Живая Вода. Часть 2

                Часть вторая
                Глава 5

  -   Когда-то  жили  мы  в  Тридевятом царстве.  Я Бабой Ягой была,  Емеля на печи катался, Василиса Премудрая загадки женихам загадывала. Иван-царевич вместе с Серым Волком Жар-птицу искали, а молодильные  яблоки  спели  у  дворца царя Берендея. Илья  Муромец  по лесам Соловья – разбойника  ловил, а Добрыня Никитич со Змеем Горынычем  бился. Садко за море - океан ходил,  да   Царю Морскому на гуслях играл. Жили мы так веками, пока не приключилось наше горе-злосчастье, - баба Вера вздохнула, поправила платок.  Помолчала с минуту. Затем продолжила.
 
-  А в  подземном  Навьем царстве  восседал Повелитель Тьмы.  Всё злое у него в услужении - упыри, лихоманки, анчутки.  Всякие пакости  они людям делали, чем радовали повелителя своего. И был у него в услужении Ворон, мудрая,  но злая птица. Надоело ему возле  трона своего повелителя сидеть, захотел он стать правителем всего нашего Тридевятого царства. А для этого должен был украсть и разбить камень Алатырь, что лежал испокон у Вековечного дуба на острове Буяне.  Камень тот хранил в себе всю силу и мудрость наших земель. И пока лежал он у подножия  дуба, всё в мире шло по порядку.  Зима сменяла осень, лето весну. Рождались и умирали люди в вашем мире, а у нас Добро всегда побеждало Зло. Стерёг бел - горюч камень Алатырь  великий  богатырь Святогор.  Победить его никто не мог.  Силу давала  ему Мать Сыра - Земля,  а чудные птицы Сирин и Алконост пели ему, и мужеством сердце богатырское наполняли.

     Хозяйка избы замолкла, улыбнулась, видать о чем-то вспомнив,  посмотрела на потолок, на оконце.  Затем заговорила, но уже совершенно  другим,  каким-то печальным голосом.

  -  Вначале  Ворон удумал лишить землю света солнечного, чтоб легче ему было дела свои черные творить.  Решил отправить к повелительнице утреннего неба Заре-Зарянице подарков  дорогих,  да уложил их  в ларец хрустальный.   А в  подарки подсунул  листья дурман – травы, которая растет в дремучем  бору  у  реки Смородины.   Заря - Заряница  приняла эти подарки,  открыла ларец и уснула вечным сном. И наступила  тьма, да такая, что ничего не   видно.   Погрузился остров  Буян во мрак. И повел Ворон войска  своих лиходеев  в бой против  Святогора. Долго сражался божий витязь с полчищами  Навьего повелителя, много врагов  порубил, только и сам погиб. Закончилась страшная битва. Лежали убитые друг на друге, валялись копья, мечи, щиты расколотые. Полита была земля кровью, да так обильно, что  стала темно-багровой, - Вера Богдановна поднялась с лавки, доковыляла до печи, ухватила одно полено и бросила на угасающие угли. От полена пошел дымок,  оно затрещало,  и языки пламени, с азартом облизывая свою жертву, озарили сумрак комнаты.

     Старушка вновь вернулась на лавку, тихо села и  продолжила свой рассказ.

-  И спустился  Ворон на остров Буян.  Затряслась  земля, осыпались листья с вековечного дуба. Закрылись крылами  Сирин и Алконост. Подлетел  Ворон  к  телу убитого Святогора и выклевал сердце из богатырской груди.  А после принял он облик человеческий и стал Кощеем. Затем подошел к камню заветному, и ударил по нему палицей стопудовой. Рассыпался Алатырь на множество осколков.  Приказал  Кощей  своим слугам собрать все осколки  камня  и бросить их в океан да по разные стороны, чтобы больше  никогда  никто не мог собрать воедино Алатырь. Победил  он Добро и Свет. И тяжелые времена у нас настали – бежали мы,  кто - куда от нового правителя. Исчезла сказочная страна, - Вера Богдановна вновь вздохнула и замолкла, смотрела на свои руки, потирала их, словно пытаясь прогнать холод.
     Вдруг мой однокрылый  бронзовый  соколик неожиданно  выскочил из ворота  рубахи, блеснул металлом и повис на  тесёмке. 
     Бабушка  замолкла.  Её  взгляд упал на соколика и, повернувшись ко мне, спросила:

-  Откуда это у тебя?

- Дедушка подарил. Давно, еще в детстве - я торопливо спрятал вещицу обратно за ворот рубахи.

- Погодь,  молодец. Это ж оберег древний. Из Тридевятого царства. Как он к тебе-то попал?
               
                Глава 6

- Да уж – бабушка озадаченно покачала головой – Вот ведь как бывает  в жизни то…
   Затем протянула руку.

— Дай-ка взгляну, милок.

    Я замялся. Тесёмка будто прилипла к коже, и  снять  соколика  было не так просто -  пришлось поддеть ногтем, чуть потянуть — металл был горячим, почти обжигающим. Я уронил его на ладонь бабушки и тут же дунул на пальцы.
    Вера Богдановна перехватила соколика  краем платка — голыми руками не взяла. Узловатые  пальцы  развернули  фигурку,  поднесли к свече. Старуха  прищурилась, и лицо  её стало строгим, почти злым.

— Так и знала, — процедила она. — Клеймо-то древнее.  Видала я такое клеймо последний раз… — она не договорила, только махнула рукой,  будто отгоняя  воспоминание.

— Какое клеймо? — я непонимающе уставился на птицу.  Обычная бронзовая птичка, каких полно в сувенирных лавках. Ну, почти обычная.

— Это не сувенир, милок. Это кованая работа.  Мастера стародавние  так метили. Своим родовым знаком. Тот, кто выковал этого сокола, знал тайну плавки живого металла.  В  бронзу  он вварил осколок. Малый, с ноготь мизинца,  но — настоящий. Алатырь.

— Алатырь? Тот самый? Из вашей легенды? – я обомлел, но где-то в глубине своего рассудка, всё еще не мог понять всё происходящее и услышанное. Очередной глюк? Дурной сон? Бред собачий.

— Из нашей. Из общей, — баба Вера посмотрела на меня так, что у меня заныло в груди. — А дед твой,  Андрейка, не простым деревенским мужиком то  был.   Он последний ученик Велеса при храме Вековечного дуба. Когда пал остров Буян, когда Кощей камень-то   разбил, а осколки по свету раскидал, дед твой успел вынести  один.  Вварил его в бронзу, спрятал в птицу. Сокол — птица  Велесова. Вестник между мирами.

    Я молчал,   потому что вообще ничего не понимал из происходящего и услышанного. Мой дед — древний  кузнец? Да, он всю жизнь пах табаком и  древесной стружкой, потому что был знатным столяром в селе,  умел запросто запрячь  свою лошадь  и поехать в лес за дровами,  а  мог часами  молча  сидеть на завалинке, глядя на закат, — был учеником какого-то неизвестного  бога? Последним хранителем чего-то там этакого? Да это ж бред!!! Бред и галлюцинации!

— Он мне ничего не говорил, — наконец выдавил я.

— А зачем ему было говорить? – возмутилась бабуля. -  Ты  дитём тогда  был.  Да и времена пришли — не до сказок.  Дед   оберег тебе  отдал, когда понял, что скоро  помрёт. Земная жизнь, которую он выбрал,  она скоротечнее нашей-то.  Знал,  что соколик тебе пригодиться, ну или ты ему, когда время придёт.  Вот, видать, времечко  и пришло, — баба Вера вздохнула и спрятала соколика обратно в мою ладонь.
   Металл мгновенно стал тёплым, будто вернулся домой. — Носи, Андрейка, не снимай. Оберег делает тебя невидимым  для  прямого взгляда Кощея.  Сквозь  соколика  он тебя не видит, не чует,  не слышит.  Но… — она  подняла  скрюченный указательный палец, — Работает это как маяк для его слуг. Шептунов. Они-то слепы,  но на тепло и звучание  Алатыря идут, как крысы на запах сыра.

— Шептуны — а это еще кто? – я слушал монолог бабули и   от получаемой  информации   мой  разум уже начинал зависать как компьютер от внедряемых  вирусов.

— Это упыри навьи. Слуги  Кощея  из подземного мира.  В вашем мире они… как бы это сказать… ну, вроде людей, только бледные.  И в основном  молчат. Слушают. Шепчут иногда.  Идут туда, где звон Алатырь звучит и тепло расходится по округе. А вот твой соколик греется у тебя на груди не просто так — он чует близость целого источника живой силы. Здесь, под нами.

     Баба Вера поднялась, подошла к сундуку в углу и откинула тяжёлую крышку. Медные пластины на боках тускло блеснули в свете свечей. Она запустила руку глубоко, под фигурки и тряпицы, и достала нечто, обтянутое потёртым бархатом. Развернула.
      На её ладони лежало  бронзовое крыло с искусно выбитыми пёрышками — точь-в-точь как у моего соколика, только без самой птицы. Тонкая бронзовая цепочка, а на конце —  крыло,  с неровным краем, будто его  отломили от целого.

— Твой дед мне братом доводился, — сказала баба Вера тихо. — По крови — нет, по обету — да. Вместе учились при храме. Когда он уходил в ваш мир, половину твоего оберега мне оставил. А я берегла. Всё  время.

    Она протянула крыло. Я снял соколика с шеи, поднёс к её металлу. Два крылышка — на моей птице и на её цепочке — были срезаны неровно, но когда я поднёс их друг к другу, они сами метнулись навстречу, будто магниты.  На  секунду вспыхнуло тёплое золотое сияние — не ослепительное, а тихое, как первый луч солнца через туман. Распахнутые крылья над головой сокола слиплись, и я успел почувствовать, как  что-то изменилось. Не в комнате — во мне. Будто кто-то положил руку на плечо и тихо, но уверенно  сказал мне -  «Мы вместе».
    Через секунду сияние погасло. Баба Вера аккуратно разъединила крылья бронзовой птицы  и вернула мне оберег.

— Теперь мы связаны, — сказала она просто. — Кровной связью. Что с тобой — то и со мной. Что со мной — то и с тобой. Таков закон оберега.

     Я повесил соколика обратно на шею. Металл был уже не просто тёплым — он пульсировал, чуть заметно, в такт моему сердцу. Но рассудок всё еще сопротивлялся происходящему, выдавая различные версии от последствий недавней грибной трапезы до вероятных приступов шизофрении. Ну не бывает в жизни такого. Не бывает. А вот нате – оказывается иногда происходит.


                Глава 7

— Идём, милок, — баба Вера зажгла новую свечу и взяла ее в руку. — Покажу тебе, зачем ты тут на самом деле.

      Мы зашли за печь. Я до этого и  не обратил внимания, что за печью — стена, вроде бы сплошная. Но бабуля ловко  нажала на одно из стеновых  брёвен,  и дерево подалось с глухим скрипом. За ним — деревянная крышка в полу, закрытая тяжёлой железной ручкой. «Это люк!» - пришла первая  мысль в голову.

— Пособи-ка, хлопец,  — скомандовала баба Яга.

     Вдвоём мы кое – как откинули створку. Из темноты пахнуло прелостью, сырой  землёй  и чем-то ещё — чем-то, чему я не мог подобрать названия. Не то озон после грозы, не то запах талого снега в горах, не то… нет, это было другое.  Словно сам воздух был чище, чем должен быть.
    Баба Вера спустилась по  шаткой  лестнице первой, легко, будто она юная девчонка и не знала до этого, что такое ревматизм и ноющая поясница.  Я полез  следом, держа свечу. Лестница вела в обычный  погреб, такой, каким я видел у соседа по гаражному кооперативу, Николая Семеновича,  — обычный  подземный квадрат,  кирпичные стены, земляной пол, полки с банками варенья и бочонками квашеной капусты. Всё, как и должно быть у рукодельной бабушки в деревне.
     И тут баба Вера провела рукой по одной из стен.  Кирпичи вдруг стали прозрачными  — нет, не прозрачными, скорее — видимыми  насквозь, — и  тогда  я едва не выронил от изумления  свечу.
      За  этой кирпичной стеной  под землёй, среди черных пластов тёк ручей. Он был узкий, в ладонь шириной, но вода в нём светилась. Не ярко, не как лампа, а слабо, перламутрово, будто кто-то размешал в воде толчёный жемчуг. Свет пульсировал,  дышал, и от него шло тепло — не жар, а ровное, живое, как от руки спящего ребёнка.

— Это исток реки Смородины, — сказала баба Вера. — Теперь уже единственная жила живой воды, оставшаяся в вашем мире после падения Тридевятого царства.  Всё остальное — высохло, забилось, спряталось. А этот источник — живой. Потому что дом мой  стоит прямо на нём. И я тут. Охраняю его. Три тыщи  лет  уже стерегу.

    Я стоял   на земляном полу  погреба и смотрел, как за кирпичной кладкой  течёт нежный,  перламутровый свет.  Руки дрожали. Нет, не от холода — от чего-то, чему не было названия.  Будто я всю  жизнь пил растворимый кофе из мятого  бумажного стаканчика, а тут  вдруг дали глоток чего-то такого, от чего захотелось плакать, смеяться, петь и летать.
    Баба  Вера  ухватила  ковш, висящий на  кованом  гвозде,  и  зачерпнула воду из  маленького ушата,   стоящего на полу,  прямо вплотную к стене.  На ладони у бабушки блеснули капли. Она поднесла ковш к моим губам.

— Пробуй.

    Я лизнул край деревянного ковша.  Вкус ударил в голову, как первый глоток  утреннего морозного воздуха  с  заснеженной горы.  Озон. Липовый мёд.  Грозовая свежесть.  И что-то ещё — что-то, что пахло домом.  Не этим домом, а домом вообще. Понятием дом. Теплом очага, запахом маминого хлеба,  дедовых рук, табака  самосада и коленного железа.  Я зажмурился, и на секунду показалось, что мне снова пять лет, и я засыпаю на плече у деда, и всё  хорошо, тепло, как прежде – правильно и по-настоящему.

— Живая вода, — сказала бабуля. — Исцеляет любые недуги. Стирает в памяти всё плохое  — если человек сам того хочет. Дарует долголетие. Но…

    Она замолчала.   Лицо её стало тяжёлым, глаза в сполохах огня свечи стали на миг жёсткими, суровыми.

— Но воду можно убить. Если заключить её в мёртвую оболочку — бетон, пластик, стекло, — если заморозить или пропустить  через трубы, через фильтры… она становится мёртвой водой.  Особого свойства. Она уже не будет лечить.  Она  порабощает волю того, кто её выпьет. Человек  становится абсолютно послушным тому, кто эту воду создал. Он ест, пьёт, ходит на работу, платит кредиты,  кивает головой — но внутри него нет ничего. Нет воли. Нет искры разума.

  И вдруг я почувствовал, как по спине прошёл холодок, не связанный с погребом.

— Кощей пил такую воду? — спросил я.

— Зима пьёт, — поправила баба Вера. — Каждый день. Из хрустального стакана. Минеральная вода, помнишь? 

    Я вспомнил. Зима всегда пил воду. Бутылка за бутылкой. Хрустальный стакан, залпом, до дна. Мы все думали — привычка. Здоровый образ жизни. А он… пил свою же отраву? Или нет — может, он пил живую, а мёртвую готовил для других?

— Для других, — ответила баба Вера,   прочитав мысль. — Для тех, кто ему должен.  Для тех, кто брал кредиты в его «Абсолют Капитале».  Ты думаешь, почему люди не сопротивляются? Почему  платят и платят,  даже  когда уже нечем? Почему  никто не идёт в суд, не жалуется, не уходит к конкурентам?

— Потому что… — я запнулся. — Потому что они пьют его воду, что ли?

— Бутилированная вода, милок. «Эко-чистая», «природная», «из горных источников».  Знакомые слова?   А в бутылке — мёртвая вода. Капля на литр, но достаточно. Человек пьёт и перестаёт сопротивляться. Не сразу, постепенно. Сначала просто не хочет спорить.  Потом не хочет ничего в своей жизни менять. Потом не хочет думать. А потом — не хочет жить. Только платить.  Платить своей жизнью.   
 


                Глава 8

      Мне стало плохо. Не в фигуральном смысле, а буквально: подступила тошнота. Я  медленно опустился  на земляной пол,  привалившись спиной  к холодной  кирпичной кладке.

— Так он… не коттедж  строить хочет? – в голове путались мысли, которые  я пытался  систематизировать и придать  полученной информации какую-то форму, чтобы выстроить логическое объяснение всему этому бардаку.

— Да какой там  коттедж… — баба Вера  даже  лязгнула зубами. — Он  узнал про источник  от своего помощника – Блазеня. Этот  Блазень то —   давно при Кощее.  Ещё с битвы той у Вековечного дуба  при нём был.  Не человек он, милок. И не живой.   Вот он то и прознал, откуда то,  про нашу Смородину,  про то, что  это последний  источник  живой воды на земле остался,  а мы всей деревней  его охраняем.  Ну и  Зиме,   видать,  поведал.  А изба моя, да участок  злыдню  этому  нужны,  лишь для того,  чтобы   источник  захватить.  Он зальет бетон в жилу,  загонит воду в трубы, в бутылки. И начнёт продавать.

— Кому?

— Сначала  важным  своим гостям.  Будет  предлагать  свою «воду успеха» перед значительными сделками.  Выпьет  такой  богатей глоток воды и станет в миг  послушным.  А если начальник городской  выпьет — то подпишет любой указ, как  Зима  прикажет. Никаких бунтов. Никаких врагов. Послушное стадо. Словно овцы, -  бабуля в упор смотрела мне в глаза,  пытаясь уловить мысли, что роем взбесившихся  пчёл,  гудели в моем воспалённом мозгу, затем глубоко  вздохнула и продолжила монолог, - А название деревни нашей  — «Смородина» — сделает удобным  для звучания.   Звучит то  по-доброму,  искренне: «Живая вода». Или как у вас модно говорить -  «Живой источник. Премиум». Или… — она  посмотрела на меня с горькой усмешкой, — Может,  сам придумаешь? Ты же, как его, пиарщик, что ли.

     Я молчал. Потому что я все это уже знал.  Именно такие слоганы я писал каждый день по заявке производственного отдела, который занимался розливом воды для нужд нашей фирмы. «Сила жизни». «Вода, которой доверяют». «От живого истока к вам».  Я  писал их десятками для выбора,  и не думал,  для чего всё  это.  Не думал, что за этими словами стоит на самом деле.

— Вот Зима и  отправил именно тебя, — продолжила баба Вера, — Потому что ему  надобен  мозговитый  работник. Тот, кто придумает легенду для нового товара.  Надо же   убедить богачей, что это  вода из древнего источника, что она дарит молодость и силу. А на деле — она забирает волю. Ты понимаешь, Андрейка?  Ты ж  не просто дом приехал покупать. Ты приехал помочь ему подчинить   и город свой, и край. А может и всю нашу землю бескрайнюю.

— Я не знал, — промямлил я. Помолчал, со стороны услышав свой голос, который стал каким-то  тихим, чужим, жалким.  Собрался, кашлянул для уверенности и снова сказал. -  Я не знал, честно.

— Да понимаю, что не знал, — баба Вера мягко коснулась моего плеча. — Потому  и говорю с тобой, а не съела тебя давеча на ужин.

(продолжение следует...)