Завод

      День стоял тяжелый, хмурый, но теплый. Осень еще не успела охладить до конца ветра, а лето сдаваться не торопилось, алюминиевые облака накрыли крышкой вялый город. А город тем временем все так же шептал шумом машин, стуком каблуков прохожих и отрывистыми разговорами. Серый разогретый асфальт, однотипные остановки, зеленые автобусы и пестрые здания манифестом читали поэзию города.
Над серыми коробами зданий виднелись трубы, выпускающие серебряный дым. Казалось, он катился по крышам домов, поднимался наверх и сливался с облаками. Это был завод, уютно расположившийся в городской черте, его опоясывал серый щербатый забор. Именно за этим ограждением, среди металлического лязга, состоялся разговор.

— А вот и неправда. Все на свете неправда! И сплошная ложь! Даже, понимаешь, сам себе человек правды сказать не может! А где эта правда! Где искренность желаний? Где граница правильного и неправильного? Ровно там, где она всегда и была, она проходит ровно здесь.

Человек в серой робе показал распрямленной, как струна, ладонью, посередине груди поставив ее ребром, словно желая отрезать.

— Вот мы с тобой сейчас сидим, курим. Дым идет изо рта. Смотрим на свой железный серо-коричневый завод. Где искать правду вокруг? Вокруг все обманчиво, нет правды в том, что вокруг. Хороший человек правду рождает внутри себя. А как она родится, маленькая такая, неумелая, как дитя, — убивает ее в зародыше, пока она большой не выросла, потому что страшно. Страшно правду эту принять. Это как нарыв, как червоточина ломает все, всю жизнь человека может сделать эта правда бессмысленной и глупой. Поэтому силится и убивает он ее внутри себя, не желая видеть ее, смотреть на нее честно по-мужски, хоронит и думает, что забудет навсегда. Нет, брат, она не забудется, могилка ее прикопанная шрамом на душе остается. И помнит ее всегда человек. Забыть старается, а то, что хоть раз видел, не забудешь, все внутри вот тут.

Человек в серой робе глубоко затянулся, из его серых, покрытых пылью губ вышло облако дыма. Он сидел на старой бетонной трубе, его окружали раструбы, желтые, серые, ржавые, которые обвязывали некоторые помещения цехов, словно змеи, желающие удушить бетонные короба. Рядом сидел напарник, следы тяжелой работы отпечатались на его лице красивым узором морщин и слоем металлической пыли, сказать о нем можно было лишь то, что роба была серая. Напарник посмотрел на человека.

— Не понял я тебя, Саня, вроде понял, но не очень-то. Нутром понимаю, как собака, объяснить не могу. Ты расскажи еще, очень интересно, может, чего пойму. Ну ты, честно говоря, артист, конечно, так за душу шевелить.

— Я про то говорю тебе, Пашка, что не свободные мы люди, не потому несвободные, что тут с тобой на работе сидим. А потому что, как на душе лежит, сделать не можем. Понимаешь? Делаем как положено, а коли как захочешь сделать, так как хочешь — совесть. А что такое совесть-то? Это то, как с тобой жить удобно, вот оно как: научили нас жить так, чтоб другим удобно было, а не нам самим. Вкрутили в сердце саморез, как по-своему захочешь, он ныть начинает. Вот положим, ты с женой своей живешь долго, и вроде жили-то ничего, но тут случись — влюбился! В булочной в продавщицу, положим, и жену-то ты свою тоже любишь, а проще сказать — привык и уважаешь, а с продавщицей той быть бы хотел, и она вроде ничего, к тебе тянется. Вот как быть? По совести если — с женой бы остаться, жили долго, терпела она тебя, да и любит, а попросту сказать — уважает. А с продавщицей счастлив мог стать, а может и нет, но быть хотел бы. Вот как рассудишь? А никак, Пашка, не рассудишь, отвечаю на твой вопрос: вот как тебе хорошо, так и правильно. Но так поступить мало кто сможет, и ты не сможешь, и я не способен. Вот такие дела, Пашка.
— Ну, дела!

Мимо двух сидящих проехал старый Камаз, груженный какими-то железными обломками, за ним клубилось, бежало, спотыкалось черное облако дыма, за которым исчезли две серые робы. Только недоеденный кусочек булки остался лежать на бетонной трубе. И тот потом ворона утащила.