Кремлевские матери

Кремлевские матери

Высокая кирпичная стена с "ласточкиными хвостами» отделяла этих женщин от их сыновей. Но те, под кем славословя или глухо ропща жила страна, великие мира сего, для них, любящих матерей, всегда оставались Володями, Сосо, Никитами. Какими же они были, кремлевские матери?

«Вознамерилась сопутствовать ему в ссылку»

Много грустного выпало на долю матери Владимира Ульянова-Ленина, первого руководителя Советского государства, Марии Александровны Ульяновой, урожденной Бланк (1835-1916).  Ранняя смерть мужа, действительного статского советника, директора народных училищ  Ильи Ульянова, умершего в  1886-м в 54 года от кровоизлияния в мозг.  Казнь в 1887-м старшего сына, Александра, покушавшегося на царя. Необходимость нести одной тяготы по содержанию оставшихся пятерых детей.  Хлопоты и огорчения, которые постоянно доставлял Володя…
Мария Александровна и на склоне лет опекала его, уже признанного революционера. «Вследствие того, что высылаемый в Восточную Сибирь
сын мой, Владимир Ульянов слабого здоровья почему я не решаюсь отпустить его одного и вознамерилась сопутствовать ему в ссылку, то имею честь покорнейше просить...» - пишет она в департамент полиции в феврале 1897-го.
Но поездка эта не состоялась.
Письма Владимира Ильича к матери (они опубликованы в 46 и 55 томах полного собрания сочинений (ПСС) Ленина) проникнуты сыновьей заботой, как и ее письма к нему — добротой  и любовью.
Ленин был и оставался для Марии Александровны ее мальчиком, Володей, таким неприспособленным, непрактичным в жизни. Одно время они жили вместе в Москве, на Пречистенке. Разлучила их ссылка, революционная работа и эмиграция сына.  Впрочем, как Мария Бланк не могла знать, что родит будущего вождя мирового пролетариата, так и Мария Ульянова слегла в землю в неведении  того, что ее сын наворотит в истории, как потрясет мир, и как мир за это будет мстить. Бедная Мария, счастливая Мария!
В музее В.И.Ленина мне позволили снять копию с паспорта Марии Александровны.  Серьезный такой документ на много страничек. На последней казенным почерком записано:  « Означенная в сей паспортной книжке вдова действит. статского советника Мария Александровна Ульянова, 80 лет от роду, тысяча девятсот шестнадцатого (1916) года июля двенадцатого (12) дня умерла и того же года и месяца четырнадцатого (14) дня отвезена для отпевания и погребения на Волковское православное кладбище в город Петроград».
Если Мавзолею когда-нибудь суждено опустеть, рядом с матерью на Волковском есть место для Володи Ульянова. Он желал быть похороненным именно рядом с ней, на что ясно указывал. Но партийные товарищи распорядились иначе…
Мария Ульянова (Бланк) получила очень приличное домашнее образование. Свободно говорила по-французски, немецки, читала английских классиков на языке оригинала, прекрасно знала западную и русскую литературу. Добилась права преподавать.
Матери последующих лидеров Страны Советов и новой России, что называется, - простые, малообразованные женщины, но с сильным характером

«Почему вы в детстве били меня так сильно?»

«Здравствуйте, дорогая Мама! Как чувствуете себя, как живете? Ваше письмо получил. Хорошо, что не забываете нас. Теперь я чувствую себя хорошо, здоров. Если в чем чем-нибудь нуждаетесь, сообщите. Что поручите — выполним. Целую. Твой сын Сосо. 29.09.33».
Внимательный, заботливый автор письма — Иосиф Сталин, а адресат — его мать, Екатерина (Кеке) Георгиевна Джугашвили (1858-1937). Писал Сосо в Тбилиси не часто и всегда кратко. Борьба с врагами, государственные дела, времени на всё не хватает. К тому же писать приходилось по-грузински, поскольку мать никакого другого языка не понимала, а для Сосо это было затруднительнее, чем писать по-русски. Всего восемнадцать сыновних писем за тринадцать лет, но все проникнуты теплотой и заботой. Не только в письмах, Сталин реально заботился о матери. В 1920-х годах с помощью сына Иосифа Кеке Георгиевна, простая женщина из Гори, не избалованная роскошью, переехала жить в бывший Дворец царского наместника на Кавказе. Не Кремль конечно, но тоже неплохо. Впрочем, занимала она тут одну небольшую комнату.
Увиделись сын с матерью в последний раз в 1935-м — за два года до ее смерти. Сталин приехал неожиданно, побыл несколько часов и спешно, тайно отбыл из Тбилиси. Боялся покушения, заговора. С матушкой у них в ту встречу произошел примечательный разговор.
«Мама, почему вы в детстве били меня так, сильно?» - спросил Сосо.
« Вот, почему ты, так хорошо получился». - улыбнулась Кеке и тоже спросила:
" Иосиф, кто же все-таки ты теперь?" - "Ты помнишь царя? Так я теперь как царь" -  " Как жаль, что ты так и не стал священником!"  - вздохнула мать.
Кстати, поколачивала она и отца Иосифа — за пьянство, поскольку сапожник пил, как сапожник. Кеке запомнилась ее близким  суровым нравом, если  не сказать железным и даже жестоким. Не отсюда ли некоторые черты характера Сталина?
Но объектив, запечатлевший ту последнюю их встречу в 35-м, оставил для нас необычные лица. Лучистые, любящие, глубокие глаза матери. Добрые, непритворно добрые глаза не тирана, но сына… Это фото прежде часто встречалось в сапожных будках южных городов. Отец Сталина был сапожником, кавказские мастера гуталина и подметок, наверное, гордились, что из их среды вышел такой великий человек.
На похороны Кеке Сталин уже не приезжал. Кладбищенских мотивов в тот год хватало и в самой Москве, всюду таились враги, которых нужно было беспощадно выкорчевывать. Но грузинские товарищи все сделали, как надо. Кеке, жившую последние годы на полном государственном довольствии, похоронили на горе святого Давида в пантеоне выдающихся государственных деятелей, поэтов и писателей. Рядом — могилы Грибоедова, Чавчавадзе, Бараташвили, Церетели. Грузинскую интеллигенцию, если не всю, то многих,
такое соседство в новейшее время коробило. Изустные рассказы, скорее всего несправедливые, о якобы весьма фривольном поведении в молодости горийской прачки, авторитета матери Сталина, конечно, не добавляют. В начале 90-х на волне десоветизации каменное надгробие на горе  св.Давида подверглось нападению вандалов. Но власти восстановили порушенный памятник.
Кому же он установлен? Лучшей из всех матерей — матери Отца Народов? Матери тирана? А может просто матери, любившей, жалевшей своего Сосо, который, к огорчению Кеке, так и не стал священником?

«Отважная, никого не боялась. Никому не давала спуску»

Родители Хрущева родом из деревни Калиновка Курской губернии, где в 1894 году и родился Никита. Самая что ни на есть беднота, безземельные крестьяне, перебивавшиеся случайными заработками. Мать Ксения Ивановна Хрущева (в девичестве Худякова) (1872-1945) работала в услужении у местного помещика, поляка. Злые языки утверждали, что от него и прижила Никитку. Но со свечкой никто не стоял, а когда языки без костей, буровить можно всякое. Отец Сергей Никанорович переодически выезжал подработать на шахту в  Юзовку (сейчас Донецк). Сюда в поисках лучшей доли семья и перебралась на постоянное жительство.
Главной в семье по многочисленным свидетельствам была Ксения Ивановна.  Мужа своего, тихого и незлобивого,  она считала тряпкой и неудачником. Супруга Никиты Сергеевича Нина Петровна рассказывала: «Мать его была женщина с сильной волей, женщина-боец.  Отважная, никого не боялась. Отец — тот гораздо мягче, добрее, а вот она никому не давала спуску. Он мягкий и слабый, а она держала его под каблуком».
Именно мать сыграла решающую роль в юной жизни Никиты Хрущева. Она настояла на том, чтобы сын с 16 лет пошел работать на шахту, хотя у того были иные устремления. И вообще держала в ежовых рукавицах. "Мать сделала все, чтобы я не пристрастился ни к табаку, ни к водке». - вспоминал позже Хрущев.
Уже войдя в силу, продвинувшись по партийной линии и обосновавшись в столице, Хрущев в 1932 году забирает мать и отца жить к себе в Москву.
«Он забрал родителей из Донбаса. Деревенский дом опустел. Этот факт примечателен сам по себе, - пишет зять Хрущева А.Аджубей в книге «Крушении иллюзий». - Немногие закрепившиеся в больших городах дети брали к себе стариков». Впрочем, у Хрущева, занимавшего тогда уже немалый пост в партийной иерархии — секретаря Московского комитета партии, квартирный вопрос остро не стоял. Ему дали просторную 4-х комнатную квартиру  в Доме правительства на Каменном мосту, места хватало всем у родителей была отдельная комната.
О своей бабушке и матери Никиты Сергеевича мне рассказывала дочь Хрущева Рада Аджубей. Ксения Ивановна по деревенской привычке любила посидеть на табурете у подъезда, посудачить с такими же полуграмотными старушками — тоже матерями больших шишек (Ксения с трудом могла поставить свою подпись), о том, о сем. Хрущев протестовал против этих посиделок, но безуспешно. Впрочем, по воспоминаниям Рады Никитичны и других родственников Хрущев никогда не тяготился своей большой семьей. Старики, хотя и под одной с ним крышей, жили своей жизнью. И в Москве, и в Киеве - в 1938 году Никита Сергеевич стал первым секретарём украинской ЦК КП(б).
До полного триумфа сына, когда тот стал во главе всей партии и всей необъятной страны, Ксения Ивановна не дожила. Умерла в Киеве, куда они вернулись в 1944 году из эвакуации (войну пережидали в Куйбышеве).  В Киеве и была похоронена на Лукьяновском кладбище.
Никита Сергеевич выкроил время, чтобы проводить мать в последний путь, сам нес гроб, а не просто шел за ним. Неоднократно посещал могилу матери.  Строгая мать, любящий сын...

«Гордилась доверием, которое народ и партия оказали ее первенцу»

Мама будущего Генерального секретаря Наталья Денисовна Брежнева, в девичестве Мазалова (1886-1975 ) родилась в деревне Брежнево (!) Стрелецкого уезда Курской губернии. Почти вся ее дальнейшая жизнь связана с  поселком Каменское, в советское время превратившемся в город Днепродзержинск.
Здесь она рано, в 18 лет вышла замуж за рабочего металлургического завода Илью Брежнева. Здесь же в 1906 году родился сын Лёня. Отец ушел из жизни рано, в 1935 году, получив не совместимую с жизнью травму на заводе. Наталия в одиночку тащила на себе троих детей (у Леонида были еще брат и сестра).
Когда Леонид Ильич покорил Москву и стал большим боссом, он всячески зазывал матушку жить к себе. Но та противилась, оставаясь в Днепроджержинске, где обитала в небольшой квартире с семьей своей сестры.
По рассказам жила очень скромно: отказалась от новой квартиры, которую мог организовать ей сын, сама ходила в магазин, стояла в очередях и носила старушечью кофту. В Москве она оказалась на самом закате жизни, в 80-летнем возрасте.
Брежнев посвятил матери несколько прочувствованных абзацев в своих «Воспоминаниях». «В 1966 году мать переехала ко мне в Москву. Она дождалась правнуков, жила спокойно, в ладу со своей совестью, была окружена любовью всех, кто ее знал, гордилась доверием, которое народ и партия оказали ее первенцу», - скромно замечает первенец (или те, кто помогал Брежневу готовить «Воспоминания»). Впрочем, генсек действительно жил в ладу с матерью. В одной из комнат его просторной квартиры и на даче ей вполне хватало места, семья была избавлена от каких-либо бытовых проблем.
Скончалась Наталья Денисовна в больнице, куда попала с воспалением легких, в возрасте 87 лет.  Леонид устроил матери достойные похороны. Место для упокоения было приготовлено на самом знаменитом и престижном кладбище столицы — Новодевичьем. Брежнев рыдал у могилы.
Позже над ней установили каменный памятник с вазой и ниспадающей занавесью. Некрополисты обратили внимание: такая же композиция — ваза и опускающаяся с нее ткань присутствует на надгробии матери Сталина.  Но совпадение скорее всего случайное.

Миша таскал воду для немцев

Отец Михаила Горбачева Сергей Андреевич героически воевал на фронте. А 11-летний Миша и его матушка Мария Пантелеевна Горбачева (1911-1993), в девичестве носившая фамилию Гопкало, в июле 1942 года оказались  в родном ставропольском селе  Привольное под немецкой оккупацией.  Как жили при немцах, Горбачев в последствие не распространялся.  А вот Мария Пантелеевна однажды рассказала журналистам, что Миша воду оккупантам таскал для помывки, кур и уток щипал для немецкого стола, другую работу выполнял. А куда было деваться?
Эти факты, не достойные настоящего пионера, не помешали Мише впоследствии сделать головокружительную карьеру. Марию Пантелеевну
еще видели на улицах Привольного, когда сын ходил в комсомольских вожаках, а затем в секретарях Ставропольского крайкома партии. Видели на почте — отправляющей 100 рублей из своей пенсии Саше, младшему сыну (в ту пору капитану или майору СА!), в магазине она появлялась. Когда сын стал Генеральным секретарем, она перестала бывать на людях, а на улице, где был ее дом, установили полосатый шлагбаум, чтобы никто нос не совал. Появилась охрана. Я в ту пору работал собкором «КП» по Северному Кавказу, приезжал в Привольное, собирая материалы о Горбачеве. Односельчане охотно рассказывали, каким он парнем был. А к матушке, разумеется, и близко не подпустили.
В отличие от пройдохи Андрея Разина, ну того, который в 90-е зарабатывал миллионы в качестве продюсера группы «Ласковый май». Разин намекал, что «дядя Миша» не чужой ему человек, и он на правах племянника желал бы приобрести в Привольном родовой дом Горбачевых, конечно, когда жилплощадь освободится.
Михаил Сергеевич даже прилетал в Ставрополь разбираться с этой ситуацией.
В аэропорту я сумел к Горбачеву подойти, поздороваться за руку и задать пару вопросов по поводу продажи недвижимости. Продавать никто ничего не собирался конечно же.
Пыталась жить Мария Пантелеевна в Москве, но выдержала только десять дней и вернулась домой: «Меня там никто не знает и я никого не знаю.»
Чем выше поднимался Михаил Сергеевич, тем прохладнее и отстраненнее становились отношения матери и сына.
В 1990-м Горбачев принимал Гельмута Коля на Ставрополье. Земляки, мать ждали гостей и в Привольном — мели улицы, пекли пироги. Сына Мария Пантелеевна так и не дождалась: государственные дела помешали. А шлагбаум на сельской улице еще долго оставался. От излишнего любопытства мать закоперщика Перестройки и последующего бедлама отгораживала нелепая «зебра» - отломившийся кусок Кремлевской стены.

Олег Шаповалов

Человек, который был бесспорным любимцем своей матери, через всю свою жизнь проносит чувство победителя и уверенности в удачу, которые нередко приводят к действительному успеху.
Зигмунд Фрейд

Мы любим своих матерей, почти не задумываясь об этом, И не осознаем всей глубины этой любви, пока не расстанемся навсегда.
Ги де Мопассан