Конфронтационная терапия, II

— Итак? — снова повторил Декстер. — Последний раз спрашиваю: есть, что передать?
Теперь уже Сэд удостоила Декстера ледяным взглядом. Но во взгляде не было ничего похожего на «да пошёл ты», глаза у Моники были пустыми и стеклянными, как у куклы, которой мастер в полёте своей извращённой фантазии нарисовал грустное измождённое личико.
Хотела бы она сейчас разрыдаться, броситься к Декстеру на шею и упросить его остаться, сказать о том, какая она дура, что она просто ничего не понимает и не умеет и хочет тепла, но... Сердце, кажется, так до конца и не завелось после очередной клинической смерти. Так-то оно билось, но совсем разучилось чувствовать, Сэд сейчас даже было не обидно от происходящего и даже не слишком грустно.
— О, никак, царица Савская почтила взглядом недостойных рабов! — прищурился Джейми, облокачиваясь на дверную коробку. — Таким образом, ознаменован первый контакт с далёкой галактикой. А знаешь, это уже прогресс!
У Сэд на языке застряло «отвяжись». Она очень хотела швырнуться в Джейми этим острым словом, но просто не нашла в себе силы, чтобы издать звук. Такое отношение раздражало её гораздо сильнее непонимания со стороны окружающих.
— Пожалуйста, уходи, — попросила она затем гораздо вежливее, когда набралась сил. — Не надо так говорить. Это меня обижает.
После вымученных слов, давшихся даже полушёпотом с огромным трудом, Моника снова отвернулась от двери, тяжело вздохнула и закрыла глаза. Ругаться ей не хотелось.
— В этом и смысл, — проинформировал Джейми. — Интересная ты какая: сама нахамила, а теперь обижаешься. Значит, тебе меня можно обижать, а мне тебя нельзя, так, получается? И у тебя проблемы – это проблемы, а у других проблем быть не может, да? Ну, конечно. У меня не может быть проблем, я всё выдумал, а если и может, то права беспокоить ими окружающих я тоже не имею. То ли дело ты – у тебя такое право есть. Я свою функцию выполнил, и теперь не должен беспокоить Твоё Высочайшее Высочество своим плебейским присутствием и своими несуществующими несчастьями. Ну, ясно.

— Врать нехорошо, — сказал научный руководитель. И влепил пару.
Декстеру было обидно.
Полночи он проторчал над учебниками, следующие полночи вертелся, пялясь в потолок. Не спалось. Хоть на диктофон записывай, но с диктофоном в психушку не пускают, а соответствующих аугментаций у него нет, он же несовершеннолетний.
Наутро прилетел ещё и наряд по мытью процедурной и пола в палатах. Вдогонку, так сказать.
— Джейми-Без-Имени пришёл. Чего это ты шваброй машешь?
— Вы издеваетесь?.. — Декстер вспыхнул, но головы не повернул. — Весело вам, да?..
— Конечно, очень даже весело. Что ещё в дурке делать, веселиться.
Джейми шмыгнул носом и сунул швабру в ведро вместе с тряпкой.
— Вы это специально делаете? Чтобы мне никто не поверил?!
— Что именно?
— Зачем?! Зачем вы меня закапываете?! Что я вам плохого сделал?! Я в ваших бедах не виноват!
Слова вырвались прежде, чем Декстер успел прикусить язык. Дэннер в ответ посуровел и резко отвернулся, сухо обронив:
— Повторяю для идиотов: больше сюда не приходи.
Повисла пауза.
— Я... простите...
— Убирайся!
Декстер подпрыгнул, инстинктивно рванул к двери, и вдруг – затормозил, так резко, что ботинки скрипнули об линолеум.
— Убираться?.. Ладно. Убираюсь. — И шумно плесканул тряпкой. Дэннер изумлённо обернулся к нему. Потом фыркнул.
— А ты упрямый, как я погляжу.
— Вы тоже.
— Понятно, почему они тебя прислали. Ну, вот, что. — Дэннер похлопал по кровати рядом с собой. — Иди-ка сюда, сынок.
Джейми выпустил тряпку. Она плюхнулась в ведро, расплескав воду. Кажется, взгляд у пациента немного смягчился. Поразмыслив, Декстер нерешительно подошёл и сел на кровать.
— Значит, так, Джейми... ты из Англии родом?
— Почти... мы в Германии жили.
— Я и смотрю, акцент у тебя немецкий. Слушай. Никто не должен знать наш секрет. Понятно? Чего сдулся?
— Просто...
— Ну.
— Понимаете...
— Нет пока.
— Ну... это... это и было моё задание.
— Вот, паскуда.
— Кто?!
— Научрук твой. Зараза. Ладно уж. Зови медсестру.

— Я такого не говорила, — прохрипела Сэд. — И даже не думала.
При чём тут хамство и где оно было, Мона так и не поняла – для неё всё было предельно культурно, ровно до тех пор, пока Джейми не принялся её спасать.
Хотелось побыстрее прекратить этот разговор, отвязаться и полежать в тишине и покое. Вряд ли это могло помочь восстановить утраченное здоровье и нервы, но это хотя бы возможность не портить всё дальше, если уж она была так нужна своим товарищам. Хотя... В этом она сомневалась. Даже в истерике Мэдди. Сэд казалось, что та хватается за неё лишь потому, что хакерша способна починить её стальные мозги. А от такого, разумеется, дружбы не бывает. Да кто вообще в здравом уме захочет водиться с этой угрюмой хамкой? Джейми сам себе противоречит. Хотя, скорее всего, он делает это специально, лишь бы спровоцировать Сэд. Забавно, что у неё сейчас на провокации не было сил.
— Необязательно думать осознанно, чтобы сформировать позицию, — заметил Декстер и пояснил: — А как же: как только я заговорил о своих трудностях, ты меня тут же вышвырнула. А почему, потому что ты не хочешь вести диалог на равных условиях. Тебе просто нужно слышать то, что ты хочешь слышать, а не то, что говорят и чувствуют другие люди. Ты не замечаешь других людей, потому что так удобнее: не замечать, не слушать, не видеть, а чуть что не по нраву – сразу вон отсюда, но отношения так не строятся. Они строятся на взаимном уважении. Может, если бы ты перестала замечать только себя, то поняла бы, дурья твоя башка, что суицид – глупый, оскорбительный и эгоистичный поступок. Ты не задумывалась о том, какую боль причинила друзьям? Какую боль причинила бы матери, будь она ещё жива?.. Может, — Декстер усмехнулся, — может, ты просто боишься принять мир. Но бояться – нормально. И, если ты попробуешь принять мир, то мир примет тебя. Просто придётся поступиться эгоизмом, а это всегда трудно.

В палате было светло и прохладно, за приоткрытым окном лил дождь, и нервные сполохи молний озаряли лицо пациента – отрешённое и будто неживое; он сидел, уставившись на упругие струи и обхватив колени руками. Тихо пиликал кардиограф, выводил на экран ровные, сильные толчки. Пациент сдёрнул датчики, при этом отросшие медные пряди упали ему на лицо, но он и не подумал их убрать. Казалось, он целиком погружён в свои мысли.
Дверь распахнулась, впуская молодую медсестру. Она влетела бегом, но, увидев, что тревога ложная, резко остановилась посреди палаты.
— Владимир! — выдохнула девушка. — Нельзя же так пугать. Я думала, у вас сердце остановилось. Вы зачем датчики сняли?
Пациент даже не обернулся к ней. Казалось, он вообще ничего не замечал.
Медсестра вздохнула и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Затем направилась к автомату за кофе, где уже стоял пожилой мужчина в очках и мятом халате.
— Чего это ты, Лида, носишься? — добродушно поинтересовался он. — Все живы, надеюсь?
— Все, — отозвалась Лида и зевнула, прикрыв рот узкой ладошкой. — А вы сегодня дежурите, Владислав Яковлевич?
— Как видишь. — Владислав Яковлевич взял стаканчик и шагнул в сторону, освобождая Лиде автомат. — Вид у тебя испуганный.
Девушка скормила автомату мятую купюру и заказала двойной эспрессо.
— Селиванов кардиодатчики снял, — пожаловалась она, помедлив. — Я думала…
Но Владислав Яковлевич неожиданно засмеялся.
— Чего вы? — обиделась девушка.
— Молодая ты, Лида. — Он всё ещё улыбался. — Что, первый раз пациенты хулиганят?
— Да я всего-то хотела сердечный ритм измерить… — обиженно пробурчала Лида.
— Ночью? Утром приду на обход – измерю. Займись лучше историями. А Селиванов… не обижайся на него. Он фронтовик. Знаешь, как он у нас оказался?
Лида помотала головой и отхлебнула горячий кофе.
— Он семью потерял. Вернулся из горячей точки, а у него жена была, беременная. Ну, он пока воевал, она и родила ему дочь. Приезжает – а они мёртвые лежат, обе. Застрелили их боевики.
— О-ох… — выдохнула Лида, нервно сглатывая. — А ожоги у него откуда?
— А там пожар начался. Его вытащили, говорят, так и нашли среди огня на полу, сидел, дочку мёртвую к себе прижимал, не замечал, что сам горит. С тех пор ни словечка от него не слыхать. Чудо, что вообще выжил. Ты с ним поласковей, хорошо? Ну, истории мне подготовь, не забудь. — Владислав Яковлевич отсалютовал медсестре стаканчиком с кофе и ушёл в свой кабинет.
Лида некоторое время стояла неподвижно, обхватив ладонями свой стакан. Затем вернулась в единственную палату, где так и не гасили свет.
— Владимир Александрович… — нерешительно позвала она, остановившись на пороге. Пациент по-прежнему не реагировал. Лида замялась. — Я… хотела спросить: вы какой кофе любите?
Взгляд зелёных глаз сделался осмысленным, в нём даже отразилось удивление. И впервые Лида услышала его голос – сильный, бархатный, и очень, очень тихий.
— Простите?..
— Кофе, — осмелела девушка. — Вам ведь не спится? Я вам кофе принесу. У нас автомат есть.
Он отвернулся к окну.
— В коридоре. Я видел.
— Ну, вот… — Лида осторожно шагнула в палату. — Вам, может… — Она осеклась и замолчала, сообразив, что её снова никто не слушает. Что ж, не вышло. Она развернулась, чтобы уйти, как вдруг в спину донеслось:
— Чёрный. Если вас не затруднит.
Девушка замерла, затем внезапно ощутила, как губы, против её воли, растягиваются в улыбке.
— Конечно.
— Кстати, — встретил её в коридоре врач. — Ты ж помнишь того мальчонку из академии, бегает тут, старательный такой весь. Первокурсник.
— Этот... с необычными глазами?
— Ага. Ведь это он Селиванова разговорил.
— Что-о?!..
— Да-да, он самый. Он останется.
— Нервный больно... выгорит. Или сбежит.
— Этот – не выгорит, и не сбежит. Ты с ним поласковей.
— Как его там?..
— Джейми, Джеймс. Возьми под опеку парня.
— Ладно. Возьму.

— Дело не в твоих проблемах, — зачем-то попыталась объясниться Сэд. Видимо, какие-то остатки человечности в ней всё ещё оставались, хоть и верилось в это с трудом. — Я тебя слышала. Мне жаль, что тебе не с кем разделить твои чувства. Я понимаю их ровно в той степени, в какой сама их когда-то переживала. Это здорово, что ты держишься, что ты сильнее меня. А теперь прошу, оставь меня. Мы всё равно ничего друг другу не докажем.
Ей хотелось поскорее прекратить этот разговор, пока не начался полноценный конфликт.
— Ого... — удивился Декстер. — Ну, я понял. А с чего ты решила, что я сильнее? Может, я такой же, просто у меня другая парадигма. Ты, вот, всю жизнь одна, а я всю жизнь в коллективе, вот и приучен к коллективной ответственности. Ну, уйду я – и что дальше? Ты опять за нож схватишься, потому что все ушли? Чтобы захотеть свою жизнь, нужно её принять. Вот так, как она есть, со всеми трудностями и радостями. А будешь сбегать, закрываться, так и не проживёшь. Как говорил Кастанеда, нет в мире такой силы, которая бы гарантировала тебе, что ты проживёшь ещё одну минуту. Тебе меня лишь бы вышвырнуть отсюда, а я сегодня возьму – и подхвачу Морену. И меня не станет. А Мэдди пришьёт очередной маньяк, и её тоже не станет. Был у тебя кто-то, а теперь нет. И опять будешь вены резать? Ценила б ты лучше то, что имеешь.

— Ценили б вы то, что имеете, Владимир Александрович.
— Это что же?
— Да всё! Я б ещё понял, если б вас парализовало на этой Четыреста тринадцатой, или обе ноги снарядом отхватило! Была б половинка человека. А вам повезло целым вернуться из этого ада...
— Много ты понимаешь, как мне повезло...
— Ну, да. Ну, скажите это, скажите ещё раз! Что я для вас глупый мальчишка, и ничего не понимаю, потому что ничего в жизни не видел.
— Я этого не говорил.
— Вы громко думаете.
— Дурак ты, Джейми-Без-Имени.
— Конечно, я дурак, а вы умный...
— И я дурак.
— Тогда в чём между нами разница?
— В том, что я дурак наученный, а ты нет ещё.
— Я тоже научусь.
— Со мной так точно научишься. К чёрту такую науку...
— Я тоже солдат.
— Ну и зря. Сидел бы в штабе.
— Вы что... пытаетесь меня защитить?
— Да оставь ты меня уже в покое! Пошёл! Ну!
— Покой нам только снится. Вы в шахматы играете?
— Ну, ты и чертёнок... исчезни.
— Боитесь продуть?
— Я от тебя избавлюсь сегодня или нет?
— Вы угадали. Или нет.
— Ну, ты... Ладно! Хорошо. Одну партию. Если я сыграю с тобой, ты уйдёшь!
— Уйду, если победите меня.
— Легко. Ты за белых.

Слова Декстера заставили Сэд задуматься, хоть и не совсем о том, о чём он ей втолковывал.
А что она имела вообще? И кого? Имела ли? В целом, каков статус её отношений со всеми вокруг и что конкретно происходит?
— Я просто не хочу конфликта, — ответила Мона после долгой паузы. Хотела ещё добавить, что такой тон разговора её расстраивает и угнетает, но не стала. — Если хочешь меня отчитать – пожалуйста, я слушаю. Если хочешь поделиться – тоже без проблем. Но не уподобляйся мне, не плюйся ядом.
Ну не будет – и что дальше? Всю жизнь была одна, бед в максимально возможной степени не знала, всё контролировала и жила припеваючи, насколько здоровье позволяло. А теперь что? Второй месяц в больнице и не на плановой госпитализации, два раза побывала одной ногой в могиле, пролежала в коме и пережила две клинических смерти. Отлично проведённое с друзьями время, если не считать ещё немного свинца в теле и разбитое сердце. Если бы только Сэд знала, к чему приведёт её альтруистический порыв, когда она спрятала у себя Олега... То непременно подавила бы в себе все остатки человечности.
— Любое лекарство – яд, вопрос в дозировке, — сказал Декстер и вздохнул. — Да не хочу я тебя отчитывать. Просто хотел разговорить. Видишь, получилось же. Это называется конфронтационная терапия. А конфликты у меня только с руководством.

Первой мыслью было что-то вроде «Да что ж такое, я, что, опять не сдох?!» Владимир осторожно шевельнул рукой. Рука была на месте, но при этом полыхнула так, будто он её случайно окунул в адский котёл. Хотя, пальцы нащупали мягкую прохладу простыни. В аду, вроде как, простыней нет. Или есть?.. Дэннер открыл глаза, и по ним немедленно резанула острая, жгучая световая вспышка. Зрение тоже уцелело, значит. Правда, выдавало картинку размытыми обрывками. Потолок. Длинная лампа на нём. Чуть приоткрытое окно... фрагмент чьей-то груди в белом халате с именной табличкой.
— Опять ты, чертёнок... — Голос хрипит, но подчиняется.
— Думал героически погибнуть и отделаться от меня? Наивный.
— Надежды не теряю. А ты чего тут забыл, Джейми-Без-Имени?
— Работаю. Я теперь твой лечащий врач.
— Чёрт... верните меня обратно в пекло...
— Хрен тебе. А сейчас я тебя осмотрю.
— Валяй. Шахматы принёс?
— Обижаешь.
— Отлично.

Во взгляде Сэд мелькнуло что-то живое, пусть и ненадолго.
— Допустим, — вздохнула она. — Если хочешь просто поговорить, то... Оставайся. Я, правда, чувствую себя одиноко...
На этих словах Сэд ощутила, какая же огромная дыра зияет у неё внутри. А что способно её заполнить, она не знала и сама.
Да и нужно ли её чем-то заполнять? Привязывать ещё к себе кого-то, когда смерть уже в затылок дышит. Ещё и человека, которому и без того пришлось пережить столько ужасов пережить. Вот пусть и любит другую, которая не умрёт завтра-послезавтра, и будет счастлив…
— Я не знаю, зачем я живу, —Сэд заговорила первой, неожиданно даже для самой себя. — И живу ли вообще. Мне... Тяжело говорить с другими, я их не понимаю. Как и они меня.
— Я вижу, — кивнул Джейми. — И знаю, что ты просто меня грузить не хочешь, вот и ершишься. Но ты не думай, меня грузить можно, ничего страшного не случится от этого.
Он устроился на подоконнике, скрестив ноги по-турецки, и задумчиво прищурился на Сэд.
— Ты, наверно, ещё не определилась просто. К этому тоже постепенно приходишь, так вот, просто не получается. Ну, к примеру, вот я живу, чтобы людей спасать, мне это нравится. Но мне понадобилось очень много спасти, чтобы до меня это дошло. Годы... А когда не понимают – просто нужно говорить. Тогда учишь понимать тебя, и заодно учишься понимать другого. Это как медицина – без практики ты ни капельки не знаешь, хоть всю жизнь учись. Так же и с общением.
Сэд заметно успокоилась, когда Джейми сменил тон, и снова прикрыла глаза – держать их открытыми и разговаривать одновременно не хватало сил.
— Мне было не с кем разговаривать, — ответила она после паузы. — Вот и не научилась.
Но Сэд этого и не хотелось, она не любила разговоры. Ей хотелось прикосновений, это гораздо более надёжная и понятная вещь, чем слова. Вряд ли объятия можно воспринимать с двойным смыслом. И если Мэдди избегала этого по понятной причине – боялась навредить хрупкому слабому телу, то Дэннер явно боялся чего-то другого. Он вообще последнее время Сэд избегал.
— Возможно, — ответила Сэд на последние слова Декстера. — Тогда я скажу, что я устала от своего тела и того состояния, в котором оно находится.
Здесь горло сдавил кашель, и Сэд некоторое время давилась им, восстанавливая слабое дыхание.
— Дэннер там тебя лечить собирался, вроде, — припомнил Джейми, дождавшись окончания приступа и передавая ей непроливайку с водой, которая стояла на тумбочке, и ухитряясь при этом не снести очки, оказавшиеся на самом краю. — Вдруг, тебя починят, ты ж не знаешь.

Машина уже отправлялась. Она дрожала, словно бы от нетерпения, и громко тарахтела мотором. Пассажиры уже погрузились, и успели расположиться в кузове, кто-то курил, кто-то сонно щурился на залитую мягким рассветным золотом грунтовку, кто-то травил анекдоты. Всем было скучно.
— Слушайте, а когда у него день рождения?
— В ноябре.
— Э-эх, далеко...
— А тебе зачем?
— Скинемся ему уже на нормальный мотоцикл. Невозможно же!
— Забудь.
— Почему? Хорошая же идея.
— Если бы он хотел, он бы давно уже себе купил исправную машину. Не хочет. Эта у него, вишь, едет же ещё с горем пополам – будет гонять до последнего.
— А нам, значит, постоянно ждать его. Это, вообще, как, по-товарищески? Командир должен подавать пример, а он своими опозданиями деморализует весь коллектив! Чего вы все ржёте!
— Привыкнешь.
Все примолкли, вслушиваясь: не донесётся ли звук Урала. Хотя, двигатель тарахтел так громко, что птицы разлетелись, и приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.
Все ждали мотоцикл, но из-за поворота дороги внезапно выбежала... лошадь. Серая лошадь в яблоках. Она неслась летящим галопом, а на спине у неё, без седла и сбруи, по-индейски ехал не кто иной, как товарищ Селиванов собственной персоной.
Лошадь сбавила шаг, загарцевала прямо перед кузовом, вскидывая морду и шумно дыша. Кто-то поперхнулся дымом. Водитель, который курил, высунувшись из кабины, расхохотался.
— Вот, — объявил товарищ командир голосом Быкова, — мотоцикл догорает в бурьяне, махнул не глядя.
— Кобыла с нами теперь поедет? — поинтересовался шофёр, всё ещё посмеиваясь.
— Нет, погуляет до обеда. — И командир легко спрыгнул на дорогу, взметнув пыль сапогами, поцеловал кобылу в морду, отчего та дёрнула головой, рассмеялся и хлопнул по крупу. Лошадь взбрыкнула и умчалась в поле.
— Меня предупреждали, что ты артист.
— Я просил тебя ко мне не назначать.
— Ну, значит, не послушали.
— Может, ты послушаешь?.. Тебе больше податься некуда было, как в самую мясорубку?
— А я с тобой хочу.
— Идиот. Мы – смертники. Живые трупы. Ты можешь наши имена не запоминать – нету нас уже, понимаешь ты это, или нет?
— Понимаю.
— И пойдёшь.
— И пойду.
— За каким...
— Тебя защищать.
— Что?!.. Как ты пробился, вообще...
— Использовал привилегию.
— Какую ещё привилегию?
— Это же я тебя из дурки вытащил, товарищ генерал был на моей стороне...
— На стороне здравого смысла хоть один из вас при этом не был, я так полагаю.
— Командир! Поехали уже, уйдёт шаттл.
— Едем, не ори. Чертёнок, последний раз повторяю: иди домой.
— Последний раз повторяю: я тебя не брошу. Понял, нет? Или тебе записать где-нибудь, товарищ командир, чтобы не забывал каждый раз?
— Ребята, ну, в самом деле, время.
— Ненавижу тебя, понятно?
— Понятно. Ты едешь, не?
— Подвинься.