Первый деревенский год

     Когда грузовик остановился, и мама с Аллочкой выбрались из кабины, первое, что попалось на глаза, – небольшое здание с высоким крыльцом. «Сель-по», – прочла по слогам Аллочка. Она совсем недавно научилась складывать буквы в слоги, а слоги в слова, и радовалась, когда удавалось сложить знакомое слово. Это слово было незнакомым, а значит, непонятным. Мама заметно волнуется, поэтому у неё спрашивать, наверно, не нужно. «Потом спрошу», – решила Аллочка, тем более, что они уже шагали к самому большому из всех зданию, выкрашенному в белый цвет. Над огромными деревянными воротами было написано «Боль-ни-ца». А это – знакомое слово.
     На улице было холодновато. Когда ехали по очень длинной и неровной дороге, прямо по земле, кое-где белели полоски снега. Вот в Ташкенте, где Аллочка родилась и росла до трёх с половиной лет, снега почти не было. Он если и выпадал, то один или два раза в год вечером, и на следующее утро весь таял. А здесь лежал днём, да и земля была очень твёрдая, как каменная.
     Большая заячья шуба до пят сильно затрудняла движение, но Аллочка не жаловалась. Мама эту шубу принесла в комнату матери и ребёнка при железнодорожном вокзале после того, как надолго уходила, как она объяснила потом воспитательнице – в «обком комсомола», за «направлением» и «подъёмными». Слова были незнакомые, но Аллочка не просила пояснить, она торопилась рассказать, что видела из окна настоящего медведя, которого вели на цепях двое взрослых мужчин.               
Так вышло, что только воспитательница посадила её на подоконник, чтобы можно было увидеть, когда мама придёт, и как раз через площадь к вокзалу вели этого медведя. Он был в какой-то маске, которая называется «намордник», так сказала воспитательница, вокруг бегали несколько мальчишек, а взрослые ругались и не разрешали к медведю приближаться.
     Мама сказала, что нужно торопиться, чтобы успеть дотемна доехать, и что там будет холодно, поэтому надо надеть меховую шубу и меховую шапку, и что это из зайчика. Аллочка заволновалась: почему из зайчика, что с ним случилось, но мама сказала, что он отдал свою шубку, чтобы детям было тепло. И Аллочка успокоилась.
     В помещении было жарко, мама посадила её на большой чёрный кожаный диван, расстегнула шубу и сняла шапку. Велела сидеть тихо и никуда не уходить, а сама зашла в комнату, на двери которой висела табличка «Глав-ный врач».
     Через некоторое время Аллочка почувствовала, что её тормошат, открыла глаза и увидела улыбающихся людей: молодых и совсем старых женщин и одного мужчину. Тормошила мама, она уже застегнула шубу и завязала верёвочки у шапки. «Всё, едем, доча», – сказала она весело. «Куда», – спросила сонно Аллочка. «В дом», – ответила мама.
     В Ташкенте «дом» – это большущая комната с круглой, как бочка, чёрной печкой у стены. У печки было имя – «голландка». Справа и слева были такие же комнаты, но там жили другие люди.
     Здесь дом был небольшой, деревянный, с высоким крыльцом, маленькой пристройкой, мама потом сказала, что это «сени», и одной комнатой с двумя кроватями по разным стенам и столом посередине. Левую часть комнаты занимала квадратная печка, вдоль которой стояла скамейка во всю длину, а на ней – деревянное ведро с незнакомым названием «квашня». В этом ведре бабушка потом будет замешивать тесто, чтобы печь хлеб, с запахом которого так приятно просыпаться.
     За тоненькой, из дощечек, перегородкой, вдоль которой и стояла одна из кроватей, пряталось небольшое помещение со столом и навесным шкафчиком: кухня. Там же у печки была самая настоящая дверь, только железная и сверху круглая, не очень большая и высоко, только на цыпочках можно было ее всю увидеть.
     Вещи из грузовика сложили посреди комнаты. Их оказалось много. Лично Аллочкиных тоже достаточно: одежда, игрушки, книги, матрасик, на котором она спала в поезде, а еще коробка с елочными игрушками, мамин патефон и огромная стопка пластинок.
     В доме было тепло, печка тоже была тёплой. Как потом выяснилось, это постаралась хозяйка усадьбы – баба Пея, а сам этот дом почему-то назывался «дом геологов».
     Первые дни были грустные. Мама запирала дверь на ключ и отдавала его бабе Пее, оставляла еду и молоко, давала задание на день – Аллочка училась писать по самодельной прописи из тетрадки «в три косых». Мама писала в тетради на каждой строчке по два-три крючочка, овальчика или несколько палочек, а Аллочка дописывала строчку до конца.
     Ручка с металлическим пёрышком не хотела слушаться и всё норовила вильнуть в сторону, пёрышко цеплялось за бумагу и брызгало, а капля из чернильницы, если поспешишь, падала прямо на тетрадь. Аллочка переживала эти писательские горести со слезами. Потом успокаивалась, вытирала платочком слёзы и начинала «стараться». Мама была очень строгой учительницей и за кляксы ставила двойки.
     В три с половиной года не очень-то интересно играть в школу. Но мама не хотела, чтобы девочка отстала «в глуши» от ровесников.
     Вообще, так получилось, что Аллочка родилась шестимесячной. Мама, как человек деятельный, испугавшись, что ребёнок будет медленно развиваться, начала это развитие чуть ли не с пелёнок, по крайней мере, почти первыми игрушками были кубики с буквами. Алфавит она знала уже к двум годам, и удивила дедушку Мороза в полтора года: когда после рассказанного стишка он спросил, как её зовут, она важно назвала имя, отчество и фамилию.
     А этот дурацкий рыбий жир, «чтобы не было рахита»! Каждый день столовая ложка перед обедом! Вот и сейчас, придёт баба Пея, чтобы растопить печку и разогреть еду, и нальёт его в ложку. Правда, мудрая добрая старушка предложила заедать «полезное лекарство» ломтиком лука с солью, и это было ещё куда ни шло.
Ещё баба Пея принесёт хлеб, который испекла утром, самый вкусный на свете хлеб – душистый, тёмный и с хрустящей корочкой!
     Через какое-то время баба Пея забунтовала против того, чтобы «держать дитё взаперти». Мама пропадала на работе с утра и допоздна без всяких выходных, а ребёнок всё же должен дышать свежим воздухом.
     Кстати, «сельпо» оказалось маленьким магазином, в котором продаётся всё подряд: и сахар, и конфеты, и гвозди, и одежда, и керосин. Керосин был нужен для специальной лампы под потолком. Она была в виде кукольной кастрюльки, с длинным стеклянным абажуром с дырочкой сверху, через которую выходил дым от пламени. А само пламя горело на кончике плоского фитиля, который выглядывал из зубастой железной пасти на крышке кастрюльки, остальная часть этого фитиля плавала в керосине.               
     Лампу зажигали, когда электрическая лампочка начинала мигать, а потом и вовсе гасла. Сбоку торчала небольшая палочка с наконечником, которая двигала фитиль, и с которой, наверно, справилась бы и Аллочка, если бы ей разрешили…
Иногда они ночевали в больнице, это когда мама дежурила в ночь. Спала Аллочка на том же кожаном чёрном диване, что и в первый день.
     Постепенно мама перестала бояться выпускать её из дома, и Аллочка начала осваивать двор. И даже побывала в гостях у бабы Пеи.
    Дом оказался ещё меньше, чем у них, и большую часть комнаты занимало сооружение, на котором баба Пея мастерила длинные коврики. В большой корзинке, баба Пея называла её «лукошко», лежали свернутые в клубок тряпочные полоски разного цвета, в основном, серые разных оттенков. А на «сооружении» были натянуты толстые нитки, как струны, очень много в ряд, Аллочка ещё не умела до стольки считать.
     Баба Пея приподнимала брусок, к которому часть из них была прикреплена, и все нитки сразу делились на две части: ту, которая осталась внизу, и ту, что поднялась; протягивала возле уголка, где они соединялись, полоску, намотанную на плоскую дощечку, шириной в ладошку и длиной в две ладошки, опускала этот брусок и поднимала тот, что раньше был внизу. Полоска крепко прижималась нитками. Огромной деревянной расчёской ее ещё плотнее прижимали к уже готовой части коврика. Нитки снова делились на две части, полосочка снова ложилась между ними, и так до конца работы. Когда клубок заканчивался, баба Пея пришивала к нему следующий и снова наматывала на дощечку.               
     Работала она быстро, бруски мелькали, педаль, тоже деревянный брусок, только побольше, под её ногой двигалась почти так же, как у швейной машинки, на которой шила Аллочкина бабушка. Зрелище было завораживающее. Коврик выползал, как живой, и его надо было периодически сворачивать.
     Несколько раз мама приходила на время обеда, когда было возможно, и они за ручку ходили потом или к ней на работу, или в библиотеку за детскими книжками. Аллочка  стала активно читать, и даже без слогов прочла свою первую книжку – «Серебряное копытце».      
     Через какое-то время в библиотеку можно было ходить уже без мамы, дорога была освоена, да и женщина – почти бабушка – библиотекарь перестала удивляться, что приезжая девочка так быстро читает, и просто молча шла к полкам и несла очередную стопку тоненьких книжек разного размера.
     Нельзя сказать, чтобы дома Аллочке нечем было заняться. Можно было поиграть с игрушками, которых было достаточно: резиновые слоник и уточка, кубики, из которых можно построить стол и кресло, или ещё что-нибудь, посудка, металлическая кукольная кроватка с матрасиком. Правда, кукла Наташа в нее не входила, а клоун Петрушка входил.               
     Наташу подарили провожавшие маму и Аллочку родные, она тогда лежала в картонной коробке и пахла очень необычно. Ручки по локоть и ножки по колено были такими же розовыми и блестящими, как личико и шея, а всё остальное – тряпочное, но не такое мягкое, как у Петрушки, а очень даже твёрдое и немножко неровное, мама сказала, что там опилки. У Наташи было красивое платье, сзади на пуговочке, которое можно снимать.
     Но на улице было необычно. Всё не так, к чему привыкла Аллочка в Ташкенте. Во-первых, везде много травы. И близко нет никаких домов, только поодаль. Когда они ходили с мамой в больницу, встречались даже разные люди. Но их было немного, а детей и того меньше. Аллочка спросила у мамы: «А что, дети здесь не живут?». Мама ответила, что, конечно, живут, только играют у себя во дворе или дома.
     Однажды она завернула за угол их дома и увидела тропинку среди травы. Во всех сказках было написано, что тропинка ведёт к приключениям, и Аллочка решила вечером спросить у мамы, к каким приключениям ведёт эта. Вдруг она увидела валяющийся на земле огурец и очень удивилась, откуда он взялся, ведь огурцы продаются на базаре, а здесь близко никаких базаров нет. Аллочка подняла его, чтобы отнести бабе Пее, но огурец вдруг оторвался от растения. Стало понятно, что она сделала что-то не то. На всякий случай положила обратно и тихонечко вернулась во двор. Вечером призналась маме, и та посоветовала рассказать бабе Пее, что это было нечаянно и показать, где на земле лежит этот огурец.
     Баба Пея ругать не стала, а только вымыла его, разрезала на половинки, посолила и положила на горбушку – себе и Аллочке. Этот-то огурец был намного вкуснее ташкентского.
     На улице постепенно становилось теплее, и Аллочка гуляла уже не в трикотажном костюмчике и ботинках, а в платье и сандаликах.      
     Однажды к ним в ворота заглянул какой-то мальчишка, из любопытства. Это был знакомый бабы Пеи Вовка. Аллочке захотелось показать ему свои игрушки, и они с бабой Пеей пошли в дом. Вовка оказался спокойным мальчиком, не шалил, только как-то странно смотрел на игрушки, как будто никогда таких не видел. А куклу Наташу даже потрогал за ручку.
    Потом-то Аллочка догадалась, что он и правда никогда не видел кукол, потому что, когда они подружились, и она пришла уже в гости к нему в дом, обнаружила, что у Вовкиной младшей сестренки вместо куклы – полено, которым топят печку, только с одной стороны повязанное платком, как будто голова, а остальная часть завернута другим платком, как пеленка.               
     В доме у Вовки не было сооружения для ковриков, зато была маслобойка - такая высокая и узкая деревянная ваза с крышкой. Только в крышке была дырка, и из неё торчала палка. В вазу наливали сметану, а потом толкали палку вверх и вниз, чтобы получилось масло. Вовкина мама сказала, что это долгая работа.
     Зато новость о настоящей кукле у приезжей девочки заставила даже больших девочек познакомиться с Аллочкой, чтобы посмотреть и, может быть, потрогать Наташу.
     Аллочка теперь выходила на улицу за ворота, там была вкопана скамейка, которую баба Пея называла «лавочка». И обязательно с Наташей. Почти сразу кто-нибудь подходил, в основном, девочки и редко Вовка, другие мальчики пробегали иногда мимо, но только косились в Аллочкину сторону.
     Постепенно ее стали приглашать что-то делать вместе. Баба Пея не возражала, а мама наказывала «далеко не уходить».
     Ну как понять, далеко ли место, где было много разных металлических машин? С огромными рулями и сидениями на пружинах, на которых так весело подпрыгивать. Было чуть-чуть похоже на карусели и каталки в парке на Комсомольском озере в Ташкенте, по которым Аллочка немножко скучала.               
     Или когда ее спросили, «пойдешь с нами по ягоду?», это же было неясно, далеко или нет. А оказалось, что, наверно, далеко, и мама не разрешила бы. Потому что вначале шли по тропинке между огородами, потом перешли через дорогу, потом шли по лесу, пока не попали на большую поляну.
     Ягода росла у самой земли и была необыкновенно вкусная, хотя смешно называлась: клубника. Аллочке дали железную кружку, чтобы складывать ягоды. Было весело, ребята громко разговаривали. Но вдруг замолчали. Аллочка подняла голову и обнаружила, что на поляне никого нет, кроме нее и большой собаки неподалеку от кустов. Собака строго посмотрела, как будто это ее ягоды без спросу тут едят, прыгнула в кусты и исчезла.
     Медленно и тихо вернулись дети. И кто-то спросил: а ты что, волков не боишься? Аллочка не сразу поняла, о каких волках речь, но потом пожалела, что хорошенько не рассмотрела волка, это ведь был он?
     Поближе с волками пришлось познакомиться уже зимой. Окна в доме, где они с мамой и приехавшей к ним в начале зимы бабушкой жили, закрывались деревянными дверками – «ставнями». В этих ставнях дощечки прилегали неплотно, и сквозь них немного было видно бабы Пеин огород под снегом. Волки приходили выть почти под самые окна. Их сквозь щели было видно очень хорошо. Не очень страшно, но как-то неприятно.               
     А еще они пытались стащить поросеночка, которого мама с бабушкой завели. Он сначала жил в доме за таким заборчиком у печки, а потом немножко вырос и его переселили в сарай. Вот из сарая-то волки и захотели его украсть.
Поросенок очень сильно визжал, все услышали, волков прогнали, но поросеночек все же погиб, и его надо было сразу разрезать «на мясо».   
     Аллочке какой-то мужчина, который участвовал в этом разрезании, даже шарик надул из мочевого пузыря. Шарик сначала был мягким, потом стал жестким, а что такое мочевой пузырь Аллочка не совсем поняла, просто пленка какая-то.
     Зима принесла много нового. Во-первых, Аллочку угостили сырчиками – это такое маленькое творожное мороженое. Потом мама начала покупать у соседей замороженное молоко. Оно было похоже на ледяной торт с деревянной палочкой в центре. Самое вкусное было сверху – желтоватого цвета. И само молоко с привкусом деревянной палочки тоже очень нравилось Аллочке. Потом были каралики – такие бублики из темной муки, немножко сладкие. И пельмени – самая вкусная на свете еда! Наверно, здесь вообще не было белой муки, все называли эту – серая, но всё равно, вся новая еда была необычайно вкусной.
     Случились и неприятности. Бабушка привезла Аллочке валенки. У самой бабушки тоже были валенки, но ещё и чёсанки – валенки потоньше, серого цвета, в них бабушка ходила дома.
     Однажды Аллочка взяла свои чёрные валеночки, чтобы надеть на улицу, а на них с головы вдруг спрыгнуло что-то серое маленькое и быстрое. "Червяк, червяк", – немного испугалась она. Подошедшая мама выяснила, что это никакой не червяк. Оказывается, в волосах поселились крошечные животные – вши, от которых нужно срочно избавляться. Косички расплели, прочесали особенной расчёской с очень маленькими зубчиками, а потом промазали волосы керосином и закутали в платок. Немного щипало, но Аллочка терпела.
     А через несколько дней после этого лечения пришла новая напасть – лицо, руки и даже кожа под волосами покрылись маленькими красными прыщиками. "Ветрянка", - грустно сказала мама. На этот раз косички пришлось отстричь и вообще все волосы укоротить, потому что прыщики надо было смазывать зелёнкой. Из зеркала на Аллочку смотрел какой-то мальчик в зелёных пятнах на лице и голове.      
     Весна началась тоже не очень удачно. Сначала на охоте нечаянно застрелили Вовкиного соседа – молодого веселого дяденьку. Он хотел пошутить, вывернул наизнанку тулуп, выскочил из кустов и замемекал. Кто-то и выстрелил. Мама очень переживала, что не удалось этого шутника спасти, несмотря на то, что она ему свою кровь отдала.
     Потом сгорел дом одной не очень приятной девочки. Это она обычно не пускала Аллочку в игру, если на ней новые ботиночки. Приходилось возвращаться домой и надевать старенькие, а они были уже маловаты...
     Новый дом построили очень быстро. Просто собралось много людей. Аллочка даже не догадывалась, что столько народу здесь живет. Все что-то делали: кто строгал, кто пилил бревна, кто носил, кто укладывал. Дом вырос как волшебный. После прямо во дворе появился длинный-длинный стол, на него поставили много еды, и все работники за ним поместились. Мама сказала, это хозяева так поблагодарили строителей.
     А когда совсем растаял снег, у Наташи потерялась ножка. Она была привязана к тряпичной части очень толстой ниткой. Вот нитка и развязалась.               
     Когда Аллочка обнаружила пропажу, то сначала растерялась, потом расстроилась и даже заплакала. Нигде рядом ножки не оказалось, и Аллочка с громким плачем побежала за помощью. Бежать было прилично, в этот раз она с Наташей ушла почти на речку, за что от бабушки влетит отдельно, да и вряд ли бабушка пойдет искать, еще и маме наябедничает.
     Вдруг она чуть не уткнулась в незнакомого мужчину с двумя ведрами в одной руке.
– Чего плачем?
– Ножку потеряла.
– Да вроде обе ножки на месте, – как-то весело отреагировал дяденька на Аллочкино горе.
– Вот, – показала она одноножку Наташу.
– Где вы гуляли, давай, пойдем, поищем.
     Аллочка обрадовалась, поспешила вприпрыжку назад. Они осмотрели тропинку, траву и кустики рядом. Розовую потерю обнаружили почти одновременно. Аллочка вежливо поблагодарила помощника и помчалась домой, поглядывая, не развязались ли вторая ножка.
     Дома бабушка привязала ножку тоже толстой ниткой, которую она называла «суровой», хоть другого цвета, но крепко.
     А по деревне потом долго еще дразнились: «Ножку потеряла, ножку потеряла». Наверно, дяденька рассказал.