Сакура-дори

Весна затянулась. Снег сошёл давно, оставив грязь и клочья жухлой травы. Вороны бродят по двору, клюют что-то в мутной жиже. Внизу люди в пёстрых одеждах. Стекаются в два изогнутых ручейка. К магазину и обратно, по обеим сторонам улицы. Жёлтый свет солнца падает на двор, разбивая его на нечёткие квадраты. Те, что в тени, — серые и мрачные. Те, что на свету, — яркие и живые.

Петрович стоит у окна и наблюдает за раздвоенным миром. Стекло дребезжит от ветра. В животе ноет, ноги дрожат. Так проходит минута. Две. Он делает усилие, чтобы отвернуться, но не может. Позади пыль и бедлам — пустые бутылки, грязная кровать и бесконечный мусор. Взгляд его сужается, гаснет. Внутри только одно желание, с которым невозможно бороться. От которого не убежать и не спрятаться.

Он отлипает от окна и нервно ходит по комнате. Машет руками. Выдыхает и бьёт ногой по пластиковой бутылке из-под пепси-колы. С хрустящей податливостью она улетает в угол.

— Ну, решено, короче…

Он накидывает куртку и выходит в подъезд. Ступени пахнут старым бетоном и кошачьей мочой. Мусоропровод забит, возле него гора пакетов и картонных коробок. Ноги непроизвольно дёргаются. Петрович, крепко держась за перила, долго спускается с пятого этажа.

У подъезда на лавке сидит Михалыч. Острые лучи солнца пробиваются сквозь тонкие ветки вишен. Играют на лысом черепе, сплетаются в дрожащий яркий узор. Петрович кряхтит и садится рядом. Молча они пожимают друг другу руки. На какое-то время застывают, глядя на тротуар.

— Ну что, как оно вообще… — бросает Петрович на выдохе.

— Да как обычно… Хреново.

— Сходишь?

— А то!..

Потной рукой Петрович выгребает из кармана заначку. Вкладывает в тёплую руку товарища.

— Только быстро. Никому не наливай.

Петрович встаёт и возвращается по бесконечной лестнице на пятый этаж. По дороге громко матерится. Хриплый бас разносится по подъезду. Щёлкает замком и вваливается в квартиру, не закрыв дверь. Садится на диван. Тут же встаёт и идёт к холодильнику. Достаёт две тарелки с несвежей закуской и несёт в комнату. Ставит на столик поверх грязных бумаг. Закуривает сигарету и растягивается на диване. Глядит в потолок.

Друг появляется минут через десять. Входит тихо, словно крадётся. Садится рядом. Достаёт из пакета бутылку водки.

В квартире душно. На обоях — жёлтые пятна от времени. Петрович наливает в гранёные стаканы. Смотрит на прозрачную жидкость. Они выпивают. В груди разливается тепло. Оба замирают, вслушиваясь в себя.

— Пусть провалится… — шепчет Михалыч.

Он шумно дышит, оглядывается. На стене, между облупившимся косяком и шкафом, висит плакат. Бумага пожелтела. На ней — сад, цветущие вишни и девушка в кимоно. Руки спрятаны в широких рукавах. У неё спокойное лицо и задумчивый взгляд.

— Красиво, — говорит Михалыч.

Петрович смотрит на плакат.

— Говно, — отвечает он. — Это всё говно. И мы говно.

— Но ведь красиво, — настаивает Михалыч. Он указывает пальцем на розовые лепестки. — Наверное, там даже воздух другой. Не как здесь. Только зябко ей, видать. Несладко небось. Ей бы сто грамм, и всё тип-топ.

Они замолкают. Петрович перебирает пальцами — узловатыми, с въевшейся в поры грязью. Михалыч глядит в пустой стакан. Вспоминает далёкое: силуэт покойной жены, шутливые взмахи руками — как крыльями, ласковый шепот в ночной тишине. Всё это отдаляется, становится чужим. Остаётся только комната, запах перегара и плакат.

— Похоже, мы всё просрали, — говорит он. — Всю жизнь. Я вспоминаю прошлое, и кажется, что это не я. Словно кино смотрю. Старое.

Они выпивают ещё по одной.

Михалыч встаёт. Подходит к плакату. Читает внизу надпись.

— Мо-но-но-а-ва-рэ… Моно-но аварэ. Звать её так, что ли?.. Не пойму.

— Да нет… Другое что-то. Грустное вроде. Как твоё старое кино. Всей жизни не помнишь, а несколько кадров остались.

Вдруг с края плаката, там, где вишня особенно яркая, на сгибе трескается слой краски. Розовый кусочек отделяется, планирует вниз. Падает на грязный пол.

Петрович всхлипывает. Звук получается резким, надломленным.

— Обсыпается, ****ь... — шепчет он и делает шаг к стене. Застывает рядом с плакатом.

Солнечный луч прорезает комнату. В нём медленно кружится пыль. В этом свете розовый лепесток на полу и неподвижная девушка в саду неотделимы друг от друга.

За окном пролетает ворона. Сухо каркает в серое небо.




Кладбище Янака. Сакура-дори. Перед сумерками.

Мияко смотрит на опадающую сакуру. Пальцы спрятаны в рукавах пальто. Холод пробирается сквозь тонкую ткань колготок. Туфли на каблуках жмут.

Лепесток касается ее щеки и мягко ложится в ложбинку у ключицы. Она вздыхает. Ощущает легкое шуршание под воротником. Улыбается.

Переводит взгляд на старые надгробия, поросшие мхом. На ветру шелестят и постукивают деревянные таблички сотоба. В воздухе держится запах благовоний, хвои и влажной земли.

На ближайшем надгробии почти стёрлось имя. Мияко пытается разобрать его, но не может. Лепесток медленно скользит под одеждой. Она перестаёт его чувствовать.

Свинцовые тучи застыли в преддверии дождя. Над остатками старой пагоды сипло перекликаются вороны. Со станции Ниппори слышен металлический стук колес. Проезжает длинный товарный состав. Вскоре шум утихает. Остаётся далёкий гул города.

Девушка поправляет воротник. Опускает руку в карман. Пальцы находят старый гребень из орехового дерева. Несколько зубцов сломаны. Мать всегда клала его на стол перед сном. Короткий деревянный стук.

Мияко делает несколько шагов к соседней могиле. Перед ней — ряд каменных Дзидзо. На головах — красные вязаные шапочки. Вечерний холодок проникает под пальто. Из сумочки — короткий щелчок. Капля дождя о камень. Телефон.
 
Сообщение от отца:

«Ты сегодня ела? Купи себе тёплую куртку».

Она не отвечает. Сообщение исчезает. На заставке — студийное фото. Девушка в ярком кимоно под цветущими ветками. Взгляд отрешённый, обращённый мимо. Рядом никого. Только сад и реющие лепестки.

Экран гаснет. В тёмном стекле — её бледное отражение. Растрёпанные ветром волосы. Блеск глаз. Поднятый воротник пальто.

Телефон ложится в карман к сломанному гребню. Мияко бросает последний взгляд на молчаливых Дзидзо. Достаёт из сумочки помаду. Холодный тюбик. Несколько быстрых движений по замёрзшим губам. Поправляет юбку. Волосы. Переступает с ноги на ногу. Туфли жмут всё сильнее.

Стук каблуков по влажному гравию. Шорох травы. С каждым шагом тишина старых надгробий уступает место городскому шуму. Исчезают запахи сэнко и свежей хвои.
 
У выхода Мияко останавливается.

Не оборачивается.

Массивные ворота Янака остаются за спиной. Сырой гравий сменяется гулким асфальтом. Вспыхивает резкий свет фонарей. По мокрой дороге шуршат шины. Пахнет выхлопными газами и жареной лапшой. С линии Яманотэ доносится размеренный стук проходящей электрички.

Вдали над тёмными крышами — серый шпиль Skytree с красными маяками, уходящий в низкие тучи.

Девушка прижимает сумочку локтем. Та тяжело давит на бок. Она ускоряет шаг. Проходит один квартал.

Приближается к навесу закрытого магазина. Рядом, у края тротуара, сутулая фигура мужчины. Он курит. Услышав шаги, не оборачивается. Звук каблуков замирает за его спиной.

Оба молчат.

Мужчина глубоко затягивается. Бросает окурок на мостовую.

— Опаздываешь, Коко. Пошли. Работать.

Он делает шаг вперёд. Угловатая спина. Чёрная куртка.

Мияко поправляет воротник. Сжимает в кармане гребень. Вытирает нос.

Две тени на сыром асфальте.

Одна впереди. Вторая идет вслед.

Из-под пальто выпадает розовый лепесток.

Ветер.


-------------
Октябрь, 2026