Флинт

 Собак я не боюсь в принципе. Но одна меня когда-то здорово напугала. Это было в те времена, когда в почтовых отделениях стояли высокие, чтобы было удобно писать стоя, круглые столики. На них в специальных нишах-устройствах лежали всякие бланки, в том числе, телеграмм. Мне нужно отправить телеграмму, стою я, пишу. Рядом ставит на стол маленькую сумочку и собирается что-то писать молодая женщина. Вдруг из ее сумочки высовывается крошечная собачья голова и пищит: «Ррав!»    
     К чему это я?
     Приходит ко мне однажды моя хорошая знакомая и вынимает из своей дамской сумочки сиамчика, примерно того же размера, что та карманная собачка. Это она мне в подарок принесла.         
     Котейко немедленно забрался по руке мне на плечо и так там все время сидел, пока мы пили чай и разговаривали.      
     Из-за этой, как выяснилось после, привычки, он и был назван Флинтом. Конечно, это попугай сидел на плече у пирата Флинта, но кто же помнит имя того попугая, может, и не звали его никак, а Флинта помнят.    
     Постепенно из светленького Флинт превращался в полноценного сиамского кота с кофейного без молока цвета кончиками ушей, лап, хвоста и передней части мордочки, становился тяжелее и уже не умещался на плече. Поэтому привычку сидеть на высоте тоже
пришлось корректировать.      
     Кот перебрался на вешалку, вернее, на полку для шляп. И завёл себе чудесную привычку в момент, когда очередной гость (чаще всего, мужчина) окончательно завершает околодверный разговор и поворачивается на выход, спрыгивать с полки ему на плечо «на прощание», всем немалым весом и стремлением не упасть, а потому крепче уцепиться.      
     Честно говоря, кроме чувства неловкости перед гостями за вредного кота, я чувствовала к нему безмерную благодарность за то, что нежелательные товарищи чаще всего больше мне не докучали. И хотя привитие приличных манер заняло какое-то время, но после прыжки стали намного реже.      
     Однажды, придя на обед домой, я обнаружила на коврике под нашей дверью симпатичнейшую кошку. Просто роскошную красавицу. Пушистую, с огромными глазами и ярко очерченным рисунком на голове и шее. Она нехотя поднялась и, совершенно меня игнорируя, отправилась к ступенькам лестницы.
     Уже внутри, у порога прихожей, обнаружились следы разыгравшейся страсти. Недавно поклееные немецкие мягкие обои у двери были подраны. А кот ходил рядом и нервно дергал хвостом. Конечно, я расстроилась, и кота наругала.
    В следующий обед кошка опять лежала на нашем коврике, а Флинт мяукал с подвыванием в квартире. Тут во мне, сорокалетней, проснулась вредная старушонка, и я выговорила кошке, которая, кстати,  не спешила уходить: «Ты чего сама к мужику ходишь? Где твоя гордость? Чтобы я тебя больше здесь не видела!»
    Поднимаясь на следующий день по лестнице, я ее все же встретила. Кошка спускалась навстречу, медленно, важно, задрав красивый пушистый хвост, демонстративно не глядя на меня.  Я ухмыльнулась.         
     Была пятница напряженной недели, настроение близко к нулю и усталость во всем теле. Чтобы совсем не раскиснуть, надо было чем-то себя занять, например, приборкой.
     Вдруг из открытого  балкона – томный кошачий призыв. И даже
шум пылесоса его не заглушает. Забегал, засуетился наш кот – то на кухню, где открыта форточка,  то на балкон. Я пылесошу, а он носится! Раз ему сказала, два. Его инстинкты к моим словам глухи. Тогда замечательная хозяйка не нашла ничего умнее, как открыть входную дверь и сказать влюбленному коту: «Вот и шуруй к своей матане!» Ну, он и пошуровал. Причем, перескакивая через ступеньки.
     Больше мы его не видели. Искали, спрашивали у людей. Пропал бесследно. Версий было много, разных. Самая страшная – живодерская, потому что часто какие-нибудь люди, увидев его, говорили: «Настоящая норка!»
    А красавица-кошка спустя несколько месяцев обнаружилась в нашем же доме, только в соседнем подъезде. И при ней двое котят, сиамчиков-полукровок.