «летней банды» севастопольских подростков со своего, а точнее, бабушкиного двора.

ГЛАВА 1. Двор на Историческом бульваре и первый вызов

Если вы думаете, что ад существует только в дантовской «Божественной комедии», которую нас заставляли конспектировать на Тверском бульваре, то вы просто никогда не просыпались в Севастополе в шесть часов утра от оглушительного грохота цинкового ведра и зычного командного голоса Клавдии Степановны. Гвардейский интендантский характер моей дорогой бабули не признавал никаких скидок на «тонкую писательскую организацию» и между прочим, московский часовой пояс.

-- Подъём, балласт! -- гаркнула она, бесцеремонно распахивая ставни и запуска сырой, убойный заряд слепящего крымского солнца прямо в мои заспанные глаза. -- Хватит грезить своим Шамони и Франциями с Европами, наглеешь на глазах. На камбузе ждёт ведро свежей ставриды. Пока каждую рыбину не почистишь и не выпотрошишь, к завтраку не допущу. Понял. Родина ждёт чистую рыбу, писатель! Смело, раз!

Спустя час, проклиная втихомолку и Литинститут, и своего прагматичного отца Игоря Александровича, я сидел на табуретке во дворе, по уши испачканный серебристой мерзкой чешуёй, и брезгливо ковырялся ножом в склизких рыбьих потрохах. Мои ослепительные, лимитированные кроссовки «Аля Луи Витон» сиротливо стояли в самом дальнем углу веранды, наспех спасённые от кулинарного погрома, а сам я, облачённый в старые дедовские шлёпанцы, чувствовал себя несчастным Маугли, которого насильно вернули из джунглей столичной моды в суровую морскую реальность. Рыба отчаянно скользила в пальцах, чешуя летела веером, умудряясь попадать на зеркало, мои дизайнерские джинсы и даже в чашку с недопитым чаем, а Клавдия Степановна стояла над душой с секундомером, комментируя процесс:

«Внук, ты её чистишь или проводишь сеанс психоанализа? Быстрее шевелись, на флоте за это время крейсер в поход снаряжали!».

Двор у Клавдии Степановны на Историческом бульваре был под стать хозяйке: колоритный, насквозь пропахший сушёной плотвой, чесноком и разогретой на солнце абрикосовой смолой. Посреди него, прямо в сухую крымскую землю, был намертво вкопан огромный ржавый адмиралтейский якорь, неизвестно какими судьбами сюда попавший. Рядом с ним покоилась старая, перевёрнутая шлюпка-ялик, густо обросшая ракушками, которую бабуля с чисто флотской смекалкой приспособила под... парник для выращивания крымских помидоров. Чуть поодаль возвышались суровые, сваренные из толстых корабельных труб турники. Именно у этих турников и дислоцировалась местная подростковая банда, лениво и с явным удовольствием наблюдавшая за моими позорными кулинарными рыбными страданиями. Сходство с Маугли на моей расшитой бисером футболке сейчас казалось издевательским: местная стая явно готовилась устроить жёсткую проверку пришлому человеческому детёнышу.

Когда со ставридой было покончено, я, пытаясь вернуть лицу выражение столичного величия и приличия, поправил свою светлую чёлку и решительно направился к турникам.
-- Здорово, пижон, -- процедил сквозь зубы самый старший из них, парень лет шестнадцати с мощными плечами и стрижкой почти под ноль. Это был Колян. Он крутил в руках плавательные очки и смотрел на меня так, словно я был медузой, которую выбросило штормом на пляж Хрустальный. -- Что, в Москве перевелись нормальные джинсы, раз ты в этих лампасных шторах ходишь? Как звать-то тебя, чудо в бисере?
-- Джастин, -- ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально сурово и небрежно, как на лекциях по зарубежной литературе.

Повисла гробовая пауза. Проходивший мимо облезлый дворовый кот испуганно шмыгнул под «Ниву» Клавдии Степановны.
-- Чего? -- Колян даже моргать перестал. -- Джастин? Это который Бибер, что ли? Пацаны, гляньте, к нам американского шпиона забросили! -- он шагнул вперёд и протянул мне свою мозолистую, широкую клешню пловца-разрядника для приветствия. Я пожал её, и у меня внутри едва не затрещали пальцы от этого сурового черноморского рукопожатия, но я выдержал, даже не поморщившись.

Справа от него прыснул со смеху долговязый пятнадцатилетний парень с театральной осанкой и речью, и с невероятно живой мимикой. Саня, главная звезда местного Дворца молодёжи, мгновенно встал в пафосную позу, прижав руку к груди и комично растягивая гласные на столичный манер:

-- О, Ромео из Литинститута! Какими судьбами в наших черноморских фьордах? Прибыл блистать чёлкой на фоне Графской пристани?

Я уже был готов выдать им витиеватую тираду, густо замешанную на причудливых деепричастных оборотах, чтобы поставить этих провинциальных критиков на место, но тут из тени ржавого якоря подал голос четырнадцатилетний парень в потёртой кепке, - Стёпа. Он сидел на корточках, вертя в руках сломанный замок от старого сарая, и смотрел на меня абсолютно спокойными, просчитывающими глазами истинного «серого кардинала».
-- Хорош ржать, Колян, -- тихо, но веско произнёс Стёпа, и банда мгновенно притихла. -- Москвич, говоришь? Литератор? У нас тут за Балаклавой в горах такие места есть -- никакому твоему Хемингуэю не снились. Завтра в поход идём, дикие скалы смотреть. С нами двинешь, Джастин? Или испугаешься свои «Луи Витоны» в нашей крымской пыли испачкать?

Это был вызов. Прямой, наглый и задокументированный всей дворовой детской общественностью. Сзади них маячил мелкий одиннадцатилетний Петька по кличке «Профессор», поправляя сползающие на нос очки и уже готовый выдать лекцию о маршрутах.

-- Испугаюсь? -- я иронично вскинул бровь, хотя внутренне понимал, что горы я видел, и не только на картинках французских горнолыжных курортов. -- Да я ваш Крым насквозь пройду. Записывайте меня в свой авангард. Завтра покажете мне ваши скалы, а я покажу вам, как пишутся настоящие приключенческие романы. Понятно?!
Колян ухмыльнулся, Саня театрально захлопал в ладоши, а Стёпа лишь едва заметно кивнул, продолжая возиться со своим замком. Я вернулся на веранду под крыло Клавдии Степановны, ещё не подозревая, что этот подростковый поход по неизведанным горам Севастополя забросит нас в такую бездну, где способности каждого из этих пацанов станут вопросом нашего общего выживания.

Позднее я, помимо коротких характеристик новых друзей из моей «летней команды», подробно описал их внешность в своём дневнике, и вот их портретное внешнее описание: шестнадцатилетний Колян, будучи пловцом-разрядником, обладал крепкой, атлетичной фигурой с широкими плечами, обветренной солнцем кожей и короткой, почти флотской стрижкой под ноль, выдававшей в нём прямолинейного лидера; пятнадцатилетний Саня, местная звезда театральной студии, выделялся эксцентричной, изящной осанкой, тонкими чертами лица и невероятно живыми, артистичными карими глазами, готовыми в любую секунду разыграть мизансцену, ну и, конечно же, имел бархатный, профессионально поставленный голос; а вот четырнадцатилетний Стёпа, наш молчаливый «серый кардинал», носил вечно нахлобученную на лоб потёртую кепку, из-под которой внимательно и спокойно смотрели умные, не по-детски проницательные серые-серые глаза, что и дало в своё время основание для его дворовой клички «серый кардинал», а также идеально сочетались с его худым, жилистым телосложением; и, наконец, самый младший, одиннадцатилетний Петька «Профессор» -- забавный вихрастый малый в огромных, постоянно сползающих на кончик носа очках, чья хрупкая фигура и вечно торчащий из кармана помятый блокнот выдавали в нём будущего великого учёного или, как минимум, ходячую энциклопедию нашего двора и даже мира.

ГЛАВА 2. Тайна карстового зева и натовский след

Раннее крымское утро, выползающее из-за синих зубцов далёких гор, застало наш походный авангард на засиженной голубями автобусной остановке. Если бы ещё неделю назад на Тверском бульваре мне сказали, что ради сомнительного удовольствия топтать горные тропы я добровольно откажусь от утреннего сна, я бы высокомерно рассмеялся в лицо этому безумцу. Но суровый окрик Клавдии Степановны: «Экипаж, к бою, время ноль-шесть-тридцать!» -- вымел меня из тёплой постели быстрее, чем учебная тревога на крейсере. Пацаны подошли к делу ответственно, заставив и меня закинуть на плечи плотный походный рюкзак с минимальным набором для кратковременного выживания: парой бутылок пресной воды, бутербродами с докторской колбасой и кое-какой нехитрой дворовой едой, и специальным необходимым снаряжением, как и у них.

Мой походный аутфит заставил Коляна при встрече подавиться местным персиком. Я шёл штурмовать Крым в рваных чёрных джинсах «Гуччи» с лампасами, белой футболке с Маугли, а в руке, словно скипетр столичного пафоса, сжимал стильный городской термос, в котором плескался наспех сваренный бабушкин кофе, который я убрал потом в  свои походный рюкзак.

-- Ну что, Хемингуэй, готов порвать Луи Витоны о местный известняк? -- ухмыльнулся Колян, закидывая на плечи потрёпанный брезентовый рюкзак, из которого, вопреки всем законам горного туризма, красноречиво торчали резиновые ласты. -- Нам топать до высот над Балаклавой. Стёпа маршрут одобрил, так что шевели лампасами, ой, ну ты понял, ластами.

Мы двигались вверх, мимо бесконечных изумрудных рядов виноградников, и Крым постепенно раскрывал перед моими глазами свою монументальную, дикую архитектуру. Это был не ухоженный, рафинированный пейзаж французского Шамони с его аккуратными канатными дорожками и вежливыми указателями. Вокруг вздымались суровые, выжженные безжалостным солнцем известняковые скалы, густо заросшие колючим можжевельником, низкорослым крымским дубом и дикой фисташкой, чьи изогнутые, узловатые ветви напоминали застывших в камне мифических и сказочных чудовищ. Воздух, раскалённый уже к девяти утра, был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать  охотничьим ножом: в нём причудливо смешались сухой степной зной, горький аромат полыни и едва уловимое, прохладное дыхание Чёрного моря, открывающегося далеко внизу лазурным полукругом.

-- Попрошу минуточку академического внимания! -- внезапно занудным голосом пропищал шедший позади Петька «Профессор», поправляя сползающие на влажный нос очки и сверяясь с какой-то невероятно мятой картой. -- Мы сейчас пересекаем так называемый Главный хребет Крымских гор, сложенный преимущественно верхнеюрскими известняками. Здесь под нами сотни неисследованных карстовых полостей, пещер и глубоких колодцев, в которые неопытный турист может провалиться с концами! Поэтому, будете осторожны! – внимательно посмотрев на Джастина утвердительного сказал Петька.
-- Ой, Профессор, завали дуло, а? -- лениво отозвался Саня-театрал, изящно, словно заправский балетмейстер, перепрыгивая через острый обломок скалы. Его бархатный, профессионально поставленный голос раскатился по ущелью, как на премьере в Большом театре. -- Ты своими лекциями распугал всех крымских ящериц и змей. Наш московский Ромео вон уже третий блокнот мысленно исписывает, вдохновлённый нашими крымскими фьордами. -- Саня принял пафосную позу, простёр руку к горизонту и продекламировал:

 -- «О скалы, вы гроза морей!»

-- Скалы-то гроза, а вот мы, кажется, заблудились, -- тихо и веско подал голос Стёпа. Наш «серый кардинал» остановился у развилки едва заметной тропы, поправляя свою вечную кепку и внимательно изучая сломанную ветку дикого шиповника. Из-под козырька спокойно смотрели его проницательные серые-серые глаза. -- Профессор, твоя карта какого года? Восьмидесятого? Мы ушли сильно левее Балаклавской бухты, в сторону старых диких советских оборонных рубежей.

-- Грамматическая ошибка в навигации! -- ахнул Саня, комично хватаясь за голову и включая весь свой актёрский арсенал. -- Нас съедят горные кабаны, и никто в Севастополе так и не узнает, как прекрасен я был в роли Гамлета!
Я хотел иронично вскинуть бровь и заявить, что как истинный писатель готов возглавить нашу экспедицию, но в этот момент моя правая нога в ослепительном кроссовке «А-ля Луи Виттон» предательски поехала на скользком, осыпавшемся известняке.

-- Эй, аккуратней, мажор! -- крикнул Колян, но было уже поздно.

Потеряв равновесие, я с коротким, совсем не поэтическим воплем полетел боком прямо в густые, колючие заросли дикого шиповника, отчаянно пытаясь спасти свои гуччевские джинсы. Падая, я инстинктивно ухватился за ладонь Сани, Саня с театральным криком полетел на Коляна, а Стёпа со свойственной ему стратегической чёткостью попытался поймать мелкого Петьку. В следующую секунду вся наша «летняя банда», поднимая тучи сухой крымской пыли и ломая хрустящие ветки, с грохотом провалилась сквозь колючую зелень.

Но вместо твёрдой земли мы рухнули в кромешную, ледяную пустоту.
Мы катились по крутому, каменистому склону вниз, пока не приземлились кучей-малой на сырой, покрытый многолетним мхом скальный пол пещеры. Вокруг воцарилась оглушительная, мёртвая тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием Сани и всхлипываниями Профессора, потерявшего очки. Внутри этого гигантского каменного мешка, укрытого от зноя многометровой толщей скал, оказалось удивительно комфортно -- было ни холодно и ни жарко, стабильные и спасительные двадцать градусов тепла.   Пахло сыростью, вековым камнем и почему-то... чистым оружейным маслом и точно соляркой.

-- Все живы, команда? -- простонал я, нащупывая на лбу свою светлую чёлку и судорожно включая фонарик на выжившем смартфоне.

Луч света выхватил из темноты стены гигантского подземного пространства. Это был зев колоссальной карстовой пещеры, абсолютно скрытой от внешнего мира зарослями шиповника. Но самым диким было не это. Продвигаясь вперёд и подсвечивая дорогу телефонами, мы наткнулись на огромную, массивную стальную «гермодверь» военного образца, встроенную прямо в монолитную скалу. На заклинившем замке двери явственно проступала свежая маркировка с иностранными буквами НАТО.

-- Ё-моё... -- прошептал Стёпа, бережно напяливая на нос Профессору найденные в пыли очки. -- Пацаны, смотрите туда...

Стёпа направил луч от фонаря гаджета в глубь открывшегося за дверью бетонного бункера. У меня перехватило дыхание, а Литинститут окончательно стёрся из моей памяти. Под огромными маскировочными сетями, в идеальном порядке, выстроились длинные ряды зелёных армейских ящиков. На полу лежали, как потом выяснилось, пластиковые блоки американской взрывчатки C-4, штабеля новеньких автоматов, рации и приборы ночного видения и ещё всякой нужной ерунды. Но главным шоком были две огромные, грозные самоходные военные машины -- БМП с расчёхлёнными пулемётами, замершие в темноте пещеры, словно доисторические хищники.

-- Ничего себе сходили за известняком... -- выдохнул ошеломлённый Колян, медленно подкатывая к броне БМП и трогая холодный металл. -- Пацаны, да тут оружия на целый батальон! Это же тайная база диверсантов, прямо у нас под Севастопом!

-- Какая драматургия! Какой масштаб! -- восхищённо прошептал Саня-театрал, мгновенно позабыв про испуг и запрыгивая на броню машины в позу триумфатора. Набрав в лёгкие воздуха, он выдал своим бархатным голосом: -- Джастин, снимай меня на свой айфон, это же готовая обложка для твоего будущего романа!

-- Так, тихо всем, -- резко оборвал его Стёпа, чей мозг «серого кардинала» уже работал на полную мощность. Он приложил ухо к стене. --  Так, наверху уже темнеет, и, кажется, начинается дождь -- я слышу, как в верхнем перешейке пещеры гудит ветер и бьёт ливень. Схрон запечатан, чужих людей тут сейчас нет. Давайте перестрахуемся, переночуем прямо здесь, переждём непогоду, а утром выберемся к связи и сообщим властям о находке. Из этой пещеры мы сделаем наш главный подземный штаб.

Я посмотрел на ряды оружия, на натовские сухпайки в коробках и на пацанов, чьи глаза горели безумным азартом. Моё лето в Крыму, обещавшее быть скучным трудовым наказанием Клавдии Степановны, только что совершило крутой вираж, превращаясь в опасный приключенческий боевик, из которого нам ещё только предстояло найти выход...

ГЛАВА 3. Капкан стихии и подземный штаб

Если бы в тишине лекционных залов на Тверском бульваре мне вздумалось порассуждать о превратностях человеческой судьбы, я бы наверняка завернул какую-нибудь изящную метафору из набросков своего модернистского романа или рассказа. Однако реальность, обрушившаяся на нашу «летнюю команду» в ту злополучную ночь, не имела ничего общего с высокой литературой. Она «воняла» сырым известняком, оружейной смазкой и надвигающейся катастрофой.

Мини-ураган, который местное радио успело поэтично окрестить, ударил по Крымским горам около полуночи. Находясь в глубине натовского советского бункера, мы не сразу поняли, что произошло. Сначала до нас донёсся утробный, глухой рокот, от которого завибрировали многотонные железные борта боевых машин, а затем где-то вверху, в районе карстового зева, раздался оглушительный, зубодробительный скрежет сминаемой, сдвигаемой скальной породы. Селевой поток, вызванный аномальным проливным ливнем, вместе со шквалистым ветром намертво завалил единственный узкий вход в нашу секретную пещеру, похоронив под тысячами тонн камней и земли даже колючие заросли шиповника. Путь наружу нам был отрезан.
Я прекрасно представлял, какой ад в эти минуты творился наверху, в Севастополе.

Клавдия Степановна, не обнаружив свой родной  и любимый «балласт» к вечеру, наверняка уже ввела в городе скрытый план «Перехват», построила местное управление МЧС по стойке смирно и лично возглавила поисковые отряды Черноморского флота. С её гвардейским интендантским характером она была способна сровнять эти горы с землёй вручную, пообещав трибунал каждому, кто не найдёт её внука-писателя к утренней поверке. Но горы над Балаклавой умели хранить свои тайны, и нашей пещеры не было ни на одной топографической карте.

К утреннему подъёму экраны наших смартфонов окончательно погасли и связи не было, однако остаться в кромешной тьме нам не позволила материально-техническая база Североатлантического альянса. Исследуя внутренности бункера, наш мелкий «Профессор» с помощью своих очков и ходячей энциклопедии в голове мгновенно докопался до исторической сути этого места. Оказалось, что мы находились внутри старой, заброшенной советской секретной выработки со спецкоридором, куда наши отечественные БМП завезли ещё во времена СССР до его произвольного распада по потайному технологическому проезду-коридору с обратной стороны ущелья наглухо запечатанной бункерной дверью с наружи. При распаде Союза и в последующие годы, когда Крым находился под управлением так называемой Украины до своего воссоединения с Россией, объект цинично забросили, а секретная документация каким-то образом скорей всего перетекла к натовским кураторам-подстрекателям. Именно они позднее и срыто оборудовали на этой бесхозной советской «подземной базе» свой тайный диверсионный схрон.

-- Получите тактический флотский тюнинг, банда! -- весело заорал Колян, вылезая из люка механика-водителя первой БМП.

В следующую секунду он со знанием дела щёлкнул тумблером бортовой сети, и мощнейшие танковые фары боевой машины, запитанные от вечных армейских аккумуляторов, с ходу разрезали столетний подземный мрак, превратив пещеру в съёмочную площадку голливудского блокбастера. В дополнение к этому Стёпа, как истинный «серый кардинал», уверенно вскрыл продолговатый ящик с аварийным снабжением, раздав каждому по тактическому налобному фонарю и целой горсти ХИС -- химических источников света. Мы дружно переломали эти пластиковые палочки, и бункер залило мистическим и сказочным, неоново-зелёным свечением. Мелкого одиннадцатилетнего Петьку, собиравшегося было жалобно заплакать и потребовать эвакуации к маме, этот световой перформанс привёл в полный восторг, напрочь ликвидировав зачатки детской паники. Нам удалось окончательно зафиксировать и удержать боевой дух команды.

Включив весь свой литинститутский пафос и стоя в лучах неонового света на броне, я объявил всей команде, что наше это убежище «Суверенным оборонительным гарнизоном Исторического бульвара».

-- Так, команда, отставить панические настроения! -- скомандовал я, стараясь, чтобы мой голос звучал не менее зычно и стойко, чем у самой Клавдии Степановны. -- С этого момента мы переходим на автономное осадное положение. Объявляю мобилизацию способностей и ума. Колян, как пловец-разрядник, назначаешься командиром разведывательного авангарда. Саня, благодаря твоему таланту, ты теперь -- начальник отдела пропаганды, контрпропаганды и поддержания боевого духа. А ты, Стёпа, как истинный «серый кардинал», возглавишь Генеральный штаб и службу тылового обеспечений и снабжения. Вопросы?

-- Товарищ командир, разрешите доложить! -- мгновенно подыграл мне Саня-театрал. Его бархатный, профессионально поставленный голос гулко раскатился под сводами бетонного бункера, заставив испуганного Профессора притихнуть. -- Начальник отдела пропаганды к выполнению обязанностей готов! Гамлет временно отменяется, переходим к фронтовым миниатюрам и стихам!

Первым делом наш свежеиспечённый начальник Генштаба Стёпа, поправив свою вечную потёртую кепку, организовал ревизию натовских запасов. Из вскрытых зелёных ящиков на свет были извлечены американские долгосрочные сухпайки типа MRE в плотных пластиковых пакетах. И вот тут начался настоящий комедийный баттл международной кулинарии.

Инструкции, разумеется, были исключительно на английском. Я, как студент престижного столичного вуза, попытался авторитетно перевести состав одного из пакетов зная вкратце английский:

-- Так, пацаны, тут написано: «Свиные ребрышки в соусе барбекю и высококалорийные галеты».

-- Грамматическая ошибка в переводе, Джастин! -- немедленно пропищал из темноты Профессор, напяливая найденные очки и тыча пальцем в мелкий шрифт. -- Слово «imitation» означает, что это не рёбрышки, а соевый концентрат, спрессованный под давлением! А вот этот беспламенный подогреватель работает на основе экзотермической реакции магния и железа с водой. Если мы нарушим пропорции, бункер взлетит на воздух без всякой бандеровской взрывчатки C-4!

-- Ой, Профессор, завали дуло и дай пожрать, а? -- проворчал проголодавшийся Колян, осторожно наливая воду в пластиковый пакет подогревателя, который тут же зашипел, забурлил и выдал струю пахучего пара. -- О, гляньте, ребята, работает американская буржуазная стряпня, зараза!

Саня-театрал брезгливо подцепил пальцем странный липкий арахисовый джем из тюбика, понюхал его и тут же драматично схватился за горло, театрально заваливаясь на ящик с патронами:

-- О яд! О коварная натовская химия! Мой бархатный вокал погибает от этого арахисового плена! Колян, завещаю тебе мои лучшие роли и ласты!

Двор оглушительно захохотал, и первая паника окончательно рассеялась, «рассмеялась». Стёпа, молча созерцая этот кулинарный хаос своими проницательными серые-серые глазами, методично раскладывал галеты, консервы и мятную жвачку со вкусом тропических фруктов по кучкам. Его худая, жилистая фигура двигалась в полумраке с точностью швейцарских часов. Он быстро высчитал калории, распределил запасы чистой воды и вынес вердикт: сухого пайка и консервов нам железно хватит на неделю, воды на две, даже если Профессор будет жрать и пить за двоих...

Шли третьи сутки нашего подземного плена. Заваленный вход надёжно отрезал нас от цивилизации. Время внутри пещеры потеряло свои очертания, превратившись в сплошной, тягучий известняковый мрак, разрезаемый лишь неоновыми сполохами ХИС и мощными фарами БМП. И вот здесь наш Саня совершил настоящий подвиг. Когда младших ребят снова начинал душить страх от доносившегося из верхних расщелин жуткого воя урагана, Саня садился на броню боевой машины, прижимал руку к сердцу и своим великолепным, глубоким бархатным голосом начинал читать в  полутемноте стихи Гумилёва, травить сочные армейские анекдоты, подслушанные у отца, или разыгрывать целые радиоспектакли по ролям.

Его голос окутывал нас, словно тёплый плед, заставляя забыть, что мы замурованы в самом сердце Крымских гор. Дружба, юмор и несгибаемая организация спасали нашу силу духа, превращая испуганных дворовых пацанов в сплочённый боевой экипаж, готовый к любым испытаниям коварной судьбы. На что я и рассчитывал.

Однако коварная судьба не собиралась долго держать нас в статичной безопасности натовского бункера, заставляя искать радикальный выход. На исходе шестых суток, когда тускнеющие фары БМП начали бросать на стены зловещие длинные тени, а Стёпа молча выложил на броню последнюю пачку сухпайков, мы отправились на финальную разведку в самые глухие, необжитые диверсантами лабиринты. Продвигаясь со слабеющими фонарями сквозь узкие, сочащиеся ледяной влагой штреки, где вековые известняковые наплывы и причудливые сталактиты напоминали зубы гигантского доисторического ящера, наша банда внезапно упёрлась в тупик, который обрывался крутым скальным уступом. Посветив вниз, я обомлел. Внизу, в колоссальной подземной каверне, раскинулось абсолютно чёрное, зеркальное и пугающе безмолвное подземное озеро, от которого веяло могильным холодом. Лучи наших налобных фонарей бессильно скользили по мёртвой воде, пока мелкий «Профессор» не закричал, указывая на бурлящие потоки у противоположной стены: уходящая после ливней дождевая вода с шумом закручивалась в гигантскую воронку, уходя глубоко под скалу -- в полностью затопленный, непроглядный сифон. Это была смертельно опасная, но единственная лазейка наружу, и наш подземный штаб замер, осознавая, что завтра кому-то из нас придётся сделать первый, слепой шаг в эту ледяную бездну.

ГЛАВА 4. Сифон подземного озера и план спасения

Седьмые сутки нашего подземного заточения начались с того, что мощные фары БМП, питавшие наш оптимизм целую неделю, уныло моргнули и перешли в режим тусклого, желтушного свечения. Неоновый блеск ХИС -- наших химических палочек тоже окончательно выдохся, сменившись зловещим грязно-зелёным полумраком. Наш Генеральный штаб в лице Стёпы молча выложил на железную броню боевой машины последнее, что у нас оставалось: три пачки мятной натовской жвачки и сиротливую банку консервированной фасоли и по шесть бутылок воды. Эпоха бункерного изобилия официально можно сказать завершилась, точнее завершалась...

Мы стояли на скальном уступе над чёрным, пугающе бездонным подземным озером. Вода в нём была настолько прозрачной и неподвижной, что казалась «жидким чёрным хрусталём», в котором бессильно тонули лучи наших слабеющих налобных фонариков. Из непроглядной глубины противоположной стены доносился глухой, зловещий гул: бурлящие потоки уходили в затопленный сифон -- узкую скальную расщелину, полностью скрытую ледяной водой.

-- Итак, господа офицеры, -- начал я, стараясь, чтобы моя светлая чёлка не лезла в глаза, а голос не дрожал от могильного холода, поднимавшегося от воды. -- Литературный институт научил меня красиво описывать трагедии, но сегодня нам придётся сочинять хэппи-энд вручную. Наверху нас ищут уже неделю, Клавдия Степановна наверняка перевернула вверх дном весь Крымский хребет и полуостров, но нас здесь не найдут. Выход один через эту водяную нору.

-- Джастин, это же чистый авангардный триллер! -- подал голос Саня-театрал, но его бархатный, профессионально поставленный голос сейчас прозвучал непривычно тихо. Он поправил на плечах лямки рюкзака, стараясь улыбнуться. -- Драматургия на грани фола. Мой внутренний Станиславский кричит «не верю», но ноги почему-то верят и отчаянно хотят обратно на Исторический бульвар, к маминым котлетам.

-- Паника отставить, артист, -- веско оборвал его Стёпа. Наш «серый кардинал» сидел на корточках у самой кромки воды, изучая её уровень по своей вечной кепке, сдвинутой на затылок. Из-под козырька внимательно блеснули его проницательные серые-серые глаза. -- Вода начала спадать. Ливень наверху кончился, ураган уже ушёл. Сифон всё ещё затоплен, но течение ослабло. Нам нужен разведчик. Тот, кто сможет нырнуть со страховкой и проверить, есть ли с той стороны воздух.

-- Я пойду, -- вперёд решительно шагнул шестнадцатилетний Колян.

Его крепкая, атлетичная фигура пловца-разрядника сейчас выглядела на редкость внушительно. В ящиках со снаряжением Стёпа со своей флотской дотошностью откопал новенький натовский неопреновый гидрокостюм и тактическую чёрного цвета маску. Колян натянул костюм, ставший ему слегка коротковатым в рукавах, из-за чего Саня не удержался от слабого смешка, обозвав его шутливо «черноморским боевым дельфином».

-- Колян, ты уверен? -- спросил я, протягивая ему тяжёлый эластичный буксировочный трос, который мы сняли с переднего бампера БМП в качестве страховочного каната. -- Это тебе не в бассейне Хрустального стометровку на время нарезать. Там точно темнота, особая опасность и явная неизвестность. -- поэтично утвердительно спросил я.
-- Брось, Хемингуэй, -- ухмыльнулся Колян, закрепляя трос на поясном карабине и машинально поправляя короткую стрижку под ноль. -- Я в Балаклаве с пацанами на спор скалы штурмовал и под плавбазы нырял. Главное -- вы, москвичи, держите канат крепко. Если дёрну три раза -- тащите меня обратно. Если четыре -- значит, проход есть, вяжите Профессора и прыгайте следом. Ясно?

Мелкий одиннадцатилетний Петька «Профессор», шмыгнув носом, поправил сползающие очки и судорожно зашептал, сверяясь со своим помятым блокнотом:
-- Коля, согласно гидродинамическим расчётам карстовых сифонов, длина обводнённого участка не должна превышать двенадцати метров!  И, главное береги свою голову от  многочисленных сталактитов, экзогенные процессы могли деформировать свод!

-- Спасибо, Профессор, завали дуло, на том свете сочтёмся калориями, -- добродушно проворчал Колян, натягивая маску на лицо.
Он подошёл к краю мини озера, бросил быстрый взгляд на наши неоновые палочки и, не раздумывая, ласточкой ушёл в чёрную ледяную бездну. Вода глухо сомкнулась над его головой.

Секунды потянулись с пугающей, томительной медлительностью, вечностью. Трос в моих руках лениво уходил вглубь, разматываясь по сырому скальному полу. Мы со Стёпой и Саней намертво вцепились в брезентовую ткань каната, с трудом сдерживая дрожь. Вокруг царила мёртвая, гробовая тишина, прерываемая лишь редким, гулким падением капель со сводов пещеры. В этот момент Саня, чувствуя, как мелкого Петьку начинает трясти от ужаса, обнял его за худые плечи и тихо, но удивительно твёрдо, своим бархатным вокалом начал напевать старую севастопольскую песню про море. Его глубокий голос рикошетил от каменных стен, заполняя пустоту бункера и удерживая наш силу духа на плаву.

Внезапно трос в моих ладонях резко, конвульсивно дёрнулся. Один. Два. Три... Я похолодел. Мы приготовились тащить Коляна назад, но в следующую секунду последовал четвёртый, мощный и уверенный рывок!
-- Четыре! -- заорал я, срывая голос от безумного облегчения. -- Пацаны, четыре! Проход есть! Там воздух! Четыре, ура! -- Моей радости не было предела в ту судьбоносную минуту.

Стёпа мгновенно включил режим начальника Генштаба. Без лишних слов он деловито привязал мелкого Профессора к страховочному фалу, предварительно замотав его помятый блокнот в непромокаемый пластиковый пакет от сухпайка. Саня-театрал, отвесив Профессору шутливый подзатыльник для бодрости, подмигнул мне:

-- Ну что, Джастин, финальный акт нашей пьесы. Встретимся в партере, на Историческом бульваре! Смело, раз!

Один за другим пацаны исчезали в ледяной чёрной воде. Я остался на скальном уступе последним.

Прежде чем сделать свой шаг, я ещё раз мысленно прокрутил в голове ту безупречную гидрологическую схему, которую перед погружением на пальцах разложил нам Стёпа. Суть нашего спасения крылась в самой архитектуре этой крымской карстовой полости. Подземное озеро не было тупиковым колодцем; оно служило гигантским естественным дренажным резервуаром. Наша советская БМП фарами подсвечивала противоположную стену, где под углом примерно в сорок пять градусов уходила вверх наклонная скальная галерея. Именно по этому восходящему тектоническому коридору колоссальные объёмы дождевой воды и ураганных селей стекали с поверхности горы прямиком в пещеру. Затопленный сифон, в который ушёл Колян, был лишь коротким, двенадцатиметровым водяным замком, своего рода изогнутым подземным перешейком. Стоило преодолеть эти несколько метров ледяного сифона в ластах, как человек выныривал в так называемом «воздушном кармане» -- просторном, сухом подземном гроте, откуда этот самый наклонный коридор-русло, словно винтовая лестница, вёл строго вверх и вбок, выводя прямиком на свет божий сквозь пробитое вековыми потоками выходное ущелье с обратной стороны горного массива. Путь дождевой воды, со сокрушительной яростью затапливавшей пещеру во время дождей, теперь в обратном направлении становился нашей единственной и абсолютно проходимой дорогой к свободе.

Посмотрев в последний раз на затихающий, мистический неоновый полумрак натовского бункера и на грозные силуэты советских БМП, я поправил гуччевские лампасы  модных ныне джинсов, крепко зажал в руке страховочный трос и с диким, торжествующим криком прыгнул следом за своей «летней командой» прямо в опасную неизвестность, навстречу долгожданной свободе.

ГЛАВА 5. Прорыв на  «божий свет» и МЧС на пороге

Ледяная вода подземного сифона обожгла лёгкие так, словно меня с ходу затолкнули в морозильную камеру огромного промышленного холодильника. Сгруппировавшись и изо всех сил перебирая руками по натянутому Коляном страховочному тросу, я продвигался сквозь непроглядную толщу «жидкого чёрного хрусталя». Лампасные джинсы «Гуччи» мгновенно намокли, намертво облепив ноги и превратившись в тяжёлые свинцовые гири, а многострадальные кроссовки «А-ля Луи Виттон» отчаянно гребли где-то позади, силясь не отставать от общего темпа эвакуации. Десять секунд слепого, яростного штурма водяного замка показались мне вечностью, но как раз в тот момент, когда в груди начал заканчиваться кислород, канат резко ушёл вверх, и моя светлая чёлка с шумом пробила водяную гладь.

Я жадно вынырнул в просторном «воздушном кармане» небольшого грота, судорожно глотая чистый, пахнущий сырой землёй, мокростью воздух. Рядом, подсвечивая своды налобными тактическими фонарями, уже сидела на камнях вся моя измотанная, мокрая, но абсолютно счастливая и всё ещё живая моя дружная команда.

-- Ну что, Хемингуэй, не утопил свой столичный пафос? -- ухмыльнулся Колян, протягивая мне крепкую руку и помогая выбраться на склизкий скальный уступ. Его короткая стрижка под ноль блестела от капель воды, а неопреновый натовский костюм испускал лёгкий пар. -- Дальше халява кончилась, топаем пешком наверх, по руслу, этому коридору под углом наружу.

Наклонный тектонический коридор, уходивший вверх под углом сорок пять градусов, встретил нас бодрым журчанием стекающих остатков дождевой воды. Мы карабкались по скользкому, промытому вековыми потоками известняку, цепляясь пальцами за выступы и помогая мелкому Профессору, чей помятый блокнот Стёпа бережно нёс на груди, словно знамя полка. Проводя рукой по холодным стенам, я с удивлением замечал, как известняковый мрак постепенно начинает бледнеть. Сначала над нашими головами забрезжил едва уловимый, серый полумрак, затем сквозь трещины в скальном лоне пробились первые, ослепительные и тонкие, словно лазерные лучи, нити настоящего дневного света, и, наконец, сделав финальный рывок, мы буквально вывалились наружу сквозь узкое, заросшее диким плющом «веко горы».

Солнечный свет после недели подземного плена ударил по глазам с такой безжалостной силой, что мы все дружно зажмурились, рухнув прямо на зелёную траву дикого горного ущелья. Воздух Севастополя -- тёплый, раскалённый, пропитанный ароматами чабреца, шалфея, ели и далёкого морского прибоя, ворвался в наши заледеневшие лёгкие. Мы лежали кучей-малой, грязные, мокрые и голодные в ободранных шмотках, но живые и наконец свободные.

-- Грамматическая ошибка в сценарии! Где ковровая дорожка?! Где фанфары в честь моего триумфа?! -- неожиданно закричал Саня-театрал, мгновенно вскакивая на ноги и принимая величественную позу перед первыми попавшимися кустами можжевельника. Он отряхнул свои порванные лампасные штаны и выдал своим великолепным, глубоким бархатным голосом на всё ущелье: -- «Я вышел невредим из бездны мрачной!» Колян, Стёпа, Джастин, признайте, я был чертовски убедителен в этой подземной роли!
Порадоваться Саниному вокалу мы не успели, потому что в этот самый момент из-за поворота скального массива с треском вывалился отряд мужчин в ярких оранжево-синих комбинезонах с надписями МЧС России на спинах. Заметив нашу колоритную компанию во главе с москвичом в бисере и парнем в натовском гидрокостюме, спасатели ошеломлённо замерли, напрочь лишившись дара речи. Их поисковая операция шла безрезультатно уже седьмые сутки, и они явно не ожидали, что пропавшие дети организуют самоэвакуацию с обратной стороны горы.

-- Мужики, отставить панику, -- спокойно произнёс Стёпа, сдвигая свою вечную потёртую кепку на затылок и демонстрируя свои проницательные серые-серые глаза. -- Мы нашлись. А там, под землёй, в старой советской штольне -- огромный свежий схрон с оружием, БМП и взрывчаткой. Передайте по рации спецслужбам, пусть высылают сапёров и спецназ. Координаты Джастин в блокноте зафиксировал, ещё раньше.

Спустя пятнадцать минут ущелье превратилось в киношный филиал Генерального штаба. Спасатели МЧС наперебой совали нам термосы с горячим чаем, укутывали в шерстяные одеяла, а Саня-театрал, окончательно поймав кураж, уже вовсю давал своё первое импровизированное интервью первому прибывшему репортёру с телекамерой, активно жестикулируя и расписывая наши подземные подвиги в красках. Я сидел на поваленном бревне, мелкими глотками пил чёрный чай с малиной и чувствовал, как внутри меня окончательно «перековывается» изнеженный столичный писатель.

Тишину Крымских гор внезапно разорвал до боли знакомый, яростный рёв допотопного мотора. Сминая кусты шиповника и лихо перепрыгивая через валуны, в ущелье на полной скорости влетела трёхдверная «Нива», обмазанная эпоксидкой. Машина на дороге резко затормозила со свистом покрышек, выплюнув сизо-зелёное облако дыма, и из неё решительно выбралась Клавдия Степановна. Её седой пучок волос был безупречен, а хрустящая блуза военного покроя даже не помялась за целую неделю поисков.

Она окинула взглядом нашу живую, целую и невредимую местную «банду», задержав инспектирующий взор на моей грязной чёлке и разорванных джинсах «Гуччи». На секунду в её строгих, и добрых, интендантских глазах блеснули самые настоящие, тёплые слёзы облегчения, но Клавдия Степановна мгновенно взяла себя в руки, сурово поджав губы и уперев руки в бока:

-- Так, молодой балласт! -- громоподобно объявила она на всё ущелье, заставив спасателей инстинктивно выпрямить спины. -- Поверку прошли, живы, раз! Растяпа московский, живо марш в машину, у меня ставрида в холодильнике уже вторую неделю стынет! Родина ждёт чистки, а отец своего человека! По коням! Понятно!

Пацаны дружно расхохотались, а я улыбнулся бабуле, понимая, что это её «По коням!» теперь звучит для меня как самая прекрасная музыка на свете. Наша летняя пещерная эпопея завершилась точно триумфом, оставив позади капкан темноты и подарив мне настоящую, железную мужскую дружбу. И Настоящих Друзей...

ЭПИЛОГ. Площадь Нахимова и прыжок в будущее настоящего

Июльский Севастополь, омываемый ласковыми волнами Чёрного моря и залитый ослепительным, праздничным солнцем, казался Джастину ожившей декорацией к историческому фильму. На площади Нахимова, прямо у белокаменной Графской пристани, застыл в парадном строю почетный караул матросов Черноморского флота. Под оглушительные марши военного оркестра и восторженные аплодисменты собравшихся жителей города командующий флотом лично прикрепил к груди девятнадцатилетнего московского студента настоящую боевую медаль «За спасение погибавших».

Чуть поодаль, утирая накрахмаленным носовым платком скупые, но гордые слезы облегчения, стояла Клавдия Степановна, чья хрустящая блуза военного покроя сегодня выглядела особенно торжественно, как и ее грудь. Рядом с ней, сплоченной стеной, стояла вся «летняя команда»: крепкий Колян, эксцентричный Саня-театрал, Стёпа, незаметно поправляющий козырек своей вечной кепки, и мелкий Профессор, чьи очки победоносно сверкали на солнце. Джастин ловил их восхищенные взгляды и отчетливо понимал, что этот черноморский орден принадлежит им всем -- его банде, его настоящим, проверенным тьмой Друзьям.

Спустя два дня, перенеся обратную дорогу по скоростной трассе «Таврида», Джастин уже стоял у панорамного окна нового терминала симферопольского аэропорта, выстроенного в виде грандиозной Крымской волны. В его дизайнерском рюкзаке лежала медаль, а в голове -- наброски совершенно иного, не модернистского, а честного, пронзительного приключенческого романа. Возвращаясь в Москву на второй курс «Горького института», столичный пижон навсегда остался в прошлом. Из иллюминатора взлетающего лайнера Джастин смотрел на уменьшающийся внизу Крымский хребет, зная, что отныне его сердце навсегда привязано к этой суровой и прекрасной земле Крым, и городу-герой Севастополь.

...Сегодня, в наши  непростые, судьбоносные военные дни, когда с момента тех шальных событий незадолго до начала СВО прошло уже пять лет, время расставило всё по своим местам, доказав, что их подземное братство оказалось вечным и нерушимым. Тот роковой натовский схрон, вовремя сданный пацанами спецслужбам, спас немало человеческих жизней, а сами участники «летней команды» выросли, превратившись в настоящих мужчин, выбрав свой правильный собственный, взрослый маршрут жизни:

 - Джастин: благополучно окончил Литинститут на Тверском бульваре и стал успешным, известным писателем-публицистом. Его первая автобиографическая книга «Джастин и его летняя команда», написанная на основе пещерного дневника, мгновенно стала национальным бестселлером, а сам автор теперь каждые каникулы летает в Севастополь, где на веранде у Клавдии Степановны его всегда ждёт ведро свежей ставриды и не только.

- Колян: осуществил свою мечту и блестяще окончил Высшее военно-морское училище имени Нахимова. Сейчас он, будучи молодым лейтенантом, служит офицером на одном из боевых кораблей Черноморского флота, где его феноменальные навыки пловца-разрядника пригодились Родине на все сто процентов.

- Саня-театрал: улетел покорять столицу и с первой попытки поступил в ГИТИС. Сегодня его глубокий, бархатный, красивый профессионально поставленный вокал звучит со сцены ведущего драматического театра Москвы, но в кругу друзей он по-прежнему любит разыгрывать в лицах их знаменитую битву с натовскими сухпайками.

- Стёпа: его уникальный аналитический склад ума и таланты «серого кардинала» были по достоинству оценены государством. Стёпа стал курсантом Академии ФСБ России и сейчас успешно занимается вопросами стратегической безопасности, продолжая смотреть на мир теми же проницательными, спокойными серыми-серыми глазами.

- Петька «Профессор»: вырос из дворовых шорт и поступил на престижный факультет гидрогеологии МФТИ. Его вечно торчащий из кармана блокнот сменился серьезными научными монографиями, а его детские расчеты подземных сифонов легли в основу его первой курсовой работы на Физтехе.

Коварная и переменчивая человеческая жизнь раскидала их по разным городам и ведомствам, но каждый раз, когда над Крымскими горами заходит багровое солнце, они созваниваются, чтобы просто услышать друг друга. Потому что любовь к родной земле, мужество и настоящая мужская дружба, однажды родившись в темноте опасной заваленной пещеры, больше никогда не погаснут. «Летняя команда»!

КОНЕЦ.