Новороссия - новая Россия

15 сентября
Я снова еду в Донбасс.
На этот раз мне наконец-то разрешили помогать там, где я хотела изначально – в больнице имени Кали-нина, куда доставляют раненых с ЛБС – линии боевого соприкосновения СВО. Ещё весной, чтобы приехать сю-да, требовалось окончить хотя бы 2-недельные меди-цинские, или «сестринские», курсы при Московской Епархии – именно эта служба организует реальное во-лонтёрство в Донбассе. С курсами у меня никак не полу-чалось, но неожиданно разрешили приехать и без них.

Мне немного боязно – я далека от медицины настолько, насколько это можно представить. Чужой кро-ви не видела раньше, с ранеными не соприкасалась, за больными ухаживать не приходилось. Мне, как и боль-шинству волонтёров, наверное, совестно ничего не де-лать, когда идёт война. Помогу, чем смогу.

Настрой у меня один: «Только бы справиться!»

Ночной автобус монотонно рулит по трассе на юг от Москвы, приближая уже ставший родным Донбасс, где до нынешней поездки я помогала исключительно мир-ным жителям.
Что ждёт меня завтра?

16 сентября
Нас поселили в общаге. Это именно общага, та-кая, какие были в 80-е: с ободранными обоями, неодно-кратно вырванными и вставленными замками в скрипу-чих дверях, которые можно вышибить ногой при жела-нии, с неровным полом. Ремонта здесь не было лет 40. Впрочем, волонтёрская компания непривередливая, расселились и – за работу, в пищеблок. Чистить рыбу, картошку, мыть пол.

Путь от общаги до пищеблока мимо морга. Рядом с моргом две больших фуры-холодильника, у которых суетятся санитары, все в белых закрытых костюмах, перчатках, масках. Морг переполнен. Только что подъе-хали ещё два крытых военных КАМАЗа, на лобовом стекле метка «200»*. Санитары начинают разгрузку, укладывая вчерашних бойцов прямо на асфальт. Непо-крытые головы смотрят в небо, ожидая опознания – и здесь, на земле, и там, в небесах...

17, 18 сентября
Нас распределяют на работу, всего 4 варианта: санпропускник, кардиохирургия, нейрохирургия и пи-щеблок. Для мужчин вариантов два: ночная смена в сан-пропускнике, после которой – нет, не сон, а пищеблок. Мы, женщины, в пищеблоке помогаем только в свой обе-денный перерыв, если он случается.

Я на два дня в Отделении нейрохирургии. Отне-сти контейнеры с кровью в соседний корпус, сопрово-дить «ходячих» на обследования и процедуры, отнести-забрать бумаги – это не трудно. Трудно увидеть бойцов, поступающих с черепно-мозговыми, когда лицо не похо-же на лицо, вместо него – нечто лиловое, раздутое, рва-ное, кровоточащее, а череп... До начала смены я внут-ренне боялась увидеть это, но увидев, ощутила именно ту глубокую боль, которая мобилизует и заставляет вни-мать медсёстрам, делать то, что нужно.

Настоящим испытанием для меня стали «лежа-чие», которых необходимо переложить, перевезти...

«Моего» первого «лежачего» мы забирали из ре-анимации. Реанимация – три палаты по 12–17 бойцов в каждой. Стон, хрипы, чёткие распоряжения врачей. Все бойцы с забинтованными головами, большинство без сознания, в забытьи или спят. Фамилия бойца, которого надо забрать, Кургузиков. Он тихо постанывает, глаза закрыты. Бинты сочатся от крови. Переложить его на носилки вдвоём не получилось – тяжело. Помог задер-жавшийся после обхода врач. Вывезти носилки удалось не сразу – в палату уже завозили двух, только что про-оперированных. Бойца Кургузикова надо отвезти на этаж ниже, переложить на перевязочный стол, затем обратно на носилки, затем в лифт, на улице – на сани-тарный «УАЗик». Снова перекладывание. Физически не легко. Носилки такие же, как во время Великой Отече-ственной, с трудом вставляются в каталку на колёсиках. После «КТ-обследования» снова «УАЗик». В какой-то момент машина резко тормозит, и носилки летят вперёд, боец почти слетает с них, ударяясь головой. Стон, кровь проступает на свежих бинтах. Мой внутренний крик – не смогла предотвратить, не могу помочь. Лицо бойца с тонкими чертами, бледное, ссадины у глаз. Только после того, как переложили его на кровать в обычной палате, почувствовала, что с трудом выпрямляю спину. Так и простояла несколько минут, глядя на юное лицо пере-ставшего стонать Кургузикова.

Держась за спину, медленно выхожу в коридор, а там – Кургузиков! Совсем не бледный, без бинтов, смот-рит во все глаза на меня. Первая мысль: глюк! Оказа-лось, братишка-близнец приехал навестить раненого.

19, 20 сентября
Следующие два дня моего служения прошли в Отделении кардиохирургии. Здесь в основном лежачие больные после операций на сердце. Военных нет, вер-нее, есть бывшие военные, те, что в запасе. Их немного, но от гражданских сильно отличаются – не жалуются, не ворчат, говорят по делу, без лишних междометий.

Работа волонтёра в данном отделении – это ра-бота обычной санитарки в подобной ситуации. Кто зна-ет, тот понимает.

Когда вечером я по телефону поделилась с ом-ской подругой впечатлениями за день, она искренне возмутилась: «Ты что, ехала в такую даль, чтоб кому-то задницы мыть и памперсы менять?!» Что на это отве-тить? Наверное, то, что здесь, где война с 2014 года, все медики работают в особом режиме: их ранят, они поги-бают, их близкие погибают или возвращаются инвали-дами. Все они работают с такой самоотдачей, какая ред-ко встречается на территории «большой» России. Боль-шинство врачей больницы Калинина живут в той же об-щаге, что и мы, волонтёры. Только мы здесь на 10 дней, а они – на долгие годы. Потому что до войны они жили там, где сейчас руины. Их жильё разрушено. Они не уез-жают с Донбасса не потому, что некуда, а потому, что по-другому не могут: это их земля, их родина, их долг и дело их совести – быть там, где должно, где продолжают жить их земляки, где медиков не хватает катастрофически. Они здесь получают небольшую зарплату, больница счи-тается просто городской. Это не госпиталь. Хотя ране-ных бойцов, которым нужна срочная операция, здесь встречают по 40 человек в сутки, без учёта тех, кому нужна неоперационная помощь, без учёта гражданских, в том числе детей. Это только в одном санпропускнике. Никто из медиков не ропщет, работают слаженно, про-фессионально, на износ. Что отличает этих людей от других, живущих в России? Искренний, настоящий, от-крытый и честный патриотизм. Это не пустые слова, это дух, присущий донецким медикам. Да и не только меди-кам. И мне действительно хочется помогать им, хоть на немного облегчить их труд.

21 сентября
Сегодня воскресенье, волонтёрам положен вы-ходной день.

Ещё накануне поездки я планировала, что в бли-жайшее воскресенье повидаюсь с теми, с кем познако-милась ещё в мае – волонтёрами адресной помощи. Да-же думала навестить кое-кого из прежних подопечных.

Но вот оно, воскресенье, отличная солнечная по-года, но... общее настроение не располагает к встречам.
За утренним чаем беседа заходит о людях Дон-басса. Они действительно особенные. Откуда берут си-лу, что движет ими?

В разговоре об этом сам собой выстроился наш маршрут выходного дня. Мы решили посетить Донецкий музей Великой Отечественной войны. И не пожалели. По сути, это музей истории Донецка с начала его осно-вания до наших дней. Экскурсовод – человек, прошед-ший Афганистан, Чечню, защищавший Донбасс в соста-ве ополчения. Его зовут Владимир, и он досконально изучил историю своего края. Героизм и патриотизм дон-чан известен со времён революции до нынешней войны. Видимо, поэтому и уничтожают местное население в немыслимых количествах уже более ста лет.

О трёх тысячах евреев, погибших в гетто на тер-ритории города во время Великой Отечественной, из-вестно всему миру. Причём, давно составлены списки всех поимённо. А вот списками двухсот тысяч (!) дончан, погибших в 12-ти концлагерях (среди них один детский) на территории Донецка и Макеевки никто не занимался. Только в одной из угольных шахт погребены тела трёх тысяч местных жителей.

Когда сопоставляешь то, что происходило на этой земле сто лет назад, в 1916–1923, в 1941–1943, в 2014–2025 годах, то жутко и больно становится от осознания: вот так происходит геноцид нашего народа. Геноцид славян.

Мир говорит и знает о геноциде еврейского наро-да. Это действительно страшно. Но слышали ли вы о геноциде русских? Я – нет. А он есть. И масштабы гено-цида соотечественников ошеломляют.

Чем глубже понимаешь это, тем больше проника-ешься уважением к тем, кто противостоит злу.

Из музея мы вышли молча. И поехали на «Донец-кое море» – кладбище, где захоронены легендарные сыны и дочери Донбасса.

Знаковое место на этом кладбище – мемориал Александра Захарченко, первого и горячо любимого дончанами Главы ДНР.

В тишине минуты молчания вдруг зазвучал моле-бен – в нашей небольшой группе оказался волонтёр из Благовещенска-на-Амуре, батюшка Олег, чьё служение проходило в храме рядом с больницей Калинина. Его голос звучал так возвышенно и глубоко, что защемило в груди. Женщины, пришедшие к мемориалу до нас, запла-кали навзрыд.
У входа на кладбище – мемориал героям Донбас-са, за ним – аллея самих героев, подвиги которых из-вестны на всю Россию: Моторолла, Гиви, Корса... 

Признаться, до моих поездок в Донецк я слышала только о Корсе (Ольга Качура) – единственной в Донбас-се женщине, командовавшей подразделением реактив-ной артиллерии на одном из самых опасных направле-ний – в Горловке. У её могилы и у могил других героев звучал в этот день заупокойный молебен...

22 – 23 сентября
Эти два дня я помогала в санпропускнике.

Накануне ночью с ЛБС четыре раза приходили са-нитарные машины, в каждой несколько бойцов с череп-но-мозговыми травмами. До линии фронта более 60 км, но добираются грузовики по бездорожью, объезжая мно-гочисленные воронки, под «контролем» дронов – по 3-5 часов. Фронтовые врачи сопровождают тяжелораненых, иначе бойцы могут не дотянуть до операционной. На момент пересменки застала такую картину: медсестра упрашивала сопровождающего раненых задержаться минут на 20-30, чтобы у неё была возможность запол-нить многочисленные формы на поступивших бойцов.

– Никак не могу. Ехать! Там бой. Ещё скоро при-еду, – с сильным немецким акцентом отвечал ей тот, о ком я не раз слышала и от волонтёров, и от медперсо-нала. Томас Мартин, чистокровный немец.

Его уже называют легендой СВО. Отец Томаса воевал в Великую Отечественную, участвовал в боях за Сталинград. Конечно, на стороне фашистов. Разговоры с отцом на тему «за что воевали?» определили позицию Томаса. Он стал антифашистом, проникся искренним уважением к России. Неоднократно выступал против современной политики Германии. Томас не нашёл под-держки своих взглядов в семье, разошёлся с супругой. Позже познакомился с русской женщиной, уроженкой Крыма, гостившей у родственников в Германии. С нача-лом СВО его выступления стали небезопасны, начались преследования. Томас решил уехать в Россию, в Крым, по гостевой визе. До Крыма Томас не доехал. Будучи первоклассным врачом, он выбрал быть на передовой – там, где врачи сейчас остро необходимы. Самоотвер-женную работу Томаса видят и уважают как фронтовые медики, так и бойцы. На СВО немец Томас не первый год. Правда, российское гражданство ему не дают, про-писку не оформляют, несмотря на его просьбы. Обрат-ной дороги ему нет, на родине ждёт тюрьма – за антиго-сударственную политику и за то, что встал на сторону России, против НАТО. На СВО Томас Мартин доброво-лец.

Очередь на приём не уменьшалась в течение дня. Раненые толпились в коридоре, курили на улице. Тяжё-лых сразу отвозили в операционные – их две. На первом этаже врачи делают относительно простые, но срочные операции. Более сложные: вскрытие черепа, операции на мозге – это на третьем.

Волонтёры помогают медсёстрам подготовить бойцов к оперативному лечению – помыть, побрить. Брить нужно аккуратно, ведь бойцы чаще всего без со-знания, могут дёрнуться во время процедуры, ведь вы-бривать окровавленную рану на голове – значит, причи-нять дополнительную боль. Мыть тоже надо очень акку-ратно – под коркой запёкшейся крови может торчать осколок. Особыми ножницами нужно разрезать одежду и удалять её. Бойцы, получившие ранения при неудачном штурме, далеко не всегда могут сразу вернуться обрат-но. Те, кому повезло выжить, какое-то время скрываются в укромном месте, ожидая основных сил. Прятаться при-ходится чаще всего среди трупов, в лужах чужой крови. А потом каким-то образом возвращаться к своим. Проби-раются по нескольку дней, а то и недель, укрываясь от назойливых «птичек», без еды, без воды. Поступают такие бойцы обессиленные, многие, дойдя до своих, да-ют себе возможность выдохнуть, расслабиться и – теря-ют сознание. Одежда, вернее, форма их настолько про-питана потом, кровью, грязью и невыносимыми запаха-ми, что восстановлению не подлежит.
 
Часто сопровождающие не знают имён и фамилий раненых бойцов, в лучшем случае – позывные. Сегодня были как раз такие: «Безымянный-1», «Безымянный-2»... У «Безымянного-4» множественные осколки по всему телу, каска напоминает решето с крупными дырками. Один осколок торчит из глаза. В забинтованной голове ещё несколько. Боец без сознания, ему нужна срочная сложная операция. Операционная на третьем этаже занята, там оперируют пьяного самокатчика (электроса-мокатов в Донецке не так много, как, допустим, в Москве или Питере, а прокатиться хочется многим). Самокатчика доставили час назад, после того, как он на полном ходу врезался в автобус в Макеевке. С трудом переложили мужика на носилки, привязав к ним бинтами. Весу в нём явно более 100 кг, он невменяем, порывается куда-то бежать, машет руками, того и гляди грохнется на пол. Лицо его разбито, голова проломлена.

Только через два с половиной часа Безымянный-4 дождался своей очереди на операционный стол. Его прооперировали, но, говорят, что если б на часок рань-ше, то шансов выжить и жить дальше без серьёзных по-следствий было бы больше.

Запомнилась семья из Крыма, Алушты. Они ехали на юбилей к родственнице в Донецк. Долго не виделись, боялись ехать – всё-таки прифронтовая полоса. Но род-ственники убеждали: дроны уже не так часто, в городе практически безопасно.  Молодые совсем муж, жена и 2-летняя дочка поехали на микроавтобусе компании-перевозчика. На ближайшей к городу заправке вышли сводить малышку в туалет. Дрон никто не заметил. Муж очнулся первым, увидел жену и дочку в луже крови. Ря-дом никого не было – при налёте все люди попрятались. Жизнь парня спас мобильный телефон: самый опасный осколок, к счастью, застрял именно в нём. Ещё один ока-зался в ноге – вход незаметен, но сам осколок длиной не менее 20 см сидит в икроножной мышце. У его жены пробита ключица, несколько переломов. Но больше всех досталось девочке: несколько осколков в брюшной поло-сти, поранены ручки, ножки и, главное, – голова. Не-сколько часов длилась операция, несколько последую-щих дней девочка не приходила в сознание. Я так и не узнала, выжила ли она...

Под конец смены второго дня дежурства меня окликнул громкий голос, тот самый, с немецким акцентом: «Э!!! Трэтий, трэтий!»  Это Томас Мартин привёз «тяжё-лого». Томас один ловко толкал каталку с носилками, умудряясь придерживать и какой-то прибор, и пластико-вые трубочки, подсоединённые к раненому. Я поняла – надо помочь срочно доставить бойца в операционную на третьем этаже.

Уже позже, глядя, как Томас сообщает медсёст-рам в приёмнике сведения о раненых, обратила внима-ние на небритость и покрасневшие глаза этого немца: он снова не спал несколько дней и ночей, оказывая са-мую первую помощь и сопровождая раненых до больни-цы. Медсёстры санпропускника говорили, что он даже делает операции в полевых условиях, если понимает, что без этого не обойтись.

24 сентября
Я снова в отделении нейрохирургии. Сопровож-даю (везу в кресле-каталке) бойца на послеоперацион-ное обследование. Перед диагностическим центром до-рогу нам перегораживает заехавшая прямо на тротуар «буханка» – УАЗик с бойцами. Похоже, у всех ранения ног. Их сопровождает лихая девушка в камуфляжном костюме с высоким «хвостом» белых волос, торчащим из зелёной бейсболки. Не удовлетворённая тем, с какой скоростью её бойцы «выползают» из машины, она гром-ко командует:

– Живее, бойцы! Шагайте живее! Вы же не за себя шагаете, вы за нашу Россию, за нашего самого крутого президента шагаете, за весь Донбасс шагаете! Вперёд, бойцы!

И в самом деле – у дверцы «буханки» замелькали костыли, бойцы, смеясь, ускорились и уже через минуту ковыляли-прыгали по ступенькам, ведущим к корпусу, а машина отъезжала, пропуская нас.

Эта девушка точно подняла настроение всем, кто толпился у здания!

25 сентября
Сегодня у нас день отъезда. Рабочий день сокра-щён, да и раненых меньше обычного.

Привезли ребят с Купянского направления. Пока сопровождала их на обследование, выяснила, что они почти земляки мне: один с севера Новосибирской обла-сти, другой из Тюмени – это же рядом с Омском, наш ре-гион – Сибирь! Я была рада, что ранения у ребят не опасны для жизни.

Врач, рассматривая результаты одного из них, удивлялся:

– Как так?! У тебя непроникающие ранения со стороны затылка, череп цел, а в глазу, прямо за глазным яблоком, осколок!

– Не парься, доктор! Это не щас, это ещё в Соле-даре** «талисман» прилетел. Он мне на «Триста трид-цать три»*** гасить не мешает!

Раненые в очереди хохочут.

Второго моего земляка осматривает молоденькая лор-врач, заглядывает в снимок на стареньком компью-тере, смотрит в ухо, говорит задумчиво:

– Да, точно – дырка... А ну, зажми нос и дунь в не-го!
Боец дует, раздувая щёки, врач ладошку к его уху – проверяет, уходит к столу, что-то помечая в докумен-тах. Боец ей вдогонку:

– Доктор, я чо, теперь через ухо сморкаться буду?!
Очередь снова взрывается хохотом.

Да уж, пока наши бойцы шутят и смеются, армия непобедима.
***
И вот мы, наскоро собрав вещи, спешим на авто-вокзал. Фото на память, прощание с теми, кто остаётся...

Наутро наша небольшая группа волонтёров бу-дет в Москве, а дальше – по домам, в родные города: Нижний Новгород, Саров, Екатеринбург, Омск, Иркутск, Нерюнгри, Петропавловск-Камчатский... Такая вот гео-графия тех, кто встретился однажды в больнице Кали-нина и сразу стал своим...

Вернувшись домой, что ответим мы на стандарт-ный вопрос знакомых: «Ну как там, в Донецке, стреля-ют?»

Тот, для кого война – это что-то далёкое, о чём не хочется думать, сможет ли понять жителей Донбасса, для кого жизнь, подобная нашей, нынешней, закончи-лась в 2014-ом?

Они уже другие. Те, что мне встречаются на Дон-бассе, – другие. Они знают главное. Знают, что важно для жизни, Родины, планеты, а что менее ценно. Они знают и своей жизнью учат нас истинам, о которых мно-гие в суете и праздности просто забыли. Они знают, что всё можно пережить, но нельзя смириться с человеконе-навистничеством, с жестокостью.

Грань, к которой подошло человечество, тонка. Будущее – за такими людьми, как там, на юге нашей Ро-дины, – в Новороссии. Потому что они поняли смысл своей жизни. И этот смысл – настоящий. Для всего чело-вечества настоящий.









*Груз «200» – так обозначают транспортировку тел погибших.
**Соледар – освобождён войсками РФ после оже-сточённых боёв в 2023 году.
***На СВО артиллеристы используют новую ко-манду для залпового огня, которая звучит как «три-ста-тридцать-три». Хотя предписано командовать: «Батарея, залпом, огонь», в армии, в реактивной ар-тиллерии, прижилась именно цифровая команда «333».