Сказка о золотом молчании

В тереме подземном, что под кремлёвской стеной спрятан, тьма стояла густая, словно смоль разлитая. Не видать там ни солнца красного, ни месяца ясного — лишь огонёк лучины трепещет, будто испуганная пташка, и тени по стенам водят хоровод, шепчут да перемигиваются.
Стены в том тереме — из камня серого, бугристого, будто спина древнего змея. Камни те насквозь промокли: по ним слёзы каменные ползут, каплями падают да в лужицы собираются. Пол — земляной, твёрдый, как железо кованое, а поверху солома старая рассыпана — горькая, прелая, дух от неё такой, что дух захватывает и сердце сжимается.
В углу, где тьма гуще всего, цепи лежат — ржавые, тяжёлые, кольцами свились, словно змеи уснувшие. А у стены дальней дыба стоит — брёвна суровые, верёвки пеньковые, тугие, будто судьбу человеческую держат. Глянешь на неё — и ноги сами подкашиваются, а в груди холодеет.
Посреди терема стол дубовый громоздится — тёмный, угрюмый, будто сам из тьмы вырос. На нём — чернильница чёрная, густая, словно смола лесная; листы грубые, воском запечатанные; да перстень железный с узором хитрым — знак власти государевой, перед которым и богатырь голову склонит. Рядом свиток лежит, туго стянутый, будто тайну свою бережёт пуще золота.
У стола дьяк Тайной канцелярии стоит — строгий, неподвижный, словно истукан каменный. Кафтан на нём чёрный, плотный, без узоров да без блеска — не для красы, а для дела. Лицо у дьяка суровое: скулы острые, будто ножи точёные, глаза тёмные, непроглядные, словно в самую душу заглянуть хотят. В каждом его движении — сила да воля государева: не крик да грохот, а тишина тяжёлая, что крепче крика любого.
На лавке низкой, из досок недоструганных сколоченной, подозреваемый сидит. Рубаха на нём холщовая, простая, вся измятая, в пятнах тёмных — где грязью, где кровью, где сыростью пропитанная. Волосы спутались, лицо осунулось, в глазах — тоска да усталость, будто все дороги мира прошёл да нигде приюта не нашёл. Сидит он ровно, не клонится, не съёживается — будто боится, что малейший наклон выдаст его тайну. В этой прямой спине — не гордость, а последняя крупица силы, что ещё не дала ему упасть.
А у дверей, в самой густой тени, палач замер — огромный, тяжёлый, словно гора передвинулась. Передник на нём кожаный, тёмный, будто впитал в себя все страхи людские. На поясе — железо тусклое: клещи да крючья да ремни крепкие — холодные, безжалостные, как зимний ветер. Стоит он тихо, не шевелится, не глядит ни на кого — будто сам частью стены стал, живым напоминанием, что в этом тереме слова не бросают на ветер, а молчание тяжелее любого крика.
Смотрит дьяк на подозреваемого волком клыкастым.
- И как тебя звать пес смердящий? - спрашивает он.
- Яковом, - с достоинством сообщает, значит, подозреваемый.
- Значиться Яшкой, - послюнявил карандаш дьячок, - так и запишем.
- Не Яшка, а Яков!
- Ути какой честолюбивый нашелся, - хихикнул дьяк, - тебе то eже не все равно?  Тебя скоро по номеру называть станут и то, если не четвертуют.
- Четвертуют?  - открыл рот от изумления подсудимый.  - За что?  Я же ничего противоправного не делал!
- Как не делал?  - поднес к глазам поближе лист из дела дьяк.  - Вот тута черным по белому написано, что наводил хулу и неправду на царя-батюшку-ампиратора и других уважаемых людей.
- Какую хулу? - удивлению заморгал Яков.  - Никакой хулы и неправды я не говорил, исключительно только правду-матку и рубил!  Все что говорил, могу подтвердить доказательствами.
И тут открылась потайная дверь в пыточную вошел сам царь-батюшка-ампиратор. Он был в будничном одеянии — в тёмно;багровом кафтане из добротного сукна, по краям — скромная вышивка: колосья да дубовые листья. Пуговицы медные, начищены до блеска — так, что от них по стенам зайчики скачут. Под кафтаном — широкая льняная рубаха, на поясе — шёлковый, сдержанный, в мелкую клетку. Штаны суконные, удобные, на ногах — мягкие кожаные чеботы, чтоб и по дворцу бесшумно ступать, и по сырой тропе пройти. На голове — лёгкая бархатная тафья тёмно;синяя, с единственной жемчужиной у виска, а поверх кафтана скромно накинут тёплый плащ на меху. В этом наряде он был строг и хозяйственен, без лишней пышности, и с хитринкой во взгляде.
- Беда твоя Яков не в том, что ты говорил, и что можешь это подтвердить доказательствами, хотя это тоже преступление. Но самое главное, что ты орал об этом, а нужно было молчать, - царь-батюшка-ампиратор присел на лавочку, рядом с дьячком.
- Как молчать?  - опять удивился подследственный. - Но если молчать, то о проблеме же будет не известно, и ее никто решать не будет.
- Так в этом и смысл, - широко улыбнулся гарант хороших изменений, - когда ты орешь как потерпевший, люди это видят и начинают спрашивать, что да как, и мне с боярами приходиться об этом говорить и иногда даже денег на устранение давать. А если молчать, то никому и деда нет, кроме тех людишек, которые в этом всем живут. Можно тратить деньги на более нужные мне и боярам дела. Нет разговоров - нет проблемы. Ты вот посмотри телевизор, там все хорошо, все развивается, все крутится и вертится, и народ живет припеваючи.
- Но это же не правда!
- А никому твоя правда и не нужна.  Кому она нужна?  Мне?  Боярам?  Воеводам?
- Людям!  - ответил Яков.
- Им то зачем?
- Чтоб жили хорошо, а не как сейчас.
- Дурак ты, журналист, - усмехнулся царь-батюшка-ампиратор, - и им не нужно.  Когда мой предшественник дал возможность вам про все орать, люд ошалел от таких новостей.  Оказывается, и у нас маньяки есть, и коррупция, и бандиты, и даже девки беспутные имеются.  И что?  Сначала люд про это смотрел с удовольствием, а потом привык и начал уставать от этого, бояться на улицы такие выходить.  А если про маньяков не орать, то человечки и живут спокойно.
- Но маньяков от этого меньше не становиться, эта проблема не решается!
- И что?  Ну сколько этот самый маньяк убьет?  Тридцать душ?  Сорок? А остальные миллионы будут спокойно жить в неведении.
- Маньяк — это цветочки, но вы же дороги не делаете, газ не проводите, - продолжал настаивать подследственный, - люди как животные в деревнях живут, без света, воды, газа и без дорог!
- Ну и хорошо, они так живут, а горожане живут в спокойствии и радуются жизни.  А коли уж какого селянина совсем допечет его жизнь, то он позвонит в мою службу связи, и я лично ему помогу, с пафосом и красиво. Если бы такие трезвонили везде, что все так плохо живут, пришлось бы всем помогать, а на это казны цельной не хватит, а так одному с пафосом помог и все: он радуется, люди смотрят на это и улыбаются, мои рейтинги растут. Так что твой ор обо всем никому не нужен, он только людей в стресс вгоняет. Молчание оно дороже золота.
- И что, меня теперь казнят?  - обреченно спросил Яков.
- Что ж мы звери какие, - ухмыльнулся царь-батюшка-ампиратор, - я тебя лично помилую, но громко для публики.
- И отпустишь? - мелькнула шальная мысль у журналиста.
- Не милый друг, тебя отпустить, ты опять чего-нибудь раскопаешь и орать об этом примешься, ты уж лучше в тюрьме посиди лет двадцать, как террорист какой, тут оно знаешь, надежнее будет.