Памяти Роджика

     В начале того декабря стояли сорок два даже днем. Торговали на рынке только самые отчаянные. К ним-то и принес мужчина большую коробку, поставил,  тихо сказал: «Всё, умерла их мамка. Может, кто приютит». И быстро ушел.
     Торговки переглянулись, любопытство разобрало, открыли. А там, на старой простыне, жались друг к дружке 10 похожих на крысят щенячьих тельца, темненьких, со светлыми пятнами на мордочках, слепых.
     «Господи, да они же еще совсем маленькие, им неделя есть ли! Есть хотят, наверно. А как же их кормить? Это что же, столько-то – две вязки что ли было?» – заворковали, заохали  женщины над коробкой. Одна сказала: «Закройте, замерзнут же». «Они и так замерзнут. Кому они нужны?» – тихо сказала другая.
     «Подождите, дайте-ка я выберу. Тут одним точно надо: у них недавно бомжи собачку украли и съели», – сказала третья. Звали ее Нина, моя давняя приятельница. И у нас действительно три недели назад исчезла наша любимица и звоночек Лялька.
     Потом младший сын обнаружил на заборе одного дома, неподалеку от нашего, Лялькину шкурку. Там и правда жили люди нигде подолгу не работавшие.
     Забегая вперед, скажу, этот дом через несколько месяцев  сгорел – что-то занялось на веранде, огонь перекрыл выход, а нетрезвые люди не сразу заметили пожар, так и погибли. Нина сказала: Бог шельму метит.
     А пока, я после звонка Нины зашла с работы к ней, благо, по дороге, и принесла щеночка домой на плече под дубленкой: там было теплее всего.
     Нашли картонную коробку, постелили в нее старую ушанку мехом внутрь, положили собачье дитя, которое сразу требовательно запищало.
     Как кормить, младшенький придумал: припаял к 5-граммовому шприцу корпус пишущей ручки без колпачка, к корпусу приладил  резинку от пипетки, которую проколол иголкой, и все – кормильный агрегат готов!
     Улегся, было, сытый детеныш спать, но тут вернулся с улицы наш кот Василий. Примчался к коробке, залез, давай лапой трогать малыша. Типа, ты кто тут такой? Был взят под брюхо и вынесен на кухню. Долго громко возмущался такой несправедливости: мол, мурчи вам, а вы невесть кого в дом притаскиваете!
     Из крошечного, с мою ладонь без пальцев, щеночка через два месяца выросла вполне себе приличная собачья особь с крупной мордахой, черно-коричневой густой шерстью и широкими лапами. Мы, зная, что сторожевой собаке, чтобы она была суровой, надо дать имя с буквой «р», назвали пёсика Роджером, но потом всю его жизнь звали Роджиком.
     Васька в конце концов смирился, что этот будет жить тут. Периодически приходил с инспекцией к коробке: не кормят ли этого вкуснее. А потом, когда Роджик подрос, научил одному хулиганству.
     Вода у нас в то время была приносная – из колонки на соседней улице. Запасали ее, чтобы часто не ходить, в разные емкости: 15-литровую кастрюлю, ведра. Одно ведро, для технических нужд, стояло, прикрытое фанеркой от бывшей посылки, на полу возле «водной» тумбочки, так как ставить было больше некуда.
     Наш замечательный кот приноровился лакать прямо из этого ведра: носом отодвинет фанерку – и вперед. Мы, собственно, тогда и поняли, что песик подрос, когда однажды вместо будильника нас разбудило громкое лакание – собачье дитятко стало доставать лапами край ведра.
       Пес оказался спокойным и сообразительным. Зря не тявкал, но во двор посторонних не пускал категорически, если и пускал, то в сопровождении кого-либо из нас.
     Роджик прожил с нами почти тринадцать лет. Про такие отношения говорят: как член семьи. Это правда. И даже не каждый член семьи бывает так предан и честен, как этот пес.
     Шерсть его со временем стала напоминать по густоте и высоте медвежью, только с черным отливом. Про его породу сложно что-либо сказать. Крупный, сильный пес, с широкой грудью и большими высокими лапами, который, кстати,  очень быстро поменял привычку местных выпивох шастать к нам в любое время суток. Бывшие владельцы нашего дома нелегально торговали спиртом, и приучили к тому, что когда угодно можно прийти и получить, что требуется, было бы на что.
     Один такой гражданин под вечер открыл калитку, пес подошел, а тот давай его отталкивать ногой. Предполагаю, что башмак был прокушен вместе со ступней, потому что зубы у нашего охранника тоже были под стать телу... Когда кто-то из нас вышел во двор узнать, в чем дело, за калиткой слышны были только удаляющиеся крики, в основном, нецензурные, но поясняющие, что произошло.
     Умирал Роджик два дня. Вначале отказали задние лапы, потом передние. Перестал есть и пить. Лежал на правой стороне и только печально смотрел.  Мы ему намоченную тряпочку клали на левую часть челюсти, чтобы хоть чуть-чуть облегчить состояние. Ветеринар сказал: медицина бессильна, это старость.
     Какое-то время мы жили без собаки во дворе. Мало кто догадывался, что Роджика уже нет. Его авторитет молчаливого, но сурового защитника нашего двора и добра спасал нас несколько месяцев. Мы и сами то и дело поглядывали на будку по привычке и гасили болезненный вздох.....
     Потом другая моя приятельница, у которой два месяца назад ощенилась собака, принесла в большой сумке просто огромного, надрывно визжащего пушистого щенка, видимо, сама эти звуки больше не могла выдерживать.
     Он у нас остался, но не прижился. Через года два, когда сформировался в большого, лохматого, сильного, но непослушного пса, почему-то яростно ненавидящего проезжающие по переулку машины,  порвал ошейник из офицерского ремня в первый раз. А следующей зимой, порвав в очередной раз очередной ошейник, и воспользовавшись тем, что сугробы во дворе почти сравнялись с забором, махнул на улицу. К вечеру прибежал, поел, полежал в будке, на предложение надеть ошейник очень грозно зарычал, и снова прыгнул через забор. Больше не возвращался.
     Тот пес, что живет у нас сейчас десятый год, очень громкий. Лает по поводу и без повода. Нам его тоже принесли добрые люди.
     Поначалу это был запуганный тихий щенок со шрамом на носу. Потом мы его, как водится, заласкали, а он оказался западно-сибирской лайкой, выяснили это через несколько лет недоумения от его поведения.
     Первые семь лет мышковал на расстоянии цепи – весь двор был периодически изрыт. Сейчас ямки роет, если надо заначить косточку или корочку, ну, или зимой в сугробе.
     Ест огурцы и морковку. Если идешь из огорода, мимо собачьей таможни без откупа пройти нельзя, иначе вся округа будет знать, какие жадные хозяева у бедного хорошего пса.
     А по Роджику мы скучаем до сих пор.